Глава 2. Чужая среди своих

Returning nightmares

      

Only shadows

      

We'll cast some light and you'll be alright

      

For now

Ранее.

            Блум сидела на мраморных ступенях Алфеи, ощущая, как холод камня пробирается сквозь тонкую ткань платья. Винкс, её верные подруги, отправились в оживлённый Магикс: жизнерадостная Стелла и трепетная Флора посвятили себя поискам новых нарядов, а вдохновлённые Лейла и Муза изучали таинственные уголки столицы волшебства. Только Блум и Текна остались в замке. Фея с волосами цвета фуксии предпочла провести время в одиночестве, погрузившись в мир кодов и алгоритмов.             А Блум... Ей не хотелось шевелиться. Она ощущала себя подобием мумии. Вдыхая свежий осенний воздух, мысли растворялись в прохладе ветра. Она была рада, что наконец осталась одна. Она любила своих подруг и ни за что не предпочла бы одиночество их компании. Однако... В клубе Винкс она порой чувствовала себя белой вороной. Она думала, что никто не способен понять её боль, её потерю, её груз ответственности. Она — принцесса погибшего королевства, ребёнок, никогда не знавший своих настоящих родителей, фея, не понимающая своей природы, своей силы, что обжигает изнутри, словно лава. Брошенная. Одинокая. Чужая для мира. Такой она считала себя.             Ветер заиграл её рыжими прядями, и внезапно перед глазами вспыхнули воспоминания: смех Стеллы, таинственные ночные прогулки со Скаем, оживлённые занятия в Алфее, споры с Текной о древних артефактах. Почему даже среди друзей она чувствует себя тенью? Как будто её настоящее "я" осталось в огне Домино, а здесь — лишь оболочка, которая должна играть роль героини.             Она закрыла глаза, и пламя внутри дрогнуло — не яростное, как в битвах, а трепещущее, как свеча на сквозняке. Когда солнце окончательно скрылось за тучами, Блум вышла во двор. Дождь начал стучать по древним мозаикам. Она подняла лицо к небу, позволяя каплям стекать по бледному уставшему лицу.             Вокруг неё кружится хоровод из друзей, но в центре этого урагана она — лишь застывшая фигура, неспособная растаять. У неё нет права. Нет иного выхода. Только сражаться за добро. Это её история, её предназначение. Винкс видели её силу, её храбрость, но кто замечал, как она сжимает кулаки, чтобы дрожь не выдала страх?             Она устала.             В голове всплывает имя. Последствие прошедшей битвы.             Что Валтор знает об одиночестве? Наверное, не меньше неё. Разрушитель миров, чьё имя произносят с проклятием на губах, выплевывая его, словно яд. Его ненавидят. Презирают. Боятся. Он — воплощённый кошмар, тёмное пятно на ткани мироздания. А ею восхищаются. Её возносят. Выжившая принцесса Домино, несущая свет. Ангел-хранитель волшебного королевства, добрая фея, лучшая подруга, любящая девушка.             Эти роли и правда принадлежат ей? Или она лишь искусно разыгрывает спектакль, скрывая под напускным светом глубокую, зияющую пропасть, в которой обитает истинная Блум — одинокая, сломленная, чужая, никем не понятая? И возможно, именно поэтому, в глубине души, она чувствует странную, необъяснимую связь с тем, кого все так ненавидят. Может быть, только он видит её настоящую. И это пугает до дрожи.             Ты мстишь, Блум. Ты ничем не лучше его. Ты также яростно ненавидишь, как и он. В тебе тот же огонь, что и в нём. Признай. Вы разные, но вы чертовски похожи.             Отражения в кривом зеркале, связанные одной и той же трагедией. Разница лишь в том, что ей прописано быть хорошей девочкой и защищать мир от плохих людей. Людей, подобных ему. Но что, если, убивая монстров, сам становишься одним из них? Что, если, охраняя мир, оскверняешь его своей собственной жестокостью? Разве она не убивала? Убивала. И не раз. Почему кто-то достоин причинять боль, а кто-то нет? Кто даёт на это право? Бог? Закон? Кто дал ей право убивать, решать кому жить, а кому умереть? Ответ был прост и пугающе логичен: никто. Она взяла это право сама, руководствуясь лишь одним правилом: что не есть свет — есть тьма. Это правило ей навязали. Это правило ей не нравилось. Ведь она сама... Не чистый свет.             Ты не доверяешь никому. Почему ты улыбаешься своим любимым Винкс, принимая их заботу, выслушивая их рассказы, при этом чувствуя внутри дыру? Почему не скажешь им, что чувствуешь на самом деле? Ты же знаешь, как они тебя любят. Не доверяешь или боишься натолкнуться на взгляд непонимания?             Или… Боишься напугать их? Своей тьмой.             Ты же другая. Да. Другая. Не идиотка-идеалистка, которой ты порой считаешь своих подруг. Стыдно признать, что считаешь. Ты другая. Ты видишь мир не в одном ракурсе. Видишь не только борьбу за добро, за справедливость, за свет. Видишь, что эта борьба полна крови. Смерти. Тьмы. Видишь, что их руки в крови. Твои руки в крови... И эта правда жжёт сильнее любого пламени.             Но они не поймут. Они лишь яростно и отчаянно сражаются, движимые чистой верой, видя лишь добро и свет в своих действиях. Для Винкс всё просто: есть зло — его нужно уничтожить. И никаких сомнений, никаких терзаний.             Они — невинные дети, вступающие на поле битвы. А ты… ты словно искушённый воин, уставший от этой войны, видевший слишком много смертей. И ты понимаешь, что даже самая благородная битва оставляет на душе шрамы. Начинаешь думать, что даже преступники могут покаяться.             Господи, Блум, как же ты устала.             Но сказать им об этом — значит разрушить их веру, отнять у них то, что делает их такими сильными. А ты не можешь этого сделать. Не посмеешь. Ведь тогда, кто будет сражаться, когда тьма накроет Магикс? Ты будешь продолжать улыбаться, обнимать их, говорить слова поддержки, скрывая свою истинную сущность под маской феи-героини. Будешь нести этот груз в одиночку, потому что они… они не должны знать.             И, может быть, однажды, ты и сама поверишь в этот спектакль. Может быть, однажды, ты снова станешь той самой Блум, которую ты когда-то знала. Но пока… пока ты остаёшься чужой среди своих.

Crosses all over

      

Heavy on your shoulders

      

The sirens inside you

      

Waiting to step forward

            Дождь усиливался, превращаясь в настоящий ливень, вторя печали в сердце Блум. Мысли, словно капли дождя, стремительно стекали по её уставшему мозгу, одна за другой. Она в который раз убеждалась в своём ощущении гнетущего одиночества. Усталость накатывала, обволакивая сознание, словно густой туман. Хотелось упасть, забыться, погрузиться в сон, в глубокий, умиротворяющий сон, где нет ни ответственности, ни страха, ни одиночества. Хотелось просто спать… и не просыпаться.             Блум на мгновение стало жаль себя. Тут же в сердце полетел укор совести. Разве у её подруг не было своей трагедии? Разве мир Лейлы не разрушался, разве Андрос не превращался в гнилое болото из-за магии Валтора? Её смех, всегда такой звонкий, словно брызги морской пены, теперь не было слышно. Остров, где Лейла когда-то бегала босиком по раскалённому песку, теперь тонул в ядовитых испарениях магии Валтора.             А Стелла? Разве её сердце может все время разрываться между двумя родителями? Каждый её день — метание между двумя замками, где вместо факелов в подсвечниках горели взаимные упрёки.             Флора казалась воплощением весеннего рассвета — нежной, окутанной ароматом распускающихся цветов, но даже земля под её босыми ногами помнила о засухах. Её пальцы, привыкшие ласкать бархатные лепестки, знали и другую работу: вытаскивать из почвы осколки заклятий, выдёргивать сорняки, проросшие из пепла сражений. Каждый цветок в её теплице был тихим подвигом.             Муза... Казалось, её душа была создана из нот, сплетённых в бесконечную симфонию. Разве не её песни всегда заживляли трещины в сердцах? Сейчас же, когда она пыталась напеть утешение, звуки сплетались в диссонанс, режущий слух, как скрип ржавых дверей. Муза знала: музыка — это дыхание мира. Но что, если мир задыхается, а её лёгкие наполнены лишь горечью молчания?             Даже Текна, чей разум был лабиринтом из стальных формул, порой замирала, уставившись на мерцающий экран коммуникатора. Цифры сливались в серые пиксели, а в тишине между ними звучал невысказанный вопрос: можно ли рассчитать боль, если она давно стала константой?             Война с Валтором измотала их всех. Но никто прямо не высказывал эту печальную истину.             Блум знала: мир не делился на свет и тьму — он был соткан из миллионов полутонов страдания.             Но все же... Её трагедия эгоистично казалась ей самой важной. Самой значимой. Как будто потеря Домино давала ей право носить траур вечно, тогда как другие зашивали раны втихаря, чтобы не омрачать солнце Алфеи. Она представила, как Лейла тренируется до изнеможения, чтобы никто не увидел дрожи в руках после ночных кошмаров. Как Муза играет на арфе так яростно, что струны рвутся, заглушая память о голосе погибшей матери. Они не говорили об этом. Не превращали свои шрамы в знамёна.             Она вдруг ясно осознала: её одиночество — не уникально. Оно такое же обыденное, как звёзды над Магиксом. Просто другие научились прятать его под улыбками. А она… Она носила свою потерянность как корону, не замечая, что шипы впиваются в голову всё глубже.             Не так Блум надеялась провести первый день долгожданных каникул. Но после очередной схватки с Валтором её мысли начали тонуть в чем-то вязком и чёрном. Она признала, что борьба с ним порядком измотала её. Дождь и усталость, моральное изнеможение, сделали своё дело. Обмокшая, она вернулась в свою комнату в Алфее.             Комната в замке встретила её запахом лаванды — Флора оставила саше на подушке. Мокрая ткань платья упала на пол с глухим шлепком, словно сброшенная кожа. Блум стояла посреди комнаты, глядя на своё отражение в зеркале: бледная, с синяками под глазами, волосы, слипшиеся в медные сосульки. Ванна наполнялась парящей водой, и Блум наблюдала, как пузырьки воздуха поднимаются к поверхности, лопаясь в такт её дыханию.             Она ступила в кипящую влагу, и тело содрогнулось — сначала от боли, потом от облегчения. Вода обожгла, но это был добрый огонь. Тот, что смывал грязь, пот, следы чужих ненавистных рук, хватавших её за плечи в последней битве. Она погрузилась глубже, пока рыжие волосы не расплылись вокруг головы темным ореолом. Вода расслабляла, гасила пламя в её груди.             Блум опустила голову под воду, чтобы заглушить стук дождя на окнах. Тишина под водой была иной — густой, всепрощающей. Вода затекала ей в уши, заглушая все посторонние звуки. Только сейчас она ощутила спокойствие. Когда воздух закончился, Блум вынырнула, слегка задыхаясь.             Минуты текли, как расплавленный воск. Пальцы сморщились, превратившись в бледные изюмины, пар давно уже рассеялся. Но Блум не двигалась, пока последние капли тепла не ушли из воды, превратив её в сырое озеро. Тогда она поднялась, и поток с её тела хлынул обратно в ванну с тихим плачем. Полотенце, грубое от частых стирок, впилось в кожу — больно, зато честно.             Сегодня она не хочет быть принцессой. Избранной. Она просто девушка, которая слишком устала от самой себя.             А завтра... Завтра снова придётся зажечь пламя. Но сейчас она позволила себе рухнуть на кровать, слушая, как дождь за окном превращается в шёпот. И впервые за долгое время уснула без кошмаров — лишь с тихим остаточным шумом воды в ушах, убаюкивающим её внутренний пожар.             Блум погружалась в сон, как в густой мед, — тяжело, но сладко. Сквозь пелену усталости до неё доносились приглушённые голоса, словно кто-то говорил в воде. Девочки вернулись в Алфею.             "...платье светится в темноте, как луна!" — звенел голос Стеллы, но тут же сбавлял громкость, будто вспомнив о спящей.             "Тсс, ты разбудишь..." — шептала Флора, и воздух наполнился ароматом свежесрезанных роз — она, как всегда, принесла в комнату кусочек сада.             Блум, не открывая глаз, чувствовала, как по полу скользят тени. Лейла аккуратно ставила что-то на полку. Муза напевала под нос мелодию, перебирая струны невидимой арфы. Флора прошлась по комнате босиком, её шаги шелестели, словно листья. Блум сквозь дрёму заметила, как та поправила её одеяло.             Стелла, уже в пижаме с блёстками, присела на краю кровати. "Эй, принцесса, — её пальцы едва коснулись рыжих прядей Блум, — завтра мы устроим день без драконов. Обещаю".             Тонкий смешок. Такой, который может принадлежать только Стелле. И никому больше в мире.             Блум хотела засмеяться, ответить, но тело было свинцовым. Вместо этого она утонула в новом слое сна. Когда Флора осторожно закрыла дверь ванной, а девочки разошлись по своим комнатам, всё погрузилось в тишину.

Disturbing silence

      

Darkens your sight

Сон.

            Блум погрузилась в сон, словно в тёплое одеяло из тумана. Сначала ей снились обрывки безмятежности: шепот ветра в листве Алфеи, смех подруг, мерцание фонарей за окном, рисующих на стенах узоры из света и тени. Воздух в комнате пах лавандой и воском — уютно, безопасно. Она утонула в этой мягкости, позволив телу расслабиться, а сознанию раствориться в полусне.             Но постепенно детали начали искажаться. Свет фонарей за окном стал меркнуть, будто кто-то задул свечи одну за другой. Тени на стенах зашевелились, вытягиваясь в длинные, угловатые силуэты, напоминающие когти. Запах лаванды смешался с едким дымом, а восковой аромат превратился в тяжёлый, сладковатый смрад.             Кошмары дня материализовались в кошмары ночи. Она видит, как горит Домино. Не сверкающее королевство из её снов, где мраморные башни сияли под солнцем, а море огня, пожирающего всё на своём пути. Блум стояла на площади. Её босые ноги обжигало о раскалённые плиты, но боль казалась далёкой, словно чужой. Она побежала к замку, но с каждым шагом земля уходила из-под ног. Башни рушились, как карточные домики, а вместо звонких фонтанов били гейзеры расплавленного металла. Воздух наполнился криками — не людей, а самих стен, камней, деревьев. Они стонали её именем, обвиняя, умоляя, проклиная.             Черный экран, как в кино. И она снова в Алфее, посреди своей комнаты. Минутное облегчение. Недолгое. Следующий кошмар оказался еще ужаснее. Обои с цветочным узором теперь извиваются, превращаясь в щупальца, которые тянутся к ней, цепляются за волосы, одежду. Блум пытается оторваться, но пол под ногами стал вязким, как болотная трясина. Комната взрывается в калейдоскопе образов. Она падает сквозь слои реальности, пока не приземляется в месте, которое ей не знакомо — в мрачном кабинете.

***

            Её лицо искажено тенями недетской тревоги — брови сведены, губы подрагивали, словно она пыталась разгадать ребус, ответ на который знала, но боялась произнести. Она видит перед собой его. От его имени хочется плеваться кровью. От его взгляда хочется отмыться. И то, что она видит перед собой сейчас... От этого хочется сгореть. Он стонет её имя, жадно впиваясь пальцами в свою плоть. Смотря прямо ей в глаза. Приковывая её взгляд к нему.                          Хочется убежать, раствориться в собственном пепле, перестать существовать. Лишь бы не видеть этого. Она хочет яростно закричать, но звук застревает в горле, превращаясь в хрип. Хочет бежать, но ноги приросли к полу, опутанные лианами из собственных страхов.             Она не может проснуться. Не может ущипнуть себя. Ущипнуть? Здесь мало будет разодрать кожу или воткнуть в себя кинжал.             — Думаешь, если ты воткнёшь в себя нож, это прекратится? — Она почти падает от удивления. Он читает её мысли. Точнее... Её мысли теперь его. — Попробуй. Уверен, ты будешь очаровательна в агонии...             Он дергает рукой, тихо постанывая.                          — Нет… — хрип вырвался из её горла, но звук застрял в воздухе, превратившись в мерзопакостную бабочку, бьющуюся о невидимую клетку.             — Тише, — он встал, и тени последовали за ним, обвивая ноги, как преданные гончие. — Ты думала, что сны — это убежище? Для таких, как мы, сны — оковы посильнее цепей.             Он щёлкнул пальцами, и в его руке материализовался кинжал с лезвием из черного обсидиана.             — Давай, принцесса, — он развел руки в стороны, обнажая грудь сквозь пуговицы расстёгнутой рубашки. — Порази меня в сердце. Или… — его губы искривились в улыбке, — …признай, что не хочешь убивать меня.             Блум взглянула на клинок и увидела в нём своё отражение — испуганное, метающееся, словно бабочка, поникшее. Она не взяла клинок. Зачем убивать призрака? Иллюзия победы.             — Не можешь? — Валтор зло ухмыльнулся. — Жаль. Тогда давай сменим правила.             Он шагнул вперёд, и пространство сжалось. Его пальцы впились в её запястье — это были её пальцы, её руки, её сила, перекрученная в узлы ненависти. Это была настоящая она. Плоть и кровь. Он насильно потянул её руку к ширинке своих штанов, и его член, пульсирующий ядовитой краснотой, оказался в её ладони.             Он тоже был плотью. И кровью.             Она не сопротивлялась. Не успела осознать происходящее.             — Вот так, — его голос теперь звучит у неё в голове, липкий и густой, как патока. — Ты всегда хотела меня уничтожить? Уничтожь меня. Так.             Её пальцы как-то механически и бездумно сомкнулись вокруг его плоти, и Блум почувствовала, как её собственная магия вопит от осквернения, сливаясь с его энергией. Её пальцы сжали его член, будто зажатый в тиски клинок, кожа под ладонью пульсировала живым жаром, заставляя мурашки пробежать по спине. Блум ненавидела эту часть себя — ту, что предательски откликалась на его прикосновения, ту, что заставляла кровь стучать в висках чаще, когда его дыхание смешивалось с её. Она слегка провела ладонью сверху вниз по члену — будто кто-то дёргал её за нити, как марионетку.             В сущности, несмотря на смущение, ей не было страшно. Да, она видит Валтора, пытающегося удовлетворить себя за её счет, заодно осквернив её руки. Но разве это не похоже на него? Это не страшит. Это задевает гордость.             Блум чувствовала, как жар поднимается к щекам, но это было не то смущение, что заставляет прятать глаза. Скорее — досадливое осознание абсурда. Она помнила прикосновения Ская, его руки, осторожные и тёплые, как солнечные лучи на рассвете. Помнила, как их тела сливались воедино в комнате, где не было места магии или войнам, только шепот простыней и смех, застрявший между подушками. Да, она знала мужскую плоть — её изгибы, отклики. Но здесь, в этом липком мареве сна, всё было искажено.             Раздражение пульсирует в висках в такт её собственному пламени. Этот сон — не кошмар, а пародия, кривое зеркало, искажающее каждую искру её ярости в пошлый фарс. Валтор, всегда проникавший в сны как ядовитый дым, теперь притворялся соблазнителем, но его театр был Блум не по нраву. Она ненавидела эту связь — верёвки из чёрной энергии, натянутые между их аурами, по которым к ней ползли отголоски его голода. Даже во сне её разум не принадлежал ей самой, и от этого хотелось выжечь собственное сознание дотла.             Он стоял перед ней, и его красота — холодная, как лезвие в лунном свете — казалась насмешкой над её усталостью. Да, он был прекрасен: резкие черты, подтянутое бледное тело, гипнотизирующий взгляд, в котором мерцали осколки погибших звёзд. Но это была красота кинжала, воткнутого в сердце на поле боя. Её тело откликалось предательскими мурашками, но разум кричал, что это — чудовищная ошибка.             "Моё же сознание рисует эту пародию", — подумала она, и от этой мысли стало легче. Она осмелела.             — Как банально, — прошептала она, глядя на его член, будто изучая дешёвый трюк иллюзиониста. Губы Валтора дрогнули — он ожидал паники, а не этой холодноватой оценки.             Он дёрнул бровью, пытаясь вернуть контроль, но она уже ловила закономерности. Её сны о Валторе всегда были как шторм: рёв заклятий, вспышки пламени, рваные раны на реальности. Но сегодня... Сегодня её подсознание выбрало иной путь. Может, потому, что буквально вчера она вдруг осознала, как давно не чувствовала себя просто девушкой — не спасительницей, не искрой дракона, а существом из плоти, которое скучает по чьим-то объятиям и хочет прикосновений? На Скай, как и полагается настоящему принцу, думал не об удовольствии, а о спасении мира. Будущий король иначе и не мог поступить.             — Отпусти… или доведи до конца. — Он прислонился к ней, и внезапно его губы коснулись её уха. — Но помни… это будет твой первый сознательный грех. Со мной.             Он ухмылялся. Как всегда.             Блум зажмурилась. Она готова была взорваться прямо сейчас. Опалить пространство пламенем, вместе с собой поджигая эту его ухмылку. Она ненавидела его всей душой. Не будь это сном, она бы уничтожила его. Запустила бы свое самое сильное заклинание прямо ему в грудь. А сейчас... Она была загнана в угол своей фантазии. Борьба не имела смысла. Ничего не имело смысла. Раз уж её мозг решил устроить порно-пародию на их с Валтором войну, стоило добавить драконов. Она подумала об этом с неким подобием весёлости.             Бред. Вселенский бред. Он смеется надо мной. И я буду смеяться в ответ.             Её пальцы дёрнулись.             Он застонал — звук, похожий на скрип открывающихся ворот Ада. Волна накатывала, чёрная и маслянистая, поднимаясь от копчика к горлу. Он выгнулся, впиваясь взглядом в её сведённые судорогой пальцы.             Да, смотри, Блум. Запомни, как я сгораю из-за тебя.             Он хотел, чтобы это длилось вечность — чтобы она проснулась с его именем на губах, чтобы её кожа запомнила этот момент, как шрам от прикосновения раскалённого металла. Его пальцы скользнули вдоль её запястья к ладони, всё ещё сжимающей его плоть, и сомкнулись поверх её пальцев. Хватка была нежной, как объятие утопленника.                          — Ты всё ещё веришь, что грех требует разрешения? — его губы коснулись её шеи, оставляя за собой след из инея, который жёг кожу ярче пламени. — Он требует лишь… внимания.             Его рука двинула её рукой вниз, затем вверх, задавая ритм — медленный, как погребальный марш. Каждое движение высекало из тьмы искры. Они кружили вокруг них, осыпая её роскошные рыжие волосы серой вуалью. Он сейчас сдохнет в экстазе. Будет рад, если она сама выроет ему могилу. А еще лучше — ляжет в неё вместе с ним. Сгорит вместе с ним и станет навечно его.             Он уставился на её бедра, обтянутые тонкой тканью короткой голубой ночнушки. Какая раздражающая и ненужная тряпка. Свободная рука провела по внутренней стороне бедра Блум. Фея вздрогнула. Каким бы абсурдным не был сон, его чёртова рука сейчас стремилась туда, куда она никогда не имела права попасть.             Его пальцы впились в её бедра, словно пытаясь оставить следы там, где когда-то лежали руки того "беловолосого ничтожества". Ткань ночнушки, тонкая как паутина, обнажала бледную кожу, мерцая в полутьме. Он ненавидел её за это мерцание — за то, что даже в кошмаре она сияла, будто недобитый ангел, упавший в адскую бездну. В бездну, где он царствовал, словно Аид.             — Так тебе нравилось, принцесса? Его касания были... нежнее?             Блум не ответила. Её глаза, широко открытые, отражали подобие паралича. Она понимала, что Валтор говорит о Скае. Происходящее начинало раздражать.             — Молчишь? — Валтор притянул её ближе, так что её грудь прижалась к его рубашке, пропитанной запахом дыма и железа. Он чувствовал её вставшие соски через ткань своей рубашки. — Давай проверим…             Он провёл ладонью вдоль её живота. Девушка отшатнулась, в её глазах зажглись огоньки ярости. Щеки предательски горели.             — Убери свои грязные руки. — Процедила Блум.             Не убрал.             Он отталкивает девушку к столу, прижимая спиной к столешнице. Его твёрдый член упирается в её подрагивающее бедро. Он наваливается на неё всем телом. Прижимается до боли в костях. Пальцы скользят ниже. Он отодвигает белье и проводит пальцем по влагалищу, слегка касаясь клитора. Касаясь влаги, которую он ненавидел за предательскую естественность. Несмотря на все свои колкие слова, она была мокрой. Мокрой для него.             Это всё, чего он он хотел знать. Весь этот спектакль разыгрывался только ради подтверждения его догадок.             Он был доволен. Он победил. Впрочем, победил не впервые.             Валтор отпускает. Замолкает. Отходит.             Блум, дрожа, сводит ноги, пытаясь остановить поток. Слишком поздно. Не находя сил ответить, она переворачивается на спину и смотрит в треснувший потолок. Закрывает глаза, чувствуя, как тяжёлая теплота внизу живота пульсирует в такт шагам Валтора, удаляющегося в тень.             Валтор растворяется в темноте, и девушка просыпается.

***

            Он сидел в тишине своего кабинета, сглатывая комок, застрявший в горле — сладостную отраву победы. Его лицо ликовало. Рука была мокрой от горячей, извергнутой, словно лава, спермы. Капли падали на пол. Кислотная эйфория.             Валтор испытывал её. Душа Блум интересовала его не меньше, чем её тело. И если душа яростно сопротивлялась, высекая искры презрения, тело говорило об обратном.             Он давно понял это. Огонь Дракона связывал их не только платонически. И знал, что Блум хочет его точно так же, как и он её. От этого не убежать. Огонь хочет стать единым. Страх и смущение Блум текли по его жилам, слаще вина, её ненависть подпитывала его ярость.             И демон был прав.             Пламя Дракона в груди Блум пульсировало, как второе сердце, каждый раз, когда Валтор приближался. Оно не просто горело — оно тосковало, тянулось к его тьме, словно признавая в ней родственную стихию. Родственную душу. В снах их ауры сплетались в абсурдный узор: золотые искры Блум обвивали чёрные вихри Валтора, создавая мерцающий кокон, где боль и желание становились неразделимы. Даже воздух здесь пах гарью — не от разрушений, а от сгорающих границ между врагами.       Она ощущала порой, что Валтор видит её изнутри. Его взгляд пробуждал в ней палитру эмоций, одновременно сбивал с толку и вдохновлял в ней ярость.        Но Блум ни на секунду не забывала — он убийца. Его пальцы, обжигающие её кожу сегодня, вчера вырвали чьё-то сердце. Его губы, шепчущие кощунственные обещания, смеялись над смертью целых планет. И она будет презирать его. Даже умирая от тоски. Даже если её тело станет молиться ему на языке судорог и влаги, — она вырвет этот язык корнем. Она не поддастся ему.             Она... Верила, что не поддастся.             Но вера — хрупкий кристалл. А его смех уже просачивался в трещины, как яд, превращающий алмазы в угольную пыль.

They know you've been broken

            

Repeatedly reminded

      

By the looks on their faces

      

Ignore them tonight and you'll be alright

      

We'll cast some light and you'll be alright