Глава 1. Испепеляющая связь

You're a doll, you are flawless       

But I just can't wait for love to destroy us

      

I just can't wait for love...

                   Маленькая принцесса Домино, с грацией балерины и силой урагана, вдребезги разбила огромный, веками возводимый щит на его сердце. Осколки этой защиты — словно острые кинжалы. И нет, ему не жаль. Приятно хотя бы на мгновение снять с себя маску безразличия и с каким-то извращённым облегчением признать своё сердечное поражение. Он давно, в глубине души, ждал возмездия, карму за свои грехи. Но и представить себе не мог, что эта карма примет облик хрупкого рыжеволосого чудовища, способного растопить адовые ледники в его груди.             Он хотел, чтобы эта воинственная, не знающая страха благородная фурия пала к его ногам, сломленная, как сотни других, чья воля меркла под тяжестью его власти. Он жаждал увидеть в её глазах ту же мольбу, то же унижение, что и у остальных. Хотел с циничной ухмылкой обесценить её, посмотреть свысока, словно на ничтожество, и уйти прочь, оставив лишь пепел надежды. Выбросить, словно использованную и уже ненужную вещь, небрежно отбросив в сторону, как сломанную куклу. Просто ради изощрённой, болезненной забавы, ради подтверждения своей неуязвимости.             Но он знал: Блум — другая. Она не станет молить. Она скорее выпустит в него огненный шар, выжигая на его лице клеймо гордого неповиновения, прошепчет древнее, фейское проклятье, сверкнёт в него взглядом, полным испепеляющей ненависти, но не склонится. Это раздражало. Это рождало вожделённое, садистское желание ломать. Вырвать эти сияющие крылья, символ её свободы и силы, и растоптать их в сверкающий порошок. Заставить её умолять о пощаде, сделать своей покорной игрушкой, лишенной воли, молящей лишь об одном — чтобы он взял её и воспользовался, сломав окончательно и бесповоротно. Эта мысль терзала и опьяняла.             Он был готов проклинать себя за то, что эти фантазии рождали волнение внизу его живота, жаркой волной приятно растекающееся по всему телу, обжигая каждую клетку. Ломать. Её. Разбить её гордость вдребезги, как хрустальный бокал. Взять. Её. Отыметь до беспамятства, и напоследок цинично плюнуть в её истерзанную душу, чтобы окончательно закрепить свою победу. Эта мерзкая, сладостная фантазия заставляла его сжимать кулаки до побелевших костяшек. Он хотел большего, чем просто власть. Он хотел её сломанной, униженной, принадлежащей только ему. Хотел оставить на ней свой знак. Его собственный.             А потом перед глазами всплывает голубизна. Океан. Её глаза. Чистые и невинные, полные внутренней силы. И мысль обжигает сознание: очернить эту чистоту? Превратить прозрачные, манящие воды в зловонное болото, полное тины и гнили? Он действительно хочет этого? Или же… Это его извращённая натура разрушителя миров говорит в нём? Он вдруг почувствовал ледяной укол сомнения.             С некой досадой и тревогой он задался этим вопросом. А что если?... Что если его маниакальная тяга к разрушению, к тотальному уничтожению всего светлого и чистого, на самом деле скрывает страх? Глупо. Абсурдно. Может ли он, Валтор, бояться эту маленькую фею, живущую в своём розовом девчачьем мире, утопающую в слащавых объятиях этого раздражающего, вечно улыбающегося беловолосого принца Эраклиона? Он? Валтор — чьё имя леденящим шепотом разносится по всему волшебному измерению? Сама мысль вызвала у него приступ иронического, почти истерического смеха. Но внутри, в самой глубине его существа, что-то болезненно щёлкнуло, словно надорвалась последняя струна. Что может щёлкать в этом умершем, давно превратившемся в выжженную пустыню сердце, ищущем мнимого покоя лишь в разрушении и хаосе? На что способно… это сердце?             Мысли тонули в омуте — сидя в тишине кабинета, в мягком свете волшебного шара, покоящегося на резном деревянном столе. Этот кабинет, обычно мрачный и суровый, сейчас казался почти умиротворяющим. В центре шара, словно в хрустальном гробу, мирно покоилась крепко спящая Блум.             Воздух был густым от запаха старых книг и свитков, пропитанных магией. Свет волшебного шара отбрасывал на стены дрожащие тени, похожие на сплетающиеся тела. Где-то за окном завывал ветер, но Валтор слышал только тиканье старинных часов — отсчёт секунд до его падения.             Даже трудно поверить, что такое маленькое существо топит его в болоте мыслей. Он благоговеет перед её силой, о которой она сама, пожалуй, и не знает. Но он знает. Они одно и тоже. Огонь. Уничтожающее всё на своём пути пламя. Безостановочная разрушающая стихия.             Секундная, почти нелепая мысль промелькнула в голове: может, они созданы друг для друга? Он усмехнулся своим фантазиям. Он — разрушитель, несущий хаос и тьму. Она — защитница, оберегающая мир от зла. Инь и янь, пламя, обращённое в разные стороны. Пламя, готовое уничтожить друг друга.             Валтор никогда не нападает, не изучив слабые места противника. А Блум…О-о-о, он изучил её досконально. Глядя на неё в шаре снова и снова, в любое время суток. Как обезумевший сталкер.             Он откинулся назад, запуская руку в свои длинные, спутанные волосы. Как же много мыслей роилось в голове, словно потревоженные пчелы в разворошённом улье. Хочется отключить этот шум. Уничтожить это разносящееся громом по телу имя: "Блум". Он видит, как в следующую минуту она беспокойно ворочается во сне. Как от бессознательных движений натягивается на тело ночнушка, открывая силуэт обтянутых кожей рёбер. Хочется вцепиться и вырвать их, как животное. Он сжал кулаки, борясь с этим наваждением.             Рёбра — клетка. Может, её сердце, как и моё, бьётся в плену?             "Не думай, придурок. Позоришь себя", — прорезалось в его голове ледяным уколом разума. Он застонал, сжимая виски. Нужно было уйти, бежать из этого проклятого кабинета, вдохнуть свежий воздух, пока он не совершил чего-то непоправимого. Он силой воли заставил себя оторвать взгляд от пленительного шара, словно наркоман, отрывающийся от иглы. Но тщетно. Его глаза, словно магнитом, вновь притянуло к ней. Он не мог отвести взгляд от её тела, такого юного, такого хрупкого, такого… манящего. Он жаждал увидеть больше, познать её, раствориться в ней. Он был готов отдать всё, что у него было, — власть, силу, саму душу, — лишь бы на мгновение оказаться рядом, почувствовать тепло её кожи, прикоснуться губами к этим её чёртовым рёбрам.             Внизу живота нестерпимо тянуло, что-то рвалось на свободу. Это дикое желание, презренное и сладостное одновременно, жгло его изнутри. Ему стало смешно от собственной слабости, от безумия своих мыслей. Он, могущественный владыка тьмы, хочет трахнуть маленькую фею? Это была пощечина, насмешка судьбы, над которой он уже не мог смеяться. Он был в ловушке, запертый в клетке собственного разума, из которой не было выхода. Оставалось только бороться с собой, или поддаться соблазну и сгореть в пламени. И как же чертовски прекрасно было бы сгореть в ней. Вместе с ней.             Он закрывает глаза, тяжело выдыхая. Погибает. Летит в пропасть. Да и к чёрту.             Блум от чего-то просыпается. Сонно оглядывается по сторонам в попытке осознать, который час. Глубокая ночь. Тяжело плюхается обратно в кровать, роняя голову на подушку. И лежит так, неподвижно, с широко открытыми глазами, уставившись в потолок, словно видит там призрака. И ему кажется, будто она уставилась на него. Ему становится не по себе. Ему кажется, что она знает. Знает о его мыслях, о его желаниях, о его борьбе. И этот взгляд, невинный и лучистый, пронзает насквозь, обнажая его слабость, его уязвимость. Неприятные слова. Хочется выплюнуть и растоптать. И в этом признании, в этом осознании, он видит свою гибель.             Нет, он не хочет просто отыметь её, как всех других. Других, жаждущих только удовольствия и власти. Он хочет не этих мимолетных наслаждений, скользнувших сквозь его пальцы, не оставив следа. Он хочет, чтобы она принадлежала ему и стала дополнять его огонь. Он хотел, чтобы она стала его короной, его знаменем, его… огненной королевой. Демон отчаянно нуждается быть принятым. Его имя шептали в страхе, его волю исполняли, даже не смея поднять взгляд. Но в тишине кабинета, где мраморные колонны отражали лишь эхо его шагов, Валтор чувствовал — его величие было пустым сосудом. Победы стали ритуалом без смысла. Он ломал измерения, как ребёнок ломает игрушки — не от злобы, а от скуки.             Что толку в покорённых небесах, если некому указать на трещину в его крыльях?             Никто не видел в нём того, кто прятался за маской повелителя: мальчишку, который когда-то верил, что сила заслуживает любви. Даже в момент триумфа, когда люди склонялись перед ним, он ловил себя на мысли: "Они боятся моей тени, но что, если я сам — всего лишь тень?".             Его демоническая сущность жаждала не поклонения, а признания. Но миры горели, люди умирали, а он всё ждал — ждёт до сих пор — того, кто посмотрит сквозь дым его мрачной славы и скажет: "Ты не одинок".             Напряжение нарастало, давило на виски, обжигало изнутри, как лава, готовая извергнуться из вулкана. Он больше не хочет сопротивляться. Пусть это будет его личный позор и его личное поражение. Все равно ни единая душа не узнает. И, поддавшись неумолимому порыву, его рука медленно тянется к ширинке брюк. Каждый сантиметр ткани, расступавшийся под натиском пальцев, звучал как приговор. Воздух сгустился, пропитанный грехом и медленным, неотвратимым падением в бездну. Он освобождает свой пульсирующий твёрдый член. Взгляд скользит к хрупкой фигурке на кровати: она мирно лежит, уже с закрытыми глазами. Губы, полуоткрытые в невинном сне, дразнили контрастом между чистотой и тем, что он готов был совершить. Каким бы злодеем он не был, но делать это, смотря на сонную малышку фею, казалось гадким. Да и пусть. Он и есть гадкий. И для неё никем иным никогда не будет.             Не забывай, она думает, что ты убил её родителей.             Но эта мысль почему-то не останавливает. Эта мысль ничего для него не меняет. Его рука сомкнулась вокруг горячей плоти с жестокостью, от которой задрожали мускулы. Каждая клетка тела выла от противоречия: святотатство против её доверчивой неподвижности, ненависть к себе — против животной жажды обладания.             Пусть ненавидит.             Его зрачки расширились, вбирая её образ, как яд, а рука быстро двигалась. Он хочет быстрее со всем покончить. Хочет закончить этот спектакль мимолетным оргазмом в надежде, что это поможет. Каждый рывок был попыткой убежать: "Быстрее, — шипел внутренний демон, — закончи это, прежде чем рассудок проснётся".             Вдруг фигура в шаре двигается. Его пробирает разряд тока. Она тревожно ворочается и сбрасывает одеяло на пол. Валтор не может отвести свой взгляд от неё. Он фыркнул, горло сдавил смешок, больше похожий на стон.             Забавно, да. Мы оба в этой клетке бессонницы — ты с невинными снами, я с кошмаром наяву.             Она ворочается. Теперь её лицо кажется обеспокоенным. Он читает в ней некое подобие страха. Чего можно бояться в этой фейской комнате, наполненной игрушками, книжками и пёстрыми платьями? Инфантильный ад. Он смеется. Кого она боится? Неужели его? От этой мысли становится по-садистски приятно. И приятно от быстрых движений на его мокром пульсирующем члене. Он представляет, что его рука принадлежит ей, дергается вниз, будто пытаясь выжать из себя искру покаяния. Но вместо этого нарастает волна: грязная, липкая, словно смола, заливающая легкие. Он зарычал, резко выпрямляясь на кресле. Он готов был поклясться: будь его член более чувствительным, он бы тут же кончил. Становится тошно от самого себя. Ведет себя как мальчишка.             Вспомни, кто ты.             И он вспоминает.             Перестаёт наконец отрицать очевидное.             Он не хочет заканчивать все так. Он хочет, чтобы она видела. Чтобы запомнила. Чтобы даже если сбежит — носила этот образ в себе, как занозу под кожей. Идея фикс. Он чувствует связь с Блум двадцать четыре часа в сутки. И в этот самый момент на себе ощущает её неуютный страх. Как забавно — она тоже чувствует его. Своего врага. Он изучает её, словно коллекционер, разглядывающий редкий экземпляр своей коллекции, пока пальцы скользят по вздувшимся венам его члена с жестокой методичностью. Он больше не может. Он хочет хотя бы раз сгореть при ней. Хотя бы один чёртов раз. В его голове мелькает идея. Он чувствует мимолетный укор совести, отпускает свой влажный член, выдыхает. Пытается успокоиться. Пытается не думать. Не помогает.             Валтор проводит рукой над шаром, в котором застыла крошечная фигурка Блум. Шар дрожал, впитывая её страх — страх, который она так тщательно скрывала ото всех. "Ты сама открыла мне дверь", — прошептал он, и воздух в его кабинете сгущается в вихре черных искр, прорываясь сквозь слои реальности прямо в её уже не столь мирный сон.             Блум подрагивает. Она видит себя, стоящей посреди своей комнаты в Алфее. Ещё секунду назад наполненная мягким светом уличных фонарей, она искажается: обои плавятся, стекая вниз как воск, обнажая стены из грубой вулканической породы. Пол под ногами превратился в зыбкую массу, словно она стояла на дне кратера, где лава кипела, но не обжигала — лишь обволакивала лодыжки липким, живым жаром, втягивая её глубже в кошмар. Расплавленные стены обретают новую форму. Она стоит в мрачном кабинете. Неизвестное ей место. А в центре комнаты — он.             Это совсем не похоже на сон...       

Add it all up, I can find it

      

      The problem with love is I'm blinded by

            

It rattles my lungs, but my mind is

            

      Tangled between your little flaws

                  

Your flaws, your flaws, your flaws...