Глава 13. Тени за столом

Токио. Обычный ресторанчик. Вечер.

Солнце клонилось к горизонту, окрашивая улицы Токио в тёплые оттенки оранжевого и розового. Небольшой ресторанчик, зажатый между двумя серыми зданиями, казался уютным уголком в суете мегаполиса. Его вывеска, слегка выцветшая от времени, гласила "У Хару" мелкими красными иероглифами, а из открытых окон доносился слабый аромат жареного мяса и соевого соуса. Внутри помещение было скромным, но тёплым: деревянные столы, покрытые потёртыми скатертями, низкие стулья с мягкими подушками, бумажные фонарики, висящие под потолком и отбрасывающие мягкий свет. Посетителей было немного — пара офисных работников у окна, пожилая женщина с миской рамена в углу да несколько подростков, хихикающих над телефонами. Обстановка была расслабленной, никто не чувствовал ничего странного, и слабый гул разговоров смешивался с шипением плиты на кухне. За одним из столов в дальнем углу сидели трое. Человек и две фигуры, которых никто, кроме него, не видел. Официанты, разносившие еду, и посетители, поглощённые своими делами, замечали только его — высокого мужчину с длинными чёрными волосами, небрежно собранными в высокий пучок, из которого выбивались отдельные пряди, падающие на плечи. Его лицо было бледным, с тонкими, почти аристократическими чертами, а глаза — тёмными, с лёгким прищуром, излучающим спокойствие и мягкость. На лбу виднелся широкий шрам — неровный, грубо заживший, тянущийся от виска к виску, словно кто-то когда-то пытался раскроить ему череп. Он был одет в тёмно-синее кимоно с длинными рукавами, которые слегка колыхались, когда он двигал руками. На столе перед ним стояла чашка зелёного чая, к которой он то и дело прикладывался, его движения были плавными, почти изящными. Его улыбка, лёгкая и доброжелательная, казалась искренней, а голос — мягким и вежливым, когда он обращался к невидимым собеседникам. Но за этой маской таилась тьма — холодный, расчётливый разум, манипулятор, чья доброта была лишь инструментом. Рядом с ним, видимый только ему, сидело существо, чья внешность резко контрастировала с уютом ресторана. Его тело было массивным, покрытым грубой, серо-зелёной корой, напоминающей древесную, с трещинами, из которых торчали тонкие веточки, словно оно было вырвано из земли и оживлено. Лицо — если это можно было так назвать — закрывала маска из коры, гладкая и без глаз, с единственным отверстием, откуда доносился низкий, гулкий голос. Руки, длинные и узловатые, заканчивались пальцами, похожими на корни, которые шевелились, как живые, когда оно жестикулировало. На плече росла шишка, из которой торчали мелкие цветы, испускающие слабый аромат, едва уловимый среди запахов еды. Оно сидело спокойно, скрестив ноги под столом, его движения были медленными, почти грациозными, как у дерева, качающегося на ветру. Напротив него расположилось ещё одно существо, чья внешность была куда более пугающей. Его тело было компактным, но мощным, покрытым серой, блестящей кожей, похожей на обсидиан, с красными прожилками, пульсирующими, как лава под коркой. Голова напоминала вулкан — плоская, с единственным огромным глазом, налитым кровью и испускающим слабое свечение. Из-под кожи на шее пробивались тонкие струйки дыма, как будто внутри него тлел огонь. Руки были короткими, но мускулистыми, с когтями, которые царапали столешницу, оставляя мелкие борозды. Оно сидело сгорбившись, его голос был хриплым, резким, с ноткой раздражения, которое нарастало с каждой минутой. Человек с длинными волосами и шрамом на лбу отпил чай, его улыбка оставалась мягкой, когда он заговорил: — Всё идёт по плану. Они ищут, но не найдут. Мы дали им достаточно, чтобы занять их мысли, не больше. Существо с корой наклонило голову, его голос был низким, как шорох листвы. — Ты уверен, что этого хватит? Они не так просты, как кажутся. Особенно тот, с белыми волосами. Человек кивнул, его пальцы легли на край чашки, поглаживая её с лёгкой задумчивостью. — О, я знаю. Но он слишком самоуверен. Это его слабость. А те двое… они пока не понимают, с чем столкнулись. Существо с вулканической головой фыркнуло, дым вырвался из его шеи гуще, а глаз сузился от злости. — Мне надоело ждать! — прорычало оно, его голос стал громче, резче. — Мы могли бы раздавить их прямо сейчас! Зачем эти игры? Человек с улыбкой поднял взгляд, его тон оставался вежливым, но в нём мелькнула сталь. — Терпение. Сила — не в спешке. Мы выманим их, когда придёт время. Но существо с вулканом не унималось. Оно стукнуло кулаком по столу, от чего чашки задребезжали, а его когти оставили глубокие царапины на дереве. — Терпение?! Я сыт по горло твоими планами! — прорычало оно, и в этот момент воздух вокруг него задрожал от жара. Двое официантов — молодые парни в чёрных фартуках, разносившие подносы с едой, — проходили мимо их стола. Они не видели ни кору, ни вулкан, только человека с длинными волосами, который вежливо кивнул им, улыбнувшись. Но в следующую секунду их тела вспыхнули. Пламя возникло из ниоткуда, яркое, оранжево-красное, с чёрными языками дыма. Оно охватило их мгновенно — кожа обуглилась, волосы сгорели в секунду, а крики заглушились треском огня. Их тела рухнули на пол, превратившись в чёрные, дымящиеся кучи пепла, от которых шёл едкий запах горелой плоти. Подносы с едой упали рядом, миски раскололись, а суп растёкся по полу, смешиваясь с угольками. Посетители замерли, их лица побледнели, а затем раздались крики. Кто-то вскочил, опрокидывая стулья, кто-то бросился к выходу, но человек с длинными волосами лишь вздохнул, его улыбка стала чуть шире. Он поднял руку, жестом успокаивая невидимых собеседников, и мягко сказал: — Тише, тише. Не стоит привлекать лишнее внимание. Существо с корой наклонило голову, его голос оставался спокойным. — Ты слишком вспыльчив. Это может всё испортить. Вулканическое существо фыркнуло, дым валил из его шеи гуще, но оно откинулось назад, скрестив руки. — Пусть только попадутся мне, — прорычало оно. — Я их сожгу. Человек со шрамом отпил ещё чая, его взгляд скользнул по хаосу в ресторане — бегущим людям, опрокинутым столам, лужам супа и пеплу на полу. Его улыбка не дрогнула, а голос оставался мягким, почти ласковым. — Они попадутся. Скоро. А пока… наслаждайтесь моментом. Он поставил чашку на стол, его пальцы сложились в вежливый жест, но глаза — тёмные, глубокие, как бездна — выдавали холодную жестокость, скрытую за маской доброты. Ресторан опустел, оставив их в тишине, нарушаемой лишь треском углей на полу.

Токио. Кинотеатр "Кинема". Вечер.

Сумерки опустились на Токио, укутывая город в мягкий полумрак, пронизанный светом неоновых вывесок и фонарей. Кинотеатр "Кинема" стоял на тихой улице, его фасад был старомодным, с потёртой вывеской, где буквы слегка мигали от изношенных ламп. Внутри зал гудел приглушённым шумом — шорох попкорна, скрип кресел, редкие смешки зрителей, погружённых в мерцающий свет экрана. Воздух был пропитан запахом жареной кукурузы и слабым ароматом старой обивки сидений, а свет проектора отбрасывал на стены танцующие тени, сливающиеся с кадрами фильма — какого-то боевика с громкими взрывами и криками. Дзюнпей Ёсино сидел в середине зала, его худощавое тело утопало в мягком кресле. Его тёмные волосы, слегка растрёпанные, падали на лоб, закрывая один глаз, а второй — серый, усталый — смотрел на экран без особого интереса. Он был одет в простую чёрную футболку и потёртые джинсы, на коленях лежала маленькая коробка попкорна, к которой он едва притрагивался. Его лицо, бледное и осунувшееся, носило следы привычной апатии, но в глубине глаз тлела искра — смесь тоски и сдержанного гнева, что копилась годами. Его внимание отвлеклось от фильма, когда в первом ряду послышался шум. Три фигуры, освещённые слабым светом экрана, хихикали и болтали, не обращая внимания на раздражённые взгляды вокруг. Дзюнпей напрягся, его пальцы сжали коробку сильнее, когда он узнал их — троих парней из своей школы. Высокий, с короткими светлыми волосами и насмешливой ухмылкой, второй — коренастый, с густыми бровями и громким голосом, третий — тощий, с очками, съехавшими на кончик носа. Их лица вспыхнули в его памяти, как старые шрамы, вскрытые заново — те самые, кто издевался над ним в прошлом, чьи насмешки и тычки оставили следы не только на теле, но и в душе. Их непрекращающаяся болтовня резала слух, заглушая звуки фильма, и Дзюнпей почувствовал, как в груди закипает раздражение, сжимая горло, как удавка. Он попытался сосредоточиться на экране, но тени трёх фигур впереди плясали в его глазах, как призраки прошлого. И вдруг зал прорезала волна холода — невидимая, но осязаемая, словно ветер из открытой могилы. Дзюнпей моргнул, его взгляд метнулся в сторону, и он увидел его. Мужчина стоял в проходе, видимый только ему. Его тело было стройным, но с какой-то неестественной грацией, будто кости под кожей двигались не так, как у людей. Волосы — длинные, серебристо-голубые, струились по плечам, как водопад из ртути, а лицо — бледное, с мягкими чертами — казалось почти кукольным. Всё его телыло покрыто шрамами, словно было сделано из кусков, как у Франкенштейна. Глаза, разноцветные — один голубой, другой серый — искрились весёлой жестокостью, а губы изгибались в лёгкой, игривой улыбке. Он был одет в тёмный плащ, рваный на краях, и его присутствие наполняло воздух чем-то тяжёлым, липким, как смола. Никто из зрителей не заметил его — они продолжали смотреть фильм, жевать попкорн, смеяться. Но Дзюнпей видел. Мужчина шагнул вперёд, его движения были плавными, почти танцующими. Он остановился у первого ряда, прямо за тремя парнями, и поднял руку. Его пальцы, длинные и тонкие, слегка шевельнулись, и в следующий миг головы троих студентов искривились. Кожа натянулась, кости хрустнули с влажным треском, лица смялись, как бумага в кулаке, глаза вылезли из орбит, а рты растянулись в неестественных гримасах ужаса. Кровь брызнула на сиденья, тёмная и густая, а их тела обмякли, рухнув в кресла, как сломанные куклы. Никто в зале не закричал — для всех остальных они просто умерли, без причины, без звука. Дзюнпей замер, его дыхание сбилось, а сердце заколотилось так громко, что заглушило шум фильма. Мужчина с серебряными волосами повернулся к нему, его улыбка стала шире, и он подмигнул, прежде чем раствориться в воздухе, как мираж. Дзюнпей вскочил, опрокинув попкорн, и бросился к выходу, его шаги гулко отдавались в пустом фойе. Он вылетел на улицу, холодный вечерний воздух ударил в лицо, но он заметил знакомую фигуру — тёмный плащ мелькнул за углом. Дзюнпей рванулся в погоню, его ноги стучали по асфальту, дыхание вырывалось облачками пара. Он догнал мужчину в узком переулке, где свет фонарей едва пробивался сквозь тьму. Тот стоял спиной, его голубые волосы сияли в полумраке, как лунный свет на воде. Дзюнпей остановился, его голос дрожал от смеси страха и ярости: — Это ты сделал? Ты убил их? Мужчина медленно повернулся, его разноцветные глаза блеснули, а улыбка стала почти ласковой. — А они были для тебя особенными? — спросил он, его голос был мягким, но с ядовитой насмешкой, что пробирала до костей. Дзюнпей сжал кулаки, его ногти впились в ладони. Перед глазами вспыхнули воспоминания — насмешки, удары, унижения, что он терпел от тех троих. Гнев захлестнул его, как волна, и он шагнул ближе, его голос сорвался на крик: — Можешь научить меня так же? Мужчина рассмеялся — тихо, мелодично, но этот смех был как звон разбитого стекла. Он наклонился чуть ближе, его глаза сузились, изучая Дзюнпэя, как редкий экспонат. — Идём, — сказал он, его тон стал приглашающим, почти дружелюбным. — Я покажу тебе кое-что интересное.

Канализация под Токио. Ночь.

Лабиринт канализационных туннелей встретил их сыростью и мраком. Вода капала с потолка, её эхо разносилось по бетонным стенам, покрытым плесенью и ржавыми потёками. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом гнили и сточных вод, а слабый свет фонарей, что мужчина с голубыми волосами нёс в руке, отбрасывал длинные, изломанные тени. Дзюнпей шёл за ним, его кроссовки хлюпали по лужам, а сердце всё ещё колотилось от смеси страха и возбуждения. Они остановились в широком помещении, где стены были увешаны рваными тряпками, а пол усеян странными предметами — кусками одежды, обрывками бумаг, мелкими костями. В центре стоял стол, грубо сколоченный из досок, а на нём лежали тела — человеческие, но изменённые. Одно было огромным, раздутым, как воздушный шар, с кожей, натянутой до предела, другое — сжатым, сморщенным, как высохший фрукт, с конечностями, скрученными в неестественных углах. Дзюнпей замер, его горло сжалось, но он заставил себя спросить: — Что ты за проклятый дух? Мужчина с голубыми волосами повернулся к нему, его улыбка стала шире, обнажая зубы, слишком белые для этого мрачного места. — Я? — переспросил он, его голос был лёгким, почти игривым. — Я рождён из ненависти людей друг к другу. Их злоба, их зависть, их страх — всё это дало мне жизнь. Он подошёл к столу, его пальцы скользнули по телу раздутого человека, и кожа под его рукой дрогнула, как живая. — Видишь это? — сказал он, его тон стал задумчивым, почти мечтательным. — Я хотел узнать, насколько большим может стать человек. А это, — он кивнул на сморщенное тело, — насколько маленьким. Интересно, правда? Дзюнпей отступил на шаг, его взгляд метался между телами и мужчиной. Страх боролся с чем-то тёмным внутри него — с жаждой силы, с желанием отомстить. Он сглотнул, его голос стал хриплым: — Ты… экспериментировал на них? Мужчина кивнул, его разноцветные глаза вспыхнули. — Конечно. Люди — такие хрупкие, но такие… гибкие. А ты, Дзюнпей, что бы ты сделал с этой силой? Дзюнпей не ответил, его кулаки сжались сильнее, а перед глазами снова встали лица тех троих из кинотеатра. Мужчина с голубыми волосами улыбнулся, словно прочитав его мысли, и махнул рукой, приглашая следовать дальше. Токио окутала ночь, и тени в канализации стали гуще, но для Дзюнпэя они уже не казались такими чужими. Что-то внутри него начало меняться, как трещина, что медленно расползается по стеклу, готовому вот-вот разлететься на осколки.

Токио. Жилой район. Ночь.

Ночь укутала Токио плотным покрывалом, усыпанным звёздами, что мерцали, как осколки льда на чёрном бархате. Улицы затихли, лишь редкие фонари отбрасывали круги света на асфальт, выхватывая из мрака силуэты домов — невысоких, с покатыми крышами и облупившейся краской. Ветер, холодный и колючий, гнал по тротуарам сухие листья, их шорох сливался с далёким гудением машин, растворяющимся в тишине спящего города. Воздух пах сыростью и дымом от чьего-то костра, оставленного тлеть где-то за углом. Дзюнпей Ёсино шёл домой, его шаги были медленными, почти нерешительными, будто он тянул время, не желая возвращаться в реальность. Его тёмные волосы прилипли ко лбу, влажные от ночной прохлады, а серая футболка, пропитанная запахом канализации, липла к худощавому телу. Глаза, серые и мутные, как осеннее небо перед дождём, смотрели в пустоту, но внутри них тлела искра — смесь страха, гнева и чего-то нового, что он ещё не мог назвать. Встреча в канализации оставила след, как яд, медленно растекающийся по венам, и образы искривлённых тел всё ещё мелькали перед ним, как кадры из кошмара. Он остановился у своего дома — небольшого здания с облупившейся белой штукатуркой и тёмными окнами, где свет не горел, кроме слабого отблеска на крыльце. На ступеньках сидел мужчина — высокий, с сутулой спиной и короткими, седеющими волосами, торчащими в разные стороны. Его школьный пиджак, мятый и запылённый, был расстёгнут, открывая рубашку с пятном от кофе на груди. Это был Сотомура, учитель Дзюнпэя, чьё лицо — круглое, с красными щеками и мелкими морщинами — сейчас выражало смесь усталости и раздражения. Он курил, дым от сигареты поднимался вверх тонкими спиралями, растворяясь в ночном воздухе. — Ёсино, — сказал он, его голос был хриплым, с ноткой недовольства, когда он заметил Дзюнпэя. — Где тебя носило? Твоя мать звонила мне, волновалась. Дзюнпей замер, его пальцы сжались в кулаки, а взгляд упёрся в учителя. Сотомура всегда раздражал его — своими нотациями, пустыми словами, фальшивой заботой, что сквозила в каждом жесте. Гнев, что копился внутри, вспыхнул, как искра в сухой траве, и Дзюнпей почувствовал, как что-то тёмное шевельнулось в нём — сила, что дремала после встречи с тем мужчиной в канализации. Он сделал шаг вперёд, его рука дрогнула, готовясь призвать это *нечто*, но в этот момент улицу прорезал голос: — Эй, Дзюнпей! Юдзи Итадори вынырнул из тени, его фигура осветилась светом фонаря. Его розовые волосы торчали во все стороны, как всегда, а школьная форма — слегка помятая, но чистая — сидела на нём небрежно, с расстёгнутым воротником. Его глаза, тёмные и живые, блестели от энергии, а широкая улыбка, простая и искренняя, контрастировала с мраком ночи. Он шёл быстро, почти подпрыгивая, и махнул рукой, будто не заметил напряжения в воздухе. Сотомура повернулся, его брови нахмурились. — Итадори? Что ты тут делаешь? Юдзи остановился, почесав затылок с лёгким смешком. — Да вот, шёл мимо, решил заглянуть к другу! А вы, сенсей, чего тут сидите? Ночь же холодная! Сотомура фыркнул, затушив сигарету о ступеньку. Он поднялся, его движения были тяжёлыми, как у человека, уставшего от всего на свете. — Ладно, Ёсино, скажи матери, что я заходил, — буркнул он, бросив на Юдзи косой взгляд, и побрёл прочь, его шаги затихли в темноте. Дзюнпей выдохнул, его рука опустилась, а сила, что едва не вырвалась наружу, отступила, как волна, отхлынувшая от берега. Юдзи подошёл ближе, его улыбка не дрогнула. — Ну что, прогуляемся? — спросил он, его голос был лёгким, но в нём чувствовалась тёплая настойчивость. Они двинулись вдоль улицы, их шаги шуршали по асфальту, пока не дошли до русла реки. Вода текла медленно, отражая звёзды и редкие огни города, её поверхность дрожала от слабого ветра, что гнал мелкие волны к берегу. Камни вдоль кромки блестели от влаги, а воздух здесь был чище, с лёгким привкусом земли и травы. Юдзи присел на большой валун, скрестив ноги, и посмотрел на Дзюнпэя, который остался стоять, глядя в воду. — Слушай, — начал Юдзи, его тон стал чуть серьёзнее, — что там в кинотеатре было? Я слышал, что-то странное случилось. Дзюнпей напрягся, его пальцы сжали край футболки. Он вспомнил искривлённые головы, кровь на сиденьях, улыбку того мужчины с голубыми волосами, но слова застряли в горле. Вместо правды он покачал головой, его голос был тихим, почти безжизненным: — Ничего особенного. Я… не заметил. Проклятья я только недавно начал видеть. Юдзи кивнул, не настаивая, и его улыбка вернулась, смягчая напряжение. — Ладно, проехали. Какой фильм смотрел? Дзюнпей моргнул, удивлённый сменой темы, но ответил: — "Человек-червь 3". Юдзи хлопнул себя по колену, его глаза загорелись. — Серьёзно? Обожаю эту серию! Особенно вторую часть, где он сражается с тем слизняком! Дзюнпей невольно улыбнулся — слабо, почти незаметно, но это была первая искренняя эмоция за весь вечер. — Да, вторая крутая. Но третья тоже ничего… спецэффекты нормальные. Они продолжали болтать о фильмах, их голоса плыли над рекой, как тихая мелодия, смывающая мрак. В какой-то момент к ним подошла женщина — невысокая, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, и тёплыми карими глазами. Её лицо, чуть тронутое морщинами, излучало мягкость, а в руках она держала сумку с продуктами. Это была Наги, мать Дзюнпэя. — Дзюнпей, ты где пропадал? — спросила она, её голос был ласковым, но с ноткой беспокойства. Заметив Юдзи, она улыбнулась шире. — А это кто? — Это Юдзи, — сказал Дзюнпей, его тон смягчился. — Мы… просто болтали. Наги кивнула, её взгляд скользнул по Юдзи с добродушным интересом. — Тогда заходи на ужин, Юдзи. У нас сегодня карри, хватит на всех. Юдзи просиял, вскочив с камня. — Карри? Я в деле! Спасибо, тётя!

Дом Ёсино. Ночь.

Кухня в доме Дзюнпэя была маленькой, но уютной. Стены, выкрашенные в тёплый жёлтый цвет, отражали свет лампы над столом, а запах карри — острый, с нотками специй и томатов — наполнял воздух. Тарелки с дымящейся едой стояли перед Юдзи и Дзюнпэем, пока Наги, закончив убирать со стола, устроилась на диване в гостиной с чашкой чая. Её веки вскоре отяжелели, и она задремала, её дыхание стало ровным, а чашка осталась в руках, слегка накренившись. Дзюнпей посмотрел на неё, а затем перевёл взгляд на Юдзи, который доедал карри с аппетитом ребёнка. — Какая у тебя мать? — спросил он тихо, почти шёпотом. Юдзи замер, ложка остановилась на полпути ко рту. Он пожал плечами, его улыбка стала чуть грустнее, но осталась искренней. — Не знаю. Никогда её не видел. Отца смутно помню… Он был какой-то суровый, но нормальный, наверное. Дзюнпей кивнул, его пальцы забарабанили по столу. Тишина повисла между ними, тяжёлая, но не неловкая, пока он не заговорил снова: — А если бы тебе пришлось убить человека? Как злому колдуну? Юдзи опустил ложку, его взгляд стал серьёзным, почти пронзительным. Он наклонился ближе, его голос понизился, но был твёрд, как камень: — Я бы не стал. Убить человека — это переступить черту. Как только ты это сделаешь, жизнь теряет смысл. Ты перестаёшь понимать, что важно, а что нет. Даже тех, кем дорожишь, можешь не распознать потом. Дзюнпей замер, его глаза расширились, а слова Юдзи упали в его душу, как камни в глубокий колодец, вызывая круги на воде. Юдзи поднялся, хлопнув его по плечу с лёгкой улыбкой. — Спасибо за ужин. Пойду, а то поздно уже. Увидимся! Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и Дзюнпей остался один. Он смотрел в пустую тарелку, его мысли кружились, как листья на ветру. Он верил, что у людей нет сердца — так было проще оправдать свою боль, свою ненависть. Но слова Юдзи, его простая, непреклонная вера в жизнь, пробили трещину в этой броне. Убить кого-то означало бы запятнать себя, свою душу, и он вдруг понял, что не сможет этого сделать. Не сейчас. Ночь за окном стала гуще, а тени в доме — длиннее. Дзюнпей сидел в тишине, его взгляд упал на спящую мать, и в груди шевельнулось что-то тёплое, но хрупкое, как первый луч солнца перед бурей.

Токио. Жилой район. Ночь.

Ночь укутала Токио плотным покрывалом, усыпанным звёздами, что мерцали, как осколки льда на чёрном бархате. Улицы затихли, лишь редкие фонари отбрасывали круги света на асфальт, выхватывая из мрака силуэты домов — невысоких, с покатыми крышами и облупившейся краской. Ветер, холодный и колючий, гнал по тротуарам сухие листья, их шорох сливался с далёким гудением машин, растворяющимся в тишине спящего города. Воздух пах сыростью и дымом от чьего-то костра, оставленного тлеть где-то за углом. Дзюнпей Ёсино шёл домой, его шаги были медленными, почти нерешительными, будто он тянул время, не желая возвращаться в реальность. Его тёмные волосы прилипли ко лбу, влажные от ночной прохлады, а серая футболка, пропитанная запахом канализации, липла к худощавому телу. Глаза, серые и мутные, как осеннее небо перед дождём, смотрели в пустоту, но внутри них тлела искра — смесь страха, гнева и чего-то нового, что он ещё не мог назвать. Встреча в канализации оставила след, как яд, медленно растекающийся по венам, и образы искривлённых тел всё ещё мелькали перед ним, как кадры из кошмара. Он остановился у своего дома — небольшого здания с облупившейся белой штукатуркой и тёмными окнами, где свет не горел, кроме слабого отблеска на крыльце. На ступеньках сидел мужчина — высокий, с сутулой спиной и короткими, седеющими волосами, торчащими в разные стороны. Его школьный пиджак, мятый и запылённый, был расстёгнут, открывая рубашку с пятном от кофе на груди. Это был Сотомура, учитель Дзюнпэя, чьё лицо — круглое, с красными щеками и мелкими морщинами — сейчас выражало смесь усталости и раздражения. Он курил, дым от сигареты поднимался вверх тонкими спиралями, растворяясь в ночном воздухе. — Ёсино, — сказал он, его голос был хриплым, с ноткой недовольства, когда он заметил Дзюнпэя. — Где тебя носило? Твоя мать звонила мне, волновалась. Дзюнпей замер, его пальцы сжались в кулаки, а взгляд упёрся в учителя. Сотомура всегда раздражал его — своими нотациями, пустыми словами, фальшивой заботой, что сквозила в каждом жесте. Гнев, что копился внутри, вспыхнул, как искра в сухой траве, и Дзюнпей почувствовал, как что-то тёмное шевельнулось в нём — сила, что дремала после встречи с тем мужчиной в канализации. Он сделал шаг вперёд, его рука дрогнула, готовясь призвать это *нечто*, но в этот момент улицу прорезал голос: — Эй, Дзюнпей! Юдзи Итадори вынырнул из тени, его фигура осветилась светом фонаря. Его розовые волосы торчали во все стороны, как всегда, а школьная форма — слегка помятая, но чистая — сидела на нём небрежно, с расстёгнутым воротником. Его глаза, тёмные и живые, блестели от энергии, а широкая улыбка, простая и искренняя, контрастировала с мраком ночи. Он шёл быстро, почти подпрыгивая, и махнул рукой, будто не заметил напряжения в воздухе. Сотомура повернулся, его брови нахмурились. — Итадори? Что ты тут делаешь? Юдзи остановился, почесав затылок с лёгким смешком. — Да вот, шёл мимо, решил заглянуть к другу! А вы, сенсей, чего тут сидите? Ночь же холодная! Сотомура фыркнул, затушив сигарету о ступеньку. Он поднялся, его движения были тяжёлыми, как у человека, уставшего от всего на свете. — Ладно, Ёсино, скажи матери, что я заходил, — буркнул он, бросив на Юдзи косой взгляд, и побрёл прочь, его шаги затихли в темноте. Дзюнпей выдохнул, его рука опустилась, а сила, что едва не вырвалась наружу, отступила, как волна, отхлынувшая от берега. Юдзи подошёл ближе, его улыбка не дрогнула. — Ну что, прогуляемся? — спросил он, его голос был лёгким, но в нём чувствовалась тёплая настойчивость. Они двинулись вдоль улицы, их шаги шуршали по асфальту, пока не дошли до русла реки. Вода текла медленно, отражая звёзды и редкие огни города, её поверхность дрожала от слабого ветра, что гнал мелкие волны к берегу. Камни вдоль кромки блестели от влаги, а воздух здесь был чище, с лёгким привкусом земли и травы. Юдзи присел на большой валун, скрестив ноги, и посмотрел на Дзюнпэя, который остался стоять, глядя в воду. — Слушай, — начал Юдзи, его тон стал чуть серьёзнее, — что там в кинотеатре было? Я слышал, что-то странное случилось. Дзюнпей напрягся, его пальцы сжали край футболки. Он вспомнил искривлённые головы, кровь на сиденьях, улыбку того мужчины с голубыми волосами, но слова застряли в горле. Вместо правды он покачал головой, его голос был тихим, почти безжизненным: — Ничего особенного. Я… не заметил. Проклятья я только недавно начал видеть. Юдзи кивнул, не настаивая, и его улыбка вернулась, смягчая напряжение. — Ладно, проехали. Какой фильм смотрел? Дзюнпей моргнул, удивлённый сменой темы, но ответил: — "Человек-червь 3". Юдзи хлопнул себя по колену, его глаза загорелись. — Серьёзно? Обожаю эту серию! Особенно вторую часть, где он сражается с тем слизняком! Дзюнпей невольно улыбнулся — слабо, почти незаметно, но это была первая искренняя эмоция за весь вечер. — Да, вторая крутая. Но третья тоже ничего… спецэффекты нормальные. Они продолжали болтать о фильмах, их голоса плыли над рекой, как тихая мелодия, смывающая мрак. В какой-то момент к ним подошла женщина — невысокая, с тёмными волосами, собранными в небрежный хвост, и тёплыми карими глазами. Её лицо, чуть тронутое морщинами, излучало мягкость, а в руках она держала сумку с продуктами. Это была Наги, мать Дзюнпэя. — Дзюнпей, ты где пропадал? — спросила она, её голос был ласковым, но с ноткой беспокойства. Заметив Юдзи, она улыбнулась шире. — А это кто? — Это Юдзи, — сказал Дзюнпей, его тон смягчился. — Мы… просто болтали. Наги кивнула, её взгляд скользнул по Юдзи с добродушным интересом. — Тогда заходи на ужин, Юдзи. У нас сегодня карри, хватит на всех. Юдзи просиял, вскочив с камня. — Карри? Я в деле! Спасибо, тётя!

Дом Ёсино. Ночь.

Кухня в доме Дзюнпэя была маленькой, но уютной. Стены, выкрашенные в тёплый жёлтый цвет, отражали свет лампы над столом, а запах карри — острый, с нотками специй и томатов — наполнял воздух. Тарелки с дымящейся едой стояли перед Юдзи и Дзюнпэем, пока Наги, закончив убирать со стола, устроилась на диване в гостиной с чашкой чая. Её веки вскоре отяжелели, и она задремала, её дыхание стало ровным, а чашка осталась в руках, слегка накренившись. Дзюнпей посмотрел на неё, а затем перевёл взгляд на Юдзи, который доедал карри с аппетитом ребёнка. — Какая у тебя мать? — спросил он тихо, почти шёпотом. Юдзи замер, ложка остановилась на полпути ко рту. Он пожал плечами, его улыбка стала чуть грустнее, но осталась искренней. — Не знаю. Никогда её не видел. Отца смутно помню… Он был какой-то суровый, но нормальный, наверное. Дзюнпей кивнул, его пальцы забарабанили по столу. Тишина повисла между ними, тяжёлая, но не неловкая, пока он не заговорил снова: — А если бы тебе пришлось убить человека? Как злому колдуну? Юдзи опустил ложку, его взгляд стал серьёзным, почти пронзительным. Он наклонился ближе, его голос понизился, но был твёрд, как камень: — Я бы не стал. Убить человека — это переступить черту. Как только ты это сделаешь, жизнь теряет смысл. Ты перестаёшь понимать, что важно, а что нет. Даже тех, кем дорожишь, можешь не распознать потом. Дзюнпей замер, его глаза расширились, а слова Юдзи упали в его душу, как камни в глубокий колодец, вызывая круги на воде. Юдзи поднялся, хлопнув его по плечу с лёгкой улыбкой. — Спасибо за ужин. Пойду, а то поздно уже. Увидимся! Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, и Дзюнпей остался один. Он смотрел в пустую тарелку, его мысли кружились, как листья на ветру. Он верил, что у людей нет сердца — так было проще оправдать свою боль, свою ненависть. Но слова Юдзи, его простая, непреклонная вера в жизнь, пробили трещину в этой броне. Убить кого-то означало бы запятнать себя, свою душу, и он вдруг понял, что не сможет этого сделать. Не сейчас. Ночь за окном стала гуще, а тени в доме — длиннее. Дзюнпей сидел в тишине, его взгляд упал на спящую мать, и в груди шевельнулось что-то тёплое, но хрупкое, как первый луч солнца перед бурей.

Токио. Дом Ёсино. Ночь.

Тишина в доме Дзюнпэя была почти осязаемой, словно воздух застыл, впитав тепло ушедшего дня. Лампа над кухонным столом отбрасывала мягкий круг света, дрожащий на потёртой столешнице, где всё ещё стояли пустые тарелки от карри, остывающие в ночной прохладе. За окном ветер гнал облака, закрывая звёзды, и тени от веток соседнего дерева плясали на стенах, как призраки, шепчущие о чём-то забытом. Наги спала на диване, её дыхание было ровным, почти неслышным, а чашка с остывшим чаем чуть накренилась в её руках, готовая вот-вот упасть. Дзюнпей сидел за столом, его худые пальцы теребили край футболки, а взгляд — серый, затуманенный — упёрся в пустоту. Слова Юдзи всё ещё звенели в его голове, как эхо в пустом колодце, глубокое и настойчивое. "Убить человека — это переступить черту". Они цеплялись за его мысли, как шипы, впиваясь в корку ненависти, что он носил годами. Он всегда считал, что люди — пустые оболочки, лишённые сердца, но теперь эта уверенность трещала, как лёд под весной. Юдзи, с его простой улыбкой и непреклонной верой, был живым доказательством обратного, и это сбивало Дзюнпэя с толку, оставляя его наедине с самим собой. Внезапно тишину разорвал слабый стук — что-то упало на пол в гостиной. Дзюнпей вздрогнул, его взгляд метнулся к матери. Наги лежала неподвижно, её грудь больше не поднималась, а чашка выскользнула из рук, разбившись о деревянный пол с глухим звоном. Осколки разлетелись, как звёзды по тёмному небу, а чай растёкся лужей, впитываясь в щели. Он вскочил, его сердце заколотилось, как молот о наковальню, и бросился к ней. — Мама! — его голос сорвался, дрожащий и хриплый, когда он опустился на колени рядом с диваном. Её лицо было бледным, слишком бледным, а глаза закрыты, словно она просто уснула глубже обычного. Но кожа была холодной, как мрамор, а из уголка рта стекала тонкая струйка крови, тёмная и густая, как смола. Дзюнпей схватил её за плечи, тряхнул, но она не шевельнулась. Его пальцы наткнулись на что-то под диваном — маленький, чёрный предмет, похожий на высохший палец, покрытый трещинами и испускающий слабый, но зловещий шлейф энергии. Проклятье. Грудь Дзюнпэя сжалась, дыхание стало рваным, а перед глазами всё поплыло. Он узнал эту энергию — она была похожа на то, что он видел в канализации, на то, что исходило от того мужчины с голубыми волосами. Гнев и отчаяние смешались в нём, как яд с кровью, и он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя красные полумесяцы. В этот момент дверь тихо скрипнула, и в комнату шагнул знакомый силуэт. Мужчина с длинными, серебристо-голубыми волосами стоял в проёме, его тёмный плащ колыхался, как тень, а разноцветные глаза — голубой и серый — блестели в полумраке. Его улыбка была мягкой, почти сочувствующей, но в ней сквозила насмешка, острая, как лезвие. — Бедный Дзюнпей, — сказал он, его голос был мелодичным, но ядовитым, как пение сирены. — Какая трагедия. Дзюнпей вскочил, его взгляд вспыхнул яростью, а голос сорвался на крик: — Это ты сделал?! Мужчина наклонил голову, его улыбка стала шире, обнажая зубы, слишком белые для этого мрачного дома. — Я? Нет, нет, — он покачал пальцем, его тон был почти игривым. — Это сделал Шота. Тот парень из твоей школы. Он подбросил палец Сукуны сюда, чтобы отомстить тебе. Дзюнпей замер, его разум закружился, как вихрь. Шота — один из тех, кто издевался над ним, чьё лицо он ненавидел всей душой. Это имя упало в его сердце, как камень в пропасть, и гнев, смешанный с горем, захлестнул его с новой силой. Он не заметил, как мужчина с голубыми волосами подошёл ближе, его рука легла на плечо Дзюнпэя, мягко, но с холодной уверенностью. — Ты можешь отомстить, — прошептал он, его голос был сладким, как мёд, но ядовитым, как змеиный укус. — У тебя есть сила. Используй её. Дзюнпей сжал чёрный палец в руке, его ногти впились в кожу, и слёзы — горячие, жгучие — потекли по щекам. Он кивнул, его голос стал тихим, но твёрдым, как сталь: — Я сделаю это.

Токио. Школа Дзюнпэя. Утро.

Утро пришло с серым небом, затянутым тучами, что висели над городом, как саван. Школьный двор был полон учеников, собравшихся на утреннее собрание. Их голоса сливались в гул, смех и болтовня эхом отражались от стен здания — серого, с облупившейся краской и рядами окон, за которыми виднелись классы. Флаг на шесте лениво колыхался на слабом ветру, а воздух пах сыростью и асфальтом, ещё влажным после ночного дождя. Дзюнпей стоял в стороне, его фигура терялась среди толпы. Его волосы были растрёпаны, глаза — красные от слёз и бессонницы, а школьная форма висела на нём, как на вешалке, мятая и пропитанная запахом дома, где теперь царила смерть. Внутри него бурлила сила, что дремала с той ночи в канализации, и он чувствовал её, как пульс, бьющийся в венах. Он шагнул вперёд, его рука дрогнула, и воздух вокруг задрожал. Невидимая волна прокатилась по двору, и ученики начали падать — один за другим, их тела оседали на землю, как марионетки с обрезанными нитями. Крики смолкли, сменившись тишиной, нарушаемой лишь шорохом одежды и стуком упавших сумок. Они не умерли — Дзюнпей знал это, чувствуя, как их дыхание замедлилось, но не остановилось. Сотомура, стоявший у трибуны, рухнул на колени рядом с одним из учеников, его лицо побледнело, а руки тряслись, когда он пытался растолкать их. — Что… что происходит?! — его голос дрожал, срываясь на визг. Дзюнпей вышел из тени, его шаги были медленными, но уверенными. Он остановился перед учителем, его взгляд был холодным, как лёд. — Они не умрут, — сказал он тихо, почти без эмоций. — Пока не умрут. Сотомура моргнул, его глаза расширились от ужаса, но Дзюнпей уже повернулся к другой фигуре — Шоте. Высокий парень с короткими светлыми волосами стоял в углу двора, его ухмылка исчезла, сменившись страхом, когда он заметил Дзюнпэя. — Ты, — голос Дзюнпэя был резким, как удар хлыста. — Это ты оставил ту штуку в моём доме? Шота отступил, его спина упёрлась в стену, а руки поднялись в слабой попытке защититься. — Я… я не знаю, о чём ты! — его голос дрожал, но Дзюнпей не слушал. Он поднял руку, и воздух вокруг Шоты сгустился. Его левая рука начала искривляться — кожа натянулась, кости хрустнули, пальцы смялись, как бумага, а кровь брызнула на асфальт, тёмная и густая. Шота закричал, его голос стал хриплым, искажённым от боли, и он рухнул на колени, пытаясь извиниться: — Прости… я не хотел… Дзюнпей наклонился ближе, его глаза горели холодной яростью, но в этот момент двор прорезал крик: — Дзюнпей, хватит! Юдзи Итадори ворвался во двор, его розовые волосы мелькнули в сером свете, а школьная форма была испачкана пылью, будто он бежал сюда всю дорогу. Его глаза, тёмные и решительные, встретились с взглядом Дзюнпэя, и он шагнул вперёд, его кулаки сжались. — Остановись, — сказал он, его голос был твёрдым, но в нём звенела мольба. — Это не выход. Дзюнпей замер, его рука дрогнула, а Шота, скуля от боли, упал на землю, сжимая искалеченную конечность. Гнев и отчаяние боролись в груди Дзюнпэя, но Юдзи уже был рядом, его присутствие — как луч света в этом мраке — не давало ему сделать последний шаг.

Токио. Школьный двор. Утро.

Серое небо над школой тяжёлым покрывалом нависло над двором, где тишина, словно паутина, опутала всё вокруг. Ученики лежали на земле, их тела — неподвижные, но живые — усеяли асфальт, как опавшие листья после осеннего ветра. Флаг на шесте безвольно повис, его ткань дрожала от редких порывов холодного воздуха, а запах сырости смешивался с металлическим привкусом крови, что текла из искалеченной руки Шоты. Его стоны, слабые и хриплые, растворялись в этой гнетущей тишине, а рядом Сотомура всё ещё стоял на коленях, его лицо — маска ужаса и непонимания — было белее мела. Дзюнпей стоял над Шотой, его худое тело дрожало от напряжения, а тёмные волосы прилипли ко лбу, влажные от пота и утренней сырости. Его глаза — серые, как пепел, — горели холодной, неумолимой яростью, но в них мелькнула тень сомнения, когда голос Юдзи прорезал воздух. Он повернулся, его рука, всё ещё поднятая для следующего удара, замерла, а пальцы сжались в кулак, словно пытаясь удержать внутри бурю, что рвалась наружу. Юдзи шагнул ближе, его розовые волосы вспыхнули в тусклом свете, как факел в ночи. Его школьная форма была мятой, испачканной пылью и травой, а грудь тяжело вздымалась — он бежал сюда, не останавливаясь, ведомый каким-то внутренним чутьём. Его тёмные глаза, живые и полные решимости, встретились с взглядом Дзюнпэя, и в них не было осуждения — только мольба, тёплая, как луч солнца, пробивший тучи. — Дзюнпей, это не твоё дело решать, — сказал он, его голос был твёрд, но мягок, как река, что точит камень. — Ты не должен становиться таким. Дзюнпей отступил на шаг, его губы дрогнули, а в груди заклокотал гнев, смешанный с болью. — Не моё дело?! — выкрикнул он, его голос сорвался, как струна, натянутая до предела. — Этот ублюдок убил мою маму! Ты не понимаешь, что я чувствую! Юдзи сжал кулаки, его лицо стало серьёзнее, но он не отступил. — Понимаю, — сказал он, его тон понизился, став почти шёпотом. — Но это не значит, что ты должен его убить. Это не вернёт её. Шота, скорчившись на земле, скулил, его искалеченная рука кровоточила, оставляя тёмные пятна на асфальте. Дзюнпей бросил на него взгляд, полный ненависти, и шагнул вперёд, но Юдзи преградил ему путь, встав между ним и Шотой, как стена, что не сломать ветру. — Отойди, Юдзи, — прорычал Дзюнпей, его голос дрожал от ярости. — Это моё право! — Нет, — отрезал Юдзи, его глаза вспыхнули. — Я не дам тебе переступить эту черту. Дзюнпей стиснул зубы, его рука снова поднялась, и воздух вокруг задрожал. Из тени за его спиной выплыла фигура — призрачная, текучая, как ртуть, с телом, похожим на медузу. Её щупальца, длинные и переливающиеся, извивались в воздухе, испуская слабый, ядовитый шлейф. "Moon Dregs" — его шикигами, рождённый из боли и ненависти, что копились в нём годами. Он направил её на Юдзи, его голос стал холодным, как лёд: — Тогда я пройду через тебя. Юдзи рванулся вперёд, его кулак врезался в щупальце медузы, и оно разлетелось, как дым, растворяясь в воздухе. Дзюнпей отступил, его глаза расширились — яд, что должен был ослабить любого, не оставил на Юдзи и следа. Он призвал шикигами снова, щупальца метнулись к Юдзи, но тот увернулся, его движения были быстрыми, почти неуловимыми. Схватив Дзюнпэя за воротник, он с силой швырнул его к окну первого этажа. Стекло разлетелось с оглушительным звоном, осколки хрустнули под ногами, и Дзюнпей рухнул во двор, его тело пронзила боль от удара. Он поднялся, кашляя, его руки дрожали, но он снова призвал медузу, её щупальца устремились к Юдзи, выскочившему следом. Юдзи уклонился, его кулак врезался в шикигами, и оно рассеялось, как туман под ветром. Дзюнпей бросился вперёд, его яд метнулся к Юдзи, но тот поймал его за запястье, развернул и с силой ударил спиной о стену школы. Камень треснул от удара, пыль осела на их плечи, а Дзюнпей задохнулся, его грудь сжалась от боли. — Почему твой яд на меня не действует?! — выкрикнул он, его голос был полон разочарования и отчаяния. Юдзи отпустил его, отступив на шаг, его дыхание было тяжёлым, но глаза оставались твёрдыми. — Потому что я не обычный человек, — сказал он тихо. — Но это неважно. Дзюнпей, скажи мне, что случилось. Почему ты это делаешь? Дзюнпей соскользнул по стене, его колени подогнулись, а слёзы — горячие, неудержимые — потекли по щекам. Он сжал голову руками, его голос стал хриплым шёпотом: — Моя мама… она умерла. Из-за проклятья. Шота подбросил палец Сукуны в наш дом… Юдзи опустился рядом, его лицо омрачилось, а кулаки сжались так, что побелели костяшки. — Это не Шота, — сказал он, его голос дрогнул. — Это был тот проклятый дух. Он манипулирует тобой. Дзюнпей поднял взгляд, его глаза расширились, а перед глазами вспыхнули образы — мужчина с голубыми волосами, его улыбка, тела в канализации. Правда ударила его, как молния, раскалывая иллюзии, что он построил. — Что… — выдохнул он, его голос сломался. — Тогда… мы с мамой… были прокляты сердцами других людей? Юдзи протянул руку, его пальцы легли на плечо Дзюнпэя, тёплые и сильные. — Нет, — сказал он мягко. — Ты не проклят. Ты просто потерял её. И я понимаю, как это больно. Дзюнпей бросился вперёд, его кулаки ударили в грудь Юдзи, но тот не уклонился, не защищался — он принял удар, его тело даже не дрогнуло. Слёзы текли по лицу Дзюнпэя, его голос стал криком: — Почему ты не сопротивляешься?! Юдзи обхватил его за плечи, притянув к себе, его голос был тихим, но твёрдым: — Потому что ты мой друг. Прости, что не пришёл раньше. Расскажи мне всё. Дзюнпей всхлипнул, его сопротивление угасло, и он рассказал — о кинотеатре, о мужчине с голубыми волосами, о смерти матери, о лжи, что вела его сюда. Юдзи слушал, его сердце сжималось от боли, и когда Дзюнпей закончил, он сжал его плечо сильнее. — Пойдём со мной в Колледж Магии, — сказал он, его голос был полон надежды. — Там есть люди, на которых ты сможешь положиться. Мы найдём того, кто это сделал, и разберёмся. Вместе. Дзюнпей кивнул, его слёзы высыхали, а в груди зародилось что-то новое — слабое, но тёплое, как первый росток после зимы. Но этот момент разорвал смех — холодный, мелодичный, как звон разбитого стекла. На лестнице, ведущей к школьному входу, появился мужчина с серыми волосами. Его плащ колыхался, как тень, а разноцветные глаза блестели весёлой жестокостью. Он хлопнул в ладоши, его улыбка была широкой, почти детской. — Какая трогательная сцена, — сказал он, его голос был сладким, но ядовитым. — Привет, сосуд Сукуны. Юдзи вскочил, его кулаки сжались, а взгляд вспыхнул яростью. — Кто ты такой?! Мужчина проигнорировал вопрос, его рука метнулась вперёд, схватив Юдзи за горло и прижав его к стене с нечеловеческой силой. Дзюнпей рванулся к ним, его голос сорвался: — Махито, отпусти его! Он не плохой! Махито повернулся к нему, его улыбка стала хищной, а глаза сузились. — Не плохой? — переспросил он, его тон стал насмешливым. — О, Дзюнпей, ты такой наивный. Ты правда думал, что я твой друг? Дзюнпей замер, его разум закружился, а перед глазами снова встали тела в канализации, его мать на диване, палец Сукуны. Правда, что он пытался отрицать, накрыла его, как волна, и его голос застрял в горле. Махито рассмеялся, его рука легла на плечо Дзюнпэя, холодная и тяжёлая. — Ты просто инструмент, — сказал он, его голос стал шёпотом. — Импульсивный дурак, следующий за своими чувствами. А теперь… пора заканчивать игру. Продолжение следует....