Глава 14: Пепел и ярость — Последний крик Дзюнпэя

Токио. Школьный двор. Утро.

Серое небо над школой стало свидетелем хаоса, что развернулся внизу, как картина, написанная кровью и тенью. Асфальт, покрытый трещинами от ударов Юдзи, блестел от влаги и пятен крови — алой, человеческой, и тёмной, почти чёрной, что текла из разбитого лица Махито. Ученики, усыпленные проклятием Дзюнпэя, лежали неподвижно, их тела — как куклы, брошенные в пыль, — растворялись в этом мраке, что пожирал утро. Ветер, холодный и резкий, гнал по двору клочья пыли и обрывки школьных сумок, а запах сырости смешивался с едким ароматом железа и гари, что поднимался от земли. Юдзи стоял посреди этого кошмара, его грудь вздымалась, как кузнечные меха, а кулаки, сжатые до белизны костяшек, дрожали от гнева и боли. Его розовые волосы прилипли ко лбу, пропитанные потом и кровью из ран на руках, где шипы Махито оставили рваные борозды. Школьная форма висела на нём лохмотьями, разорванная в бою, а тёмные глаза — обычно живые, полные света — теперь горели яростным огнём, смешанным с отчаянием. Перед ним лежал Дзюнпей — или то, что от него осталось: бесформенная куча плоти, когтей и пустоты, что медленно растворялась в воздухе, как пепел, унесённый ветром. Его последний вопрос — "Почему?" — всё ещё звенел в ушах Юдзи, как колокол, что не умолкает даже в тишине. Махито поднялся с земли, его серебристо-голубые волосы были растрёпаны, а лицо — измазано кровью, что текла из носа и разбитой губы. Его плащ, рваный и покрытый пылью, колыхался, как крылья падшего ангела, а разноцветные глаза — голубой и серый — искрились безумным весельем. Он вытер кровь тыльной стороной ладони, его улыбка — хищная, острая, как лезвие — не дрогнула, несмотря на удары Юдзи. Его голос, мелодичный и ядовитый, прорезал тишину: — О, сосуд Сукуны, ты меня удивил! — сказал он, его тон был почти восторженным. — Эта ярость… она тебе идёт. Юдзи шагнул вперёд, его кулаки сжались сильнее, а земля под ногами дрогнула, как от предвестия бури. — Заткнись, — прорычал он, его голос был хриплым, сорванным от криков и слёз. — Ты убил его. Ты… Он не договорил — слова утонули в гневе, что захлестнул его, как волна, сметающая всё на своём пути. Он бросился на Махито, его кулак врезался в воздух там, где только что стоял проклятый дух, но тот увернулся, его тело изогнулось с неестественной грацией, как тень, что ускользает от света. Махито рассмеялся, его смех был как звон разбитого стекла, резкий и холодный, и его рука дрогнула, превращаясь в три длинных кнута — металлических, с острыми лезвиями, что сверкали в сером свете утра. Кнуты метнулись к Юдзи, разрезая воздух с визгом, и он уклонился, его тело двигалось на инстинктах, отточенных боями. Один из кнутов задел его плечо, оставив кровавый след, но он не остановился — его кулак врезался в грудь Махито, отбрасывая его к стене школы. Кирпич треснул, пыль поднялась облаком, а проклятый дух рухнул на колени, но тут же поднялся, его улыбка стала шире. — Неплохо, — сказал он, кашляя кровью, что брызнула на асфальт. — Но давай посмотрим, сколько ты выдержишь. Его рука изменилась снова — теперь это был бур, вращающийся с ужасающей скоростью, его лезвия гудели, как рой ос. Он метнул его к Юдзи, и тот схватился за канат, что тянулся от оружия, но шипы вырвались из него, пронзив его ладони. Кровь потекла по запястьям, тёплая и липкая, но Юдзи стиснул зубы, рванув канат на себя. Махито полетел вперёд, его тело врезалось в стену с оглушительным грохотом, и трещины побежали по кирпичу, как вены, наполненные гневом. Юдзи не дал ему опомниться — его кулак ударил в землю, и асфальт раскололся, разломы устремились к Махито, как молнии, что ищут цель. Проклятый дух увернулся, его движения были быстрыми, почти танцующими, и он снова рассмеялся, его голос эхом разнёсся по двору. — Ты злишься, да? — сказал он, его глаза сузились от удовольствия. — Это из-за твоего дружка? Как мило. Юдзи рванулся вперёд, его кулак врезался в лицо Махито, и кровь брызнула снова, тёмная и густая. Проклятый дух отлетел к лестнице, его тело ударилось о ступени, но он поднялся, вытирая кровь с улыбкой, что не угасала. — Ещё! — крикнул он, его голос был полон безумного восторга. — Покажи мне больше! Юдзи сжал кулаки, его грудь вздымалась, а слёзы, что высохли на щеках, оставили солёные дорожки. Он не ответил — слова были лишними, когда гнев горел в нём, как пожар, что пожирает лес. Он бросился на Махито снова, его удары были быстрыми, тяжёлыми, каждый из них нёс в себе боль утраты, что разрывала его изнутри. Махито отступил на шаг, его рука дрогнула, и из неё вырвалась новая форма — длинный клинок, чёрный, как смола, с зазубренным краем, что блестел в сером свете. Он взмахнул им, и лезвие метнулось к Юдзи, разрезая воздух с шипением. Юдзи увернулся, но клинок задел его бок, оставив глубокий порез, из которого хлынула кровь, тёмная и горячая. Он стиснул зубы, его рука прижалась к ране, но он не остановился — его кулак врезался в плечо Махито, заставляя того пошатнуться. — Ты не уйдёшь, — прорычал Юдзи, его голос был низким, как рокот грома перед бурей. — Я разорву тебя за Дзюнпэя. Махито хмыкнул, его улыбка стала кривой, а кровь текла по подбородку, капая на землю. — Разорвёшь? — переспросил он, его тон был насмешливым, но в нём мелькнула тень удивления. — Попробуй. Его рука изменилась снова — теперь это была цепь, усеянная шипами, что звенела, как колокольчики смерти. Он взмахнул ею, и цепь устремилась к Юдзи, обвивая его ногу. Шипы впились в кожу, кровь брызнула на асфальт, но Юдзи рванул цепь на себя, подтягивая Махито ближе. Его кулак врезался в лицо проклятого духа, и тот отлетел назад, ударившись о стену с такой силой, что кирпич осыпался, как песок. Юдзи шагнул вперёд, его дыхание было тяжёлым, а кровь текла по рукам и ногам, оставляя за ним тёмный след. Он смотрел на Махито, что поднимался из пыли, и в его глазах горела не только ярость, но и что-то глубже — боль, что не утихнет, пока этот бой не закончится. Юдзи стоял посреди этого хаоса, его фигура — как маяк в бурю, истерзанный, но не сломленный. Кровь стекала по его рукам, капая с кончиков пальцев, где шипы Махито оставили рваные раны, а школьная форма висела лохмотьями, пропитанная потом и алым. Его розовые волосы прилипли ко лбу, влажные и спутанные, а грудь вздымалась, как море в шторм, каждый вдох был тяжёлым, почти болезненным. Тёмные глаза, обычно полные жизни, теперь пылали огнём — смесью гнева, скорби и решимости, что не угаснет, пока враг перед ним дышит. Махито поднялся из обломков стены, его серебристо-голубые волосы были покрыты пылью, а лицо — измазано кровью, что текла из разбитого носа и рассечённой губы. Его плащ, рваный и грязный, колыхался, как крылья ворона, а разноцветные глаза — голубой и серый — блестели безумным восторгом, словно он наслаждался каждым ударом, что принимал. Цепь, усеянная шипами, всё ещё висела в его руке, звеня, как зловещий колокол, а кровь капала с её зазубренных краёв, смешиваясь с пылью на земле. Он выпрямился, его улыбка — кривая, хищная — растянулась шире, обнажая зубы, слишком белые для этого мрачного утра. — Ты не сдаёшься, да? — сказал он, его голос был мелодичным, но ядовитым, как пение змеи перед укусом. — Это почти забавно. Юдзи шагнул вперёд, его кулаки сжались, а земля под ногами дрогнула, как от подземного толчка. — Я не для твоего веселья здесь, — прорычал он, его голос был низким, сорванным от криков, но твёрдым, как сталь. — Это за Дзюнпэя. Он бросился на Махито, его кулак врезался в воздух там, где только что стоял проклятый дух, но тот изогнулся с нечеловеческой ловкостью, уклоняясь, как тень от света. Цепь в руке Махито взлетела, её шипы засвистели, устремляясь к Юдзи, и вонзились в его бедро. Кровь брызнула, тёмная и горячая, но Юдзи не остановился — он схватил цепь голыми руками, игнорируя боль, что пронзила ладони, и рванул её на себя. Махито полетел вперёд, его тело врезалось в землю с глухим ударом, и асфальт раскололся под ним, как стекло под молотом. Юдзи прыгнул сверху, его колено вдавилось в грудь Махито, прижимая его к земле. Его кулак обрушился на лицо проклятого духа, раз за разом, каждый удар был тяжёлым, как кувалда, и кровь — тёмная, почти чёрная — брызгала на асфальт, смешиваясь с пылью. — Ты убил его! — кричал Юдзи, его голос срывался, дрожа от ярости и слёз, что снова текли по щекам. — Ты забрал его жизнь, его шанс! Махито хрипло рассмеялся, его голова мотнулась от ударов, но улыбка не исчезла — она стала только безумнее, острее, как лезвие, что блестит перед ударом. — Шанс? — прохрипел он, кашляя кровью. — У него не было шанса с того момента, как я его нашёл. Он был сломан, сосуд. Как и ты. Юдзи замер, его кулак остановился в воздухе, дрожа от напряжения. Слова Махито вонзились в него, как нож, но он стиснул зубы, его глаза вспыхнули ярче. — Нет, — сказал он тихо, почти шёпотом, но в этом слове была сила, что могла расколоть горы. — Он был человеком. А ты — просто монстр. Он ударил снова, его кулак врезался в челюсть Махито, и тот отлетел назад, ударившись о лестницу с треском, что эхом разнёсся по двору. Проклятый дух поднялся, его тело дрожало, но он всё ещё смеялся, его смех был как треск льда, ломающегося под тяжестью. Его рука дрогнула, и цепь исчезла, сменившись новым оружием — длинным копьём, чёрным, как ночь, с остриём, что блестело, как звезда в темноте. Махито взмахнул копьём, и оно метнулось к Юдзи, разрезая воздух с низким гудением. Юдзи увернулся, его тело наклонилось в сторону, но остриё задело его плечо, оставив глубокий порез, из которого хлынула кровь. Он стиснул зубы, его рука прижалась к ране, но он тут же бросился вперёд, его кулак врезался в древко копья, ломая его пополам. Обломки упали на землю, звеня, как разбитый металл, а Махито отступил, его глаза сузились от удивления. — Ты сильнее, чем я думал, — сказал он, его голос был хриплым, но полным интереса. — Может, Сукуна всё-таки выбрал достойный сосуд? Юдзи шагнул ближе, его дыхание было тяжёлым, а кровь текла по рукам, оставляя за ним тёмный след. — Это не про Сукуну, — сказал он, его голос стал холоднее, как сталь, закалённая в огне. — Это про меня. И про тех, кого ты забрал. Он рванулся вперёд, его кулак врезался в грудь Махито, и тот отлетел к стене, пробив её насквозь. Кирпич осыпался, пыль поднялась облаком, а проклятый дух рухнул на землю среди обломков, его тело было покрыто трещинами, как фарфор, что вот-вот разлетится на куски. Но он поднялся снова, его улыбка стала тоньше, а кровь текла по лицу, капая на асфальт. — Ты не сдашься, да? — сказал он, его голос был слабым, но всё ещё ядовитым. — Тогда давай посмотрим, сколько ты сможешь вынести. Его рука дрогнула, и из неё вырвалась новая форма — сеть из тонких, металлических нитей, усеянных шипами, что засверкали в сером свете. Он взмахнул ею, и сеть устремилась к Юдзи, как паутина, что ловит добычу. Юдзи уклонился, но нити зацепили его ногу, шипы впились в кожу, и он рухнул на одно колено, его лицо исказилось от боли. Махито шагнул ближе, его улыбка стала хищной, а глаза блестели, как у зверя перед прыжком. — Пора заканчивать, сосуд, — сказал он, его голос был сладким, как мёд, но острым, как яд. Юдзи поднял взгляд, его глаза вспыхнули, и он рванул сеть на себя, подтягивая Махито ближе. Его кулак врезался в лицо проклятого духа, и тот отлетел назад, ударившись о землю с глухим стуком. Пыль поднялась, как занавес, скрывая его на миг, но Юдзи уже поднялся, его тело дрожало от усталости, но не сдавалась воля, что горела в нём ярче любого огня. Юдзи стоял посреди этого хаоса, его тело — как изваяние, высеченное из стали и крови. Кровь текла по его рукам, капая с кончиков пальцев, где шипы Махито оставили рваные раны, а ноги дрожали от усталости, но держали его твёрдо, как корни старого дерева. Его розовые волосы, пропитанные потом и пылью, прилипли ко лбу, а школьная форма висела лохмотьями, разорванная в бою, обнажая грудь, что вздымалась от тяжёлого дыхания. Тёмные глаза горели огнём — неукротимым, яростным, но в их глубине тлела скорбь, что не угаснет, пока он не закончит начатое. Махито лежал в пыли, его серебристо-голубые волосы были покрыты грязью, а лицо — измазано кровью, что текла из разбитого носа и рассечённой щеки. Его плащ, рваный и истрепанный, колыхался, как тень, что цепляется за последние лучи света, а тело было покрыто трещинами, как фарфор, что вот-вот разлетится на осколки. Но он поднялся, его движения были медленными, но грациозными, как у хищника, что притворяется раненым. Разноцветные глаза — голубой и серый — блестели безумным весельем, а улыбка — тонкая, хищная — не исчезала, несмотря на боль, что должна была сломить его. Сеть из металлических нитей, усеянных шипами, всё ещё висела в его руке, звеня, как зловещий хор, а кровь капала с её краёв, смешиваясь с пылью на земле. — Ты всё ещё стоишь, сосуд? — сказал он, его голос был хриплым, но полным насмешки, как шёпот ветра в развалинах. — Какая упрямая игрушка. Юдзи шагнул вперёд, его кулаки сжались, а земля под ногами дрогнула, как от предвестия землетрясения. — Я не игрушка, — прорычал он, его голос был низким, сорванным, но в нём звенела сила, что не сломать. — И я не остановлюсь, пока ты не заплатишь. Он рванулся к Махито, его кулак врезался в сеть, что тот поднял в защиту, и нити лопнули, как струны перетянутой скрипки, разлетевшись в стороны с визгом. Махито отступил, его рука дрогнула, и из неё вырвалась новая форма — длинный хлыст, чёрный, как смола, с остриём, что сверкало, как звезда в ночи. Он взмахнул им, и хлыст устремился к Юдзи, разрезая воздух с шипением, но Юдзи поймал его голой рукой, игнорируя боль, что пронзила ладонь. Кровь брызнула, тёмная и горячая, но он рванул хлыст на себя, подтягивая Махито ближе. Проклятый дух врезался в землю, его тело перекатилось, оставляя борозды в асфальте, но он тут же вскочил, его улыбка стала шире, а глаза сузились от удовольствия. — Ты мне нравишься, сосуд, — сказал он, кашляя кровью, что брызнула на землю. — Такая ярость… Она почти красива. Юдзи не ответил — слова были лишними, когда гнев горел в нём, как пламя, что пожирает сухую траву. Он бросился вперёд, его кулак врезался в грудь Махито, и тот отлетел к лестнице, ударившись о ступени с треском, что эхом разнёсся по двору. Кирпич осыпался, пыль поднялась облаком, а проклятый дух рухнул на колени, его тело дрожало, но он всё ещё смеялся, его смех был как треск льда, что ломается под тяжестью. — Ещё! — крикнул он, его голос был полон безумного восторга. — Покажи мне, на что способен! Его рука дрогнула, и из неё вырвался новый кошмар — огромный кулак, покрытый шипами, что блестели, как чёрный обсидиан. Он ударил им по земле, и асфальт раскололся, волна удара устремилась к Юдзи, но тот прыгнул в сторону, его тело закружилось в воздухе, как лист на ветру. Он приземлился на ноги, его кулак врезался в шипастый кулак Махито, и тот треснул, раскалываясь на куски, что разлетелись, как осколки стекла. Махито отступил, его дыхание стало тяжёлым, а кровь текла по лицу, капая на землю. — Ты… сильнее, чем я думал, — сказал он, его голос был слабым, но в нём всё ещё звенела насмешка. — Но это не конец. Юдзи шагнул ближе, его глаза вспыхнули, а кровь текла по рукам, оставляя за ним тёмный след. — Это конец для тебя, — сказал он тихо, но в его словах была сила, что могла расколоть горы. Он рванулся вперёд, его кулак врезался в лицо Махито, и тот отлетел назад, ударившись о стену с такой силой, что кирпич осыпался, как песок. Проклятый дух рухнул на землю, его тело было покрыто трещинами, а кровь текла рекой, но он всё ещё шевелился, его пальцы царапали асфальт, как когти зверя, что цепляется за жизнь. Юдзи подошёл ближе, его дыхание было тяжёлым, а грудь вздымалась, как море в шторм. Он смотрел на Махито сверху вниз, его глаза горели, но в них мелькнула тень — не жалости, а усталости, что приходит после долгой битвы. — За Дзюнпэя, — сказал он, его голос был хриплым, почти шёпотом, но в нём звенела непреклонность. Его кулак поднялся, готовый нанести последний удар, но в этот момент воздух задрожал, и тень шевельнулась за спиной Махито. Юдзи замер, его инстинкты вспыхнули, как сигнальный огонь, но было уже поздно — что-то приближалось, и это было больше, чем просто проклятый дух перед ним. Юдзи стоял над Махито, его фигура — как скала, что выдержала шторм, но была истерзана волнами. Кровь стекала по его рукам, капая с кончиков пальцев, где шипы оставили рваные борозды, а ноги дрожали от усталости, но держали его твёрдо, как корни, вцепившиеся в землю. Его розовые волосы, пропитанные потом и пылью, прилипли ко лбу, а школьная форма висела лохмотьями, обнажая грудь, что вздымалась от тяжёлого дыхания. Тёмные глаза горели огнём — яростным, неугасающим, но в их глубине тлела боль, что сжигала его изнутри. Его кулак был поднят, готовый обрушиться на Махито, как молот судьбы, чтобы завершить эту битву раз и навсегда. Махито лежал на земле, его тело — как разбитая кукла, покрытая трещинами и кровью. Его серебристо-голубые волосы были спутаны, пропитаны пылью и грязью, а лицо — измазано тёмной кровью, что текла из разбитого носа и рассечённой щеки. Плащ, рваный и истрепанный, колыхался, как крылья падшего создания, а разноцветные глаза — голубой и серый — блестели слабым, но всё ещё безумным светом. Его грудь вздымалась неровно, дыхание было хриплым, но улыбка — тонкая, хищная — не покидала его губ, даже когда он лежал на грани уничтожения. — За Дзюнпэя, — повторил Юдзи, его голос был тихим, сорванным, но в нём звенела непреклонность, как сталь, что не гнётся под ударами. Но в этот момент воздух задрожал, и тень шевельнулась за спиной Махито. Юдзи напрягся, его инстинкты вспыхнули, как сигнальный огонь, но прежде чем он успел среагировать, тело проклятого духа дрогнуло. Кожа Махито, покрытая трещинами, начала светиться — слабое, зловещее сияние, что пробивалось сквозь раны, как свет из разбитого фонаря. Его проклятая энергия, что казалась исчерпанной, вдруг вспыхнула, как угли, подброшенные в тлеющий костёр. Трещины на его теле начали затягиваться, плоть срасталась с влажным хрустом, а кровь, что текла рекой, остановилась, впитываясь обратно в кожу. Юдзи шагнул вперёд, его кулак метнулся вниз, но Махито изогнулся с нечеловеческой скоростью, его тело растеклось, как ртуть, ускользая из-под удара. Асфальт треснул там, где он только что лежал, а Юдзи моргнул, его дыхание сбилось от неожиданности. Махито поднялся в нескольких метрах, его движения были плавными, почти танцующими, а улыбка стала шире, обнажая зубы, что блестели, как клыки зверя. — Не так быстро, сосуд, — сказал он, его голос был хриплым, но полным насмешки, как шёпот ветра в пустыне. — Я ещё не закончил играть. Юдзи рванулся к нему, его кулак врезался в воздух, но Махито растворился, как мираж, его тело распалось на клочья тени, что ускользнули в щели разбитого асфальта. Воздух задрожал, и слабый смех — мелодичный, ядовитый — эхом разнёсся по двору, растворяясь в тишине. Юдзи замер, его грудь вздымалась, а кулаки сжались так, что кровь снова потекла из ран на ладонях. Он ударил по земле, его крик — полный гнева и бессилия — разорвал утреннюю тишину, как гром в ясный день. — Трус! — выкрикнул он, его голос сорвался, дрожа от ярости. — Вернись и сражайся! Но ответом ему была лишь тишина, нарушаемая слабым шорохом ветра, что гнал пыль по двору. Махито сбежал, его проклятая энергия, что казалась исчерпанной, дала ему достаточно сил, чтобы восстановить тело и ускользнуть, оставив Юдзи наедине с его болью и разбитыми надеждами. Он рухнул на колени, его руки упёрлись в асфальт, а кровь капала на землю, смешиваясь с пылью. Его взгляд упал туда, где лежал Дзюнпей, но теперь там была лишь пустота — ни следа, ни тени, лишь ветер, что унёс его пепел прочь. Юдзи сжал кулаки, его ногти впились в ладони, и слёзы — горячие, неудержимые — снова потекли по щекам, оставляя солёные дорожки на грязном лице. — Прости, Дзюнпей, — прошептал он, его голос сломался, как ветка под тяжестью снега. — Я не успел… Он ударил кулаком по земле снова, и трещины побежали дальше, как вены, наполненные его гневом и скорбью. Тишина сомкнулась вокруг него, тяжёлая, как саван, а тучи над головой стали темнее, словно оплакивая то, что здесь произошло. Махито ушёл, но Юдзи знал — это не конец. Проклятый дух вернётся, и когда это случится, он будет готов.

Токио. Где-то в тени города. Утро.

В узком переулке, где свет фонарей едва пробивался сквозь мрак, воздух задрожал, и тень сгустилась, принимая форму. Махито появился из пустоты, его тело всё ещё дрожало от восстановления, а кожа была бледнее обычного, с тонкими трещинами, что медленно затягивались. Его серебристо-голубые волосы прилипли к лицу, влажные от крови и пота, а плащ висел лохмотьями, едва держась на плечах. Он прислонился к стене, его дыхание было тяжёлым, но улыбка — кривая, безумная — не покидала его губ. — Какой интересный сосуд, — пробормотал он, его голос был слабым, но полным восторга. — Это будет весело… Он выпрямился, его разноцветные глаза блеснули в полумраке, и он шагнул в тень, растворяясь в ней, как призрак, что уходит в ночь. Его смех — тихий, мелодичный — эхом отразился от стен, растворяясь в утреннем тумане, что медленно окутывал Токио. Юдзи остался один во дворе, его гнев и скорбь были единственными спутниками в этом сером утре. Но где-то в глубине его души тлела искра — решимость, что не угаснет, пока он не найдёт Махито и не завершит то, что начал. Серое утро над школой стало глуше, словно мир затаил дыхание, оплакивая то, что здесь произошло. Тучи, тяжёлые и низкие, висели над двором, как саван, отбрасывая тени на разбитый асфальт, усеянный трещинами и пятнами крови. Ветер стих, оставив воздух неподвижным, пропитанным запахом сырости, железа и пепла — последнего следа Дзюнпэя, что растворился в этом холодном свете. Ученики лежали вокруг, их тела — как статуи, застывшие в беспамятстве, а тишина, тяжёлая и вязкая, давила на плечи, как невидимый груз. Юдзи стоял на коленях, его руки упёрлись в асфальт, а кровь капала с ладоней, смешиваясь с пылью и грязью. Его розовые волосы, пропитанные потом и кровью, свисали на лицо, закрывая глаза, что всё ещё блестели от слёз, высохших на щеках. Школьная форма висела лохмотьями, обнажая грудь, что вздымалась от тяжёлого, почти болезненного дыхания. Его кулаки сжались, ногти впились в кожу, оставляя красные полумесяцы, а в груди бушевала буря — гнев, скорбь и бессилие, что сжигали его изнутри. Махито сбежал, ускользнув из-под его удара, и эта мысль была как нож, что вонзался снова и снова. Внезапно тишину разорвал смех — низкий, раскатистый, как гром, что рождается в глубине грозовой тучи. Он звучал не снаружи, а внутри, в его голове, эхом отражаясь от стен сознания. Юдзи напрягся, его глаза расширились, а дыхание сбилось. Этот голос — знакомый, но впервые прозвучавший так ясно — был полон презрения и веселья, что резало слух, как скрежет металла о камень. — Ну ты и дал маху, пацан, — сказал Сукуна, его тон был насмешливым, острым, как лезвие, что точат перед ударом. — Это было просто жалкое зрелище. Дал этому чучелу сбежать? Ха! Я чуть не лопнул от смеха, глядя на твою беспомощность. Юдзи стиснул зубы, его кулаки сжались сильнее, а кровь потекла по запястьям, но он не ответил. В его сознании возник образ — высокий силуэт с острыми чертами лица, алыми глазами, что горели, как угли в темноте, и ухмылкой, что растягивала губы, обнажая клыки. Сукуна сидел на своём троне из черепов, небрежно закинув ногу на ногу, его длинные когти постукивали по подлокотнику, а голос сочился ядом. — Серьёзно, пацан, — продолжал он, его смех стал громче, раскатываясь, как волны по каменному берегу. — Ты такой грозный был, кулаками махал, а в итоге что? Этот голубоволосый шут ушёл прямо у тебя из-под носа. Может, мне самому выйти и показать, как надо? Хотя нет, я лучше посижу тут, посмотрю, как ты дальше облажаешься. Юдзи поднял голову, его взгляд упёрся в пустоту перед собой, но внутри он видел эти алые глаза, что сверлили его с презрением. — Заткнись, — прорычал он, его голос был хриплым, сорванным от криков, но твёрдым, как удар молота. — Это не твоё дело. Сукуна хмыкнул, его ухмылка стала шире, а когти перестали постукивать, замерев в воздухе. — Не моё дело? — переспросил он, его тон стал притворно удивлённым, но яд в нём сочился, как смола. — Пацан, я сижу в твоей башке, вижу каждый твой провал. Ты думаешь, что мстишь за своего дружка, а на деле только позоришься. Этот Махито — мелочь, а ты даже его не прибил. Слабак. Юдзи ударил кулаком по асфальту, трещины побежали дальше, как вены, наполненные его гневом. — Я не слабак, — сказал он, его голос стал ниже, дрожа от ярости. — Я найду его. И закончу это. Сукуна рассмеялся снова, его смех был как раскаты грома, что сотрясают небо. — Найдёшь? Закончишь? — сказал он, его голос стал холоднее, но всё ещё полным насмешки. — Ты даже не заметил, как он восстановился, пока ты там слёзы лил. Пацан, ты слишком мягкий. Таким, как ты, не место в этом мире. Юдзи поднялся, его ноги дрожали, но он выпрямился, его кулаки сжались, а кровь текла по рукам, оставляя тёмные пятна на земле. — Я не мягкий, — сказал он тихо, но в его словах была сила, что не сломать. — Я просто не хочу стать таким, как ты. Сукуна замолчал на миг, его алые глаза сузились, а ухмылка стала тоньше, как лезвие, что готово вонзиться. — Не хочешь, говоришь? — сказал он, его голос стал ниже, почти шёпотом, но в нём звенела угроза. — Посмотрим, пацан. Посмотрим, сколько ещё твоих дружков умрёт, прежде чем ты поймёшь, что я прав. Его смех затих, растворяясь в темноте сознания, как дым, что уходит в небо, оставив Юдзи наедине с тишиной. Он стоял, его грудь вздымалась, а взгляд упал на место, где лежал Дзюнпей, но теперь там была лишь пустота. Слова Сукуны жгли его, как угли, но он стиснул зубы, его глаза вспыхнули решимостью. — Я найду его, — прошептал он, его голос был хриплым, но твёрдым, как клятва, данная самому себе. — И я не дам тебе победить. Он повернулся, его шаги были тяжёлыми, но уверенными, и побрёл прочь из двора, оставляя за собой след из крови и пыли. Тучи над головой стали темнее, а ветер снова зашумел, унося прочь последние отголоски этого утра. Сукуна замолчал, но Юдзи знал — это не конец. Проклятый король будет смотреть, ждать, подтрунивать, пока он не докажет, что может быть сильнее — сильнее Махито, сильнее самого себя, сильнее тьмы, что дремлет в его душе. Тишина во дворе школы была почти осязаемой, как плотный туман, что оседает на коже. Асфальт, изрезанный трещинами, хранил следы боя — пятна крови, осколки кирпича, клочья пыли, что кружились в слабых порывах ветра. Ученики, усыпленные проклятием Дзюнпэя, лежали в беспамятстве, их лица — бледные, застывшие — казались вырезанными из воска. Воздух дрожал от напряжения, пропитанный запахом земли, потревоженной ударами, и резким привкусом железа, что витал над разбитой землёй. Юдзи стоял посреди этого поля битвы, его тело — как изваяние, истерзанное, но не сломленное. Кровь стекала по его рукам, оставляя тёмные дорожки на коже, а ноги дрожали, будто готовые подломиться под тяжестью всего, что он пережил. Его розовые волосы, спутанные и влажные, свисали на лицо, закрывая глаза, что всё ещё блестели от гнева и скорби. Форма висела лохмотьями, открывая грудь, покрытую синяками и царапинами, а дыхание вырывалось из него с хрипом, как ветер, что пробивается сквозь щели старого дома. Он только что поклялся себе найти Махито, но голос Сукуны всё ещё звенел в его голове, насмешливый и острый, как шипы, вонзающиеся в раны. Он сделал шаг вперёд, его кроссовки скрипнули по асфальту, и вдруг двор ожил — слабый шорох донёсся из-за угла школы. Юдзи напрягся, его кулаки сжались, а взгляд метнулся к источнику звука. Из тени здания вышел человек — высокий, в тёмной школьной форме Колледжа Магии, с растрёпанной чёрной чёлкой, что падала на лоб. Это был Мегуми Фушигуро, его лицо — спокойное, но напряжённое — несло следы усталости, а тёмные глаза внимательно скользнули по двору, оценивая хаос. В руках он сжимал тонкий посох, его пальцы слегка дрожали, будто он только что закончил бой где-то ещё. — Итадори, — сказал он, его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, но твёрдым, как удар молотка о наковальню. — Что здесь произошло? Юдзи выпрямился, его грудь всё ещё вздымалась, а кровь капала с рук, оставляя мелкие пятна на земле. — Махито, — выдохнул он, его голос был сорванным, но полным гнева. — Он был здесь. Убил Дзюнпэя. И сбежал. Мегуми нахмурился, его брови сдвинулись, а взгляд упал на место, где растворился Дзюнпей. Он шагнул ближе, его шаги были бесшумными, как у кошки, что крадётся в ночи, и остановился рядом с Юдзи, оглядывая двор. — Проклятый дух первого класса, — сказал он тихо, почти шёпотом, но в его словах была тяжесть. — Ты сражался с ним один? Юдзи кивнул, его кулаки сжались сильнее, а ногти впились в ладони, оставляя новые следы. — Я почти добил его, — сказал он, его голос дрогнул от бессилия. — Но он восстановился и ушёл. Я не успел… Мегуми посмотрел на него, его тёмные глаза сузились, но в них не было осуждения — только холодное понимание. — Ты выжил против него, — сказал он, его тон стал чуть мягче. — Это уже что-то. Но теперь он знает, на что ты способен. Он вернётся. Юдзи стиснул зубы, его взгляд упал на свои руки, покрытые кровью и пылью. — Я буду готов, — сказал он тихо, но в его словах была сила, что не сломать. — Он заплатит за Дзюнпэя. В этот момент в голове снова раздался голос Сукуны — низкий, раскатистый, как рокот далёкого грома. — Слышал, пацан? — сказал он, его тон был полон насмешки, острой, как лезвие. — Твой дружок в чёрном прав. Это чучело вернётся, а ты опять облажаешься. Может, мне всё-таки выйти и показать, как надо? Юдзи сжал кулаки, его глаза вспыхнули, а голос сорвался на рык: — Заткнись, Сукуна. Я справлюсь сам. Мегуми моргнул, его брови приподнялись, но он ничего не сказал, лишь скрестил руки, наблюдая за Юдзи. Сукуна хмыкнул, его смех стал тише, но всё ещё резал слух, как скрежет когтей по стеклу. — Сам, говоришь? — сказал он, его голос стал холоднее. — Ну, посмотрим, пацан. Только не ной потом, когда опять всех потеряешь. Его голос затих, растворившись в темноте сознания, оставив Юдзи с гневом, что тлел в груди, как угли под пеплом. Он посмотрел на Мегуми, его взгляд стал твёрже, а дыхание выровнялось. — Надо идти, — сказал он, его голос был хриплым, но решительным. — В колледж. Я должен рассказать Годжо. Мегуми кивнул, его посох слегка качнулся в руке. — Тогда идём, — сказал он, его тон был спокойным, но в нём чувствовалась поддержка, как тень дерева, что укрывает от жара. — Но сначала приведи себя в порядок. Ты выглядишь так, будто тебя через мясорубку пропустили. Юдзи слабо улыбнулся — впервые за это утро, — его губы дрогнули, но в этой улыбке была не радость, а усталость, что приходит после бури. Он кивнул, и они двинулись прочь из двора, их шаги шуршали по асфальту, оставляя за собой след из крови и пыли. Тени от стен школы вытянулись, как руки, что тянутся за уходящими, но Юдзи не оглянулся — его взгляд был устремлён вперёд, к тому, что ждало его в будущем. Продолжение следует...