Фастберн. Будда/Брунхильда (R)

      Лёгкий, прохладный ветерок дул со стороны моря, лишь слегка разбавляя жар летнего дня. Брунхильда обмахивалась незамысловатым бумажным веером. Она сидела, свесив руки на перила балкона, в номере гостиницы. Кондиционер, как назло, сломался и на его починку уйдёт некоторое время. Персонал гостиницы в качестве извинений поставлял ей прохладительные напитки. Но это была лишь маленькая проблема, на фоне всё ещё незавершившегося Рагнарёка. Зевс дал богам ещё один перерыв между раундами и все поразъехались отдыхать. Но Брунхильда не могла в полной мере насладиться выпавшей передышкой. Её мысли были заняты неразрешимым вопросом: чем бы таким помочь воинам от человечества, чтобы они всё-таки одержали победу над богами.       Ответ должен был найтись здесь, на юге Тайланда.       — Предпочитаешь киснуть от жары в номере, Брюшечка? — прозвучало откуда-то внизу. — Давай, спускайся сюда, охладись.       Облокотившись об бортик бассейна, смотрел на неё Будда. Да, с того его поединка против Зерофуку он от неё не отстаёт, постоянно маячит где-то рядом.       — Что ты здесь делаешь? — спросила Брунхильда, садясь на краешек бассейна и погружая в воду лишь ноги.       — Отдыхаю.       — Уже в который раз в одном и том же со мной месте, — с хитрым прищуром отвечала она.       — Ничего не поделаешь, Брюшечка. Ты стала моей самой вредной привычкой, от которой я не могу отказаться. Да и пересекались мы пару-тройку раз, сущая мелочь. Чем удивишь меня на этот раз? Ты же не просто так приехала в Тайланд посреди Рагнарёка?       — Верно. Я ищу одну вещь. Пойдёшь со мной вечером на поиски?       — С тобой — куда угодно.       Вечером дул тёплый бриз с нагретого берега. Они шли мимо небольших сувенирных магазинчиков для туристов. Но мимо одного магазинчика пройти оказалось слишком сложно. Брунхильда обернулась, почувствовав, что рядом нет массивной мужской фигуры. Будда заворожённо смотрел, как продавец медленно скручивал в небольшие рулеты сливочно-фруктовую массу. Он накладывал скрученную массу в пиалу нестандартного размера разные по цвету и вкусу кусочки. Она недовольно вздохнула от того что столь ценное время тратится на такие второстепенные мелочи.        — И ещё одну порцию, — произнёс он. — С мангостаном.       Выражение «уплетает за обе щеки» было написано тем, кто увидел Будду за едой. Однако же он угостил Брунхильду, а это уже выглядело как потенциальное признание. Все боги, лично знавшие его, отмечали тот эгоизм, с которым он уплетал разнообразные вкусности. Признавал в качестве кого? Этот вопрос повис в её голове без надежды на ответ. А между тем на языке растворялось невероятно вкусное мороженое с тропическим мангостаном, по ощущениям напоминало ей сочетание уже знакомых фруктов: ананаса, персика и абрикоса, при том, совершенно не приторное.       Покинув площадку для туристов, они оказались на дикой, не обустроенной руками человека территории, там, где пляж плавно переходил в тропический лес. Они шли вдвоём сквозь раскидистую растительность с широкими и длинными листьями, пока, наконец, на отшибе не замаячила странная пещера. Брухильда шла, словно заворожённая, не замечая ничего вокруг, словно кроме этой пещеры ничего больше и не существовало. Включив фонарик, она проходила всё дальше в глубину. Какая неведомая сила вела её туда: глупость, храбрость или очень сильная надежда для Будды оставалось загадкой. Он просто смотрел вслед валькирии, которая видела цель и не видела препятствий, и пытался от неё не отстать.       Из глубин пещеры виднелось свечение странного характера. Брунхильда ускорила шаг. Перед ними на искусно вырезанной из белого мрамора чаше с треножником лежал белый лотос с лепестками. Цветок был вырезан из камней и на него наложены чары.       — Уверена, что хочешь прикоснуться к нему? Последствия могут быть самыми непредсказуемыми, — предостерёг он валькирию, готовую сгребсти в охапку цветок вместе с подставкой и утащить к себе.       — Да, наверное, — опустившись перед цветком на колени, тихо заговорила она.       Изящная фигура в белом хлопковом платье всё так же стояла на коленях перед цветком. Брунхильда никогда никому не признается, насколько тяжело ей изо дня в день тащить этот груз неопределённости и неизвестности. Надежда на победу в Рагнарёке очень зыбкая и легко развеется в воздухе, оставив после себя пустоту. Своими действиями она продолжает разжигать надежду в каждом, кто её окружает. А сама? В ней едва тлеют угли былого запала.       — Знай, — внезапно повернувшись лицом, полным неестественного фанатизма, заговорила она, — чем бы ни закончилась для меня эта погоня за артефактами и победой, ты мне ужасно нравился.       Она потянулась к цветку, но рука так и застыла поднятой в воздухе.       — Брюшечка, мне правда льстит твоё признание, но я хотел его услышать не накануне самоубийственной выходки, — говорил он, держа её руку поднятой в воздухе, не позволяя прикоснуться к артефакту. — Ты тоже мне нравишься, и я не хочу, чтобы ты рисковала понапрасну. Наверняка есть и другие способы помочь человеческим воинам. А этот лотос… Источники сообщают о нём слишком противоречивые сведения. А у спрятанных артефактов всегда невероятно сильные духи хранители. Я лишь хочу сказать, что эффект от него может не окупить приложенных усилий.       Брунхильда, смущённая и совершенно сбитая с толку, только моргала. После сказанных слов она рассчитывала оказаться как можно дальше от Будды, чтобы не ощущать эту сильную неловкость и волнение. Однако же она всё ещё здесь, а повторять попытку и тянуться вновь к цветку не хотелось.       — Идём, посмотрим на кое-что красивое, — продолжил он.       По улицам двигалось многочисленное шествие, несущее фигуры из цветов. Грандиозные композиции в виде колибри, драконов, котов и других животных катились по дороге под любопытные взгляды зевак. Сотни тысяч цветов, что образовывали фигуры, не простоят долго. Не пройдёт и недели, как они завянут и высохнут. Так стоит ли переживать за собственную жизнь, которая столь же быстротечна и туманна? Ожидает ли их благоприятный исход Рагнарёка или же он станет для них фатальным, по существу не важно. Нет у них времени и на сложные душевные терзания по поводу слов. Брунхильде нравится Будда, и это взаимно.       «Некогда раздумывать» — стало их негласным правилом. Каждый день нёс в себе то будоражащий адреналин, то нежность размеренных прогулок. Вместе они летели с высоких, закрученных в несколько спиралей, горок аквапарка. Брызгали друг друга водой из бассейна. Вместе они ели рисовую лапшу с овощами и морепродуктами, сидя на веранде небольшого кафе с плетёными стульями. Будда смазывал ей обожжённую солнцем кожу спины и плеч, на что она лишь терпела и шипела от боли. В парке аттракционов они катались на цепочной карусели. Брунхильда летела на сидении впереди. Ветер играл в полах её юбки и волосах. А лицо её излучало восторг.       «Некогда раздумывать, у нас остаётся слишком мало дней до возобновления Рагнарёка» — мысль, постоянно парящая в голове, торопила наслаждаться каждым часом маленького перемирия людей и богов. Эта мысль толкала на более экстремальные развлечения. Недолгие уговоры — и вот они уже сидят в вагончике американских горок. Резкие повороты под непривычным углом и высокая скорость, от которой внутри у них трепетало, даря ощущение бабочек в животе. Вагонетки полетели вниз с отвесной горки, вызывая у пассажиров крик. И в этот крик они оба вложили всё напряжение, все те эмоции, что, накапливаясь внутри, терзают с большей силой. Ненависть к Зевсу, этому проклятому старикашке, строившему им козни, горе по павшим навсегда товарищам и собственные невысказанные чувства.       — Всё ещё хочешь побороться за тот артефакт в пещере? — разминая ей спину и плечи, спросил Будда.       — Нет. Я нашла кое-кого определённо лучше, — с томным блеском в глазах ответила Брунхильда.       Валькирия села на постели. Халат болтался, повязанный рукавами на поясе, оставляя грудь неприкрытой. Влажный поцелуй, прервавший их разговор, был со вкусом синей малины — леденцов, которые так любил Будда. Эта ночь запомнится им обоим не только вкусом синей малины. Она запомнится прикосновениями сильных рук и поцелуев по всему телу, запомнится шумными вздохами, и тихими, но настойчивыми мольбами не останавливаться. Запомнится ощущением нежных рук валькирии на его спине, порой пускающей в ход ноготки и её ноги, сжимающие «объятия» в такт движениям его бёдер.       Рассветное солнце застанет их мирно сопящими, с закинутыми друг на друга руками и ногами.       И в день отъезда они с грустью обернутся посмотреть на место, научившее их ценить совместное время.