Часть 17. Домой, где всё сложно

***

* Кузнечик в платье массового поражения * Люк застыл. Медленно моргнул. Потом ещё раз, уже с эффектом «зависла система».  — Так, погодите… Это что за вестница сексуального апокалипсиса ворвалась на наш праздник жизни? С усмешкой я поправила прядь волос, пока он картинно схватился за сердце. — О нет. Нет-нет-нет. Кто тебя вообще выпустил в свет в таком виде? Это же не платье, а проклятие, обернутое в Chanel!  Окинул меня долгим взглядом — знающим, не без восхищения, с долей чисто мужской жадности, не прикрытой ничем, кроме хорошего воспитания. Затем повернулся к Вэлл, с надеждой: — Родная, ты — любовь всей моей жизни, но можно я женюсь на Джессике? Ну хотя бы на час. Ради искусства. Ради фотосессии? Подруга закатила глаза, не переставая светиться от счастья: — Люкси… — Ну и ладно. Но я имею полное право страдать! — драматично вздохнул, упав в свои манерные страдания. Затем подошёл ближе, заглянул в лицо, и произнёс голосом с осторожным флиртом, едва уловимый: — Ты вообще осознаёшь, что натворила? Это ведь преступление. Невинные мужчины в радиусе пяти миль сейчас проходят экзистенциальный кризис, потому что ты вошла.    Хмыкнула, подыгрывая ему. — Ну, если это слишком тяжело для окружающих, могу уйти.  Драматично приложил ладонь к моей щеке и прошептал театрально: — Нет, останься. Просто пообещай держаться подальше от моих друзей — у них хрупкая психика и слабое сердце. И в тот же момент я краем глаза заметила, как мужская часть гостей действительно глазела так, будто внезапно пересмотрела жизненные приоритеты. — Хотя… к чёрту. Пусть страдают, — добавил уже спокойно. * В поисках истины *   Кира постукивала пальцами с идеальным маникюром по столу. — Тебе бы в телешоу сниматься, честно, — протянула она, наблюдая, как я с благоговением разглядываю креветку, словно она нечто между святым граалем и последним шансом на счастье, а потом с аппетитом отправляю её в рот. Слюнки у самой потекли, судя по взгляду.  Покосилась на неё, облизала губы, чуть приподняла уголки рта:  — В каком? «Наедине с едой» или «Выжить любой ценой»? Фыркнула, уставившись на меня: — «Беременность. День за днём». — Ты… — начала, но та только подняла бровь. — Что я? Ты вообще себя видела? Вся такая сияющая, жрущая креветки с таким энтузиазмом, как будто тебе их до этого есть запрещали. — Она ткнула в меня вилкой. — Ром свой любимый не пьёшь. И в обморок чуть не хлопнулась. И… Подняла ладонь, обрубив поток.  — Всё, прекрати! — голос вышел резче, чем ожидала сама от себя.  Откинувшись на спинку стула, Кира внимательно посмотрела в мои глаза — медленно, спокойно, без драмы. — Милая, тебе стоит сделать тест. — Мне стоит заказать ещё креветок. — Упрямая, как осёл. — А ты занудная, как бухгалтер из ада.     — Всё равно ты беременна. — Заткнись. Только хмыкнув смотря на моё упрямство, осушая бокал. Кажется пузырьки, окутавшие её мозг, спровоцировали его соображать быстрее. — Ты и сама это знаешь, я права? Отложив в сторону приборы, произнесла сухо и сдержанно: — Кира, по-моему, девочки с пелёнок уже знают первые признаки беременности. Сейчас все очень умные и продвинутые, разве что мужчины остаются слепыми до конца своих дней. Они замечают только две вещи: когда непонятным для них образом исчезнут деньги с карты или, когда твоя грудь внезапно выросла на два размера.  — Значит, Ян не в курсе… — И? — Что — «и»? Ты тест делала? У врача была? — Нет. — Джесс, мать твою… — Не вздумай проболтаться кому-либо, особенно Вэлл. А то она объявит новость в микрофон прямо перед танцем молодых. Мне нужно время. — Время на что? Слушай, давай только без глупостей. Ян имеет право знать. — Имеет… Только вот хочет ли? Ему сейчас явно не до меня. — Джессика, ты же знаешь… — Нет, не знаю. Уж прости, но сердце не детектор лжи. Врёт он мне или нет — я не проверю, но факты говорят сами за себя. Никогда бы не подумала, что мы так отдалимся друг от друга. Даже не нужно было вмешательство его отца, сами всё испортили. — Замерла на секунду задумавшись. — Кира, сколько раз Лиам предлагал тебе выйти замуж? Склонив голову набок, подруга закусила губу, явно пытаясь сосчитать. — Примерно… дохрена. — Вот. А мне ни разу даже в любви не признался. Повисла тишина между нами, где я стиснула зубы, справляясь с подступившим комом в горле, пока гости аплодировали очередной шутке Люка. — Ладно, не реви, Звёздочка, — вздохнула Кира, мягко похлопывая по плечу. — Не называй меня так. Ненавижу. Ненавижу его. Ненавижу его грёбаные звёзды. — Это гормоны, — резюмировала она, допивая своё шампанское. — Прорвёмся. Но сначала — тест. Вставай.  — Ты рехнулась? Мы на свадьбе друзей! Ребёнок не рассосётся, не переживай. Если он там, то можно подождать до завтра. — Молодожёны счастливы, им не до нас. Аптека за углом, пять минут — и ты либо рыдаешь в истерике, либо вздыхаешь с облегчением. — Прекрасные перспективы. — Ну так вперёд, мисс драма. Ты ж у нас главная героиня.  Вздохнув, обречённо посмотрела на креветку, наколотую на вилку, чувствуя себя ещё хуже, а потом всё же вскочила и двинулась к выходу. Кира догнала уже в дверях. * Красное — не только цвет страсти * Сумраки вечерней улицы встретили нас освежающим воздухом, разбавленным запахом раскалённой дороги и лёгким перегаром гуляющей публики. Город жил своей жизнью: машины проносились мимо, неоновые вывески мерцали разноцветными огнями, а по тротуарам сновали люди, спешащие кто куда. Мы с Кирой шли бок о бок, и каждое наше движение привлекало внимание. Оно и не удивительно — подружки невесты уже вылезли из своих воздушных фиолетово-сиреневых коконов, придуманных — чёрт бы его побрал — стилистом Люкси, словно он нарочно хотел, чтобы на нашем фоне Вэлл выглядела редким цветком среди городских сорняков. Теперь же, приодевшись в свои платья алых тонов, с уверенной походкой и аурой женственности, которая сбивала с ног, шагали вперёд.  — Ирония в чистом виде, — фыркнула Кира, хмуря лоб. — Подружки невесты в красном, скачущие по городу в поисках теста на беременность. Это даже не сцена из дешёвой комедии. Это — кульминация.  Возможно, прямо сейчас кто-то снимает нас на телефон, и завтра видео окажется в трендах с хештегом: #и_вот_она_взрослая_жизнь. Я бы даже добавила комментарий… — Конечно! — подруга взяла меня под руку, представляя из себя журналистку: —  «Мисс, каково это — осознать, что залёт — это не только о самолётах?» Из окна проезжающей мимо машины кто-то свистнул, явно вдохновлённый уровнем огня, исходящего от наших нарядов.  Хмыкнув, подтвердила очевидное: — Видишь? В них встроен радар на короткие платья, но не на жизненные ситуации. Пошли быстрее, а то ещё подумают, что мы тут клиентов снимаем. — Ну уж нет! С таким видом скорее подумают, что ты сбежала из гарема арабского шейха, — усмехнулась Кира, запрокидывая голову и ловя вечерний ветер, раздувающий локоны.  Второй автомобиль замедлил ход. — Девушки, подвезти? — протянул голос, приправленный самоуверенностью. — Пусть сначала ключи от машины подарит, потом и поговорим, — даже не повернув головы, отрезала подруга.  Третий — свернул шею, чуть не врезавшись в урну, провожая нас взглядом, полным одновременно похоти и уважения.  — Всё, я официально богиня, — мурлыкнула Кира, гордо выпрямив спину и набросив невидимую накидку самодовольства на плечи.  — А я идиотка. В платье за пятьдесят тысяч, которое не приспособлено для охоты на тесты в аптеке. — Не преувеличивай, тебе его Ян подарил. Меньше думай, больше делай. Одна полоска — бар. Две — пелёнки. Всё просто. — Или морг, — мрачно поправила я. — Это если Ян узнает последним. Всем там место обеспечено. Аптека оказалась неожиданно яркой, как мини-версия супермаркета счастья с иллюзией, что там продаются решения. Люди в ней — слишком бодрые для ночи, слишком вежливые для аптечного зала. У двери меня накрыла секундная пауза: пальцы сжались на клатче, словно это кнопка катапульты. — Ты заходишь или мне одной краснеть перед фармацевтом? — Кира толкнула локтем. — Я и так уже пунцовая, спасибо.  — Ну, по крайней мере, не от стыда, а из-за платья. — Проклятье, — прошипела, натягивая декольте обратно на грудь, которая, кажется, жила теперь собственной жизнью. — Может, ну его, этот тест?  — Да ладно тебе, расслабься. Мы выглядим как гламурные беглянки с вечеринки. — Нет, мы выглядим как две подружки невесты, которые забыли купить презервативы перед свадьбой. — Технически, ты немного опоздала, — захохотала Кира. — Пошла ты, — процедила сквозь зубы, но в голосе уже появилась ухмылка. Пальцы сомкнулись на ручке двери, и мы шагнули внутрь — как будто не в аптеку, а на арену. В одном углу — реальность, в другом — надежда. На ринге — я, в платье от кутюр, с лицом, которое хочется спрятать в ладонях, и подругой, чья уверенность могла бы растопить льды Арктики. * Две полоски и один большой вопрос * — Рассчитайте нас побыстрее, пожалуйста, — Кира растянула губы в улыбке, нацеленную на аптекаря, мужчину лет пятидесяти, с лысиной и очками, свисающими с кончика носа. Тот даже не попытался притвориться заинтересованным — всё внимание поглотил экран, где шла прямая трансляция с одного из самых блестящих мероприятий сезона.  Облокотившись на прилавок, я потирала виски. Всё, что сейчас хотелось, — чтобы это оказалось просто каким-то безумным недоразумением. Хотя тело уже давно всё поняло — раньше головы, раньше слов, раньше тестов. В этот момент телевизор сменил рекламу — красная дорожка, софиты, бесконечный блеск фотовспышек. А по центру звезда экрана — Уокер. Рядом — актриса, в идеальном платье, с ослепительной улыбкой и руками, которые слишком уж естественно обнимали его за плечи. Она знала, что их снимают. Она хотела, чтобы это увидели все. «Влюблённые», мать их… Почувствовала, как у меня сжались кулаки и под ложечкой стянуло. Слёзы подступили — беспардонно, без спроса. — Вот же ж... Взгляд Киры метнулся с экрана на меня, затем снова на звезду. — Ян Уокер, как всегда, избегает прямых вопросов и манипулирует прессой, — пробормотала, подражая бархатному голосу репортёров. — Зато эта кукла рядом с ним явно не против давать поводы для слухов. Фоном пресса засыпала их вопросами в свете противоречивых слухов: «Уходите с экранов?» «Следующий проект — правда в Голливуде?» «Вы пара? Или просто друзья?» «Свадьба намечается?» И всё в таком духе.  Судорожно вздохнула — словно кислород стал чем-то в дефиците.: «Где-то я это уже видела. А точнее проживала. Сколько же можно наступать на одни и те же грабли, Джессика?» Только тогда главным героем был Грэйсон Марлоу. Моё прошлое. Моё проклятие. Та же дорожка, те же фотовспышки, те же ласковые руки, которые цеплялись за него, пока я сидела дома и убеждала себя, что всё это — просто пиар, игра для публики. И тогда поклялась: больше никогда. — Воды. И чего-нибудь успокоительного, что можно беременным, — выдала Кира, не повышая голос, но с такой интонацией, что даже у провизора спина выпрямилась. Тот, не отрываясь от трансляции, подал бутылку и упаковку таблеток, а заодно решил вставить своё слово: — И вы тоже потеряли голову от его загадочных изумрудных глаз, да? О, этот актёр — мечта любого, и не только женщины… Хоть бы раз увидеть его вживую…    Громко хмыкнув, Кира вскрыла упаковку.  — Ну, моей подруге повезло больше, — буркнула, вдавливая таблетку в ладонь. — Теперь часть его живёт в ней. Мужчина посмотрел на нас с недоумением, пока мне казалось, что Вселенная потешается, а земля уходит из-под ног. Часть его… Мы вышли на улицу, где можно было дышать. Как дошли обратно — не помню. Как раскрыла коробку, разложила тесты один за другим — будто всё делала другая, не я.  Замерев в дверном проёме, Кира пыталась не дышать. Одна полоска. Две. Две. Две! Пальцы вцепились в раковину, стиснув зубы. Это уже не подозрение. Не паранойя. Не романтические фантазии. Это реальность.  И ведь знала. Где-то внутри давно всё знала. Даже хотела. Только не так. Не в одиночестве, а в глазах того, кто бы танцевал от радости. Кричал бы на весь мир. Правда, это осталось в воображении. А пока внутри меня действительно жила новая жизнь. Биение чужого сердца под моим.  * Святая Мадонна и младенец! * Дверь распахнулась с такой драматичностью, словно на пороге стоял не Люкси, а оперный певец, готовый выдать арию на тему шокирующих откровений. — Святая Мадонна и младенец! — воскликнул, закатывая глаза к потолку и наигранно приложил ладонь ко лбу. Пока Вэлл где-то в зале, очевидно веселилась, уверенная, что это первая и последняя её свадьба в жизни, её благоверный явно вспомнил, что у подруг есть привычка проваливаться в драму или того хуже, вляпаться в неприятности. Судя по лицу, лучше бы не вспоминал вовсе.  — Так, все лишние глаза — прочь, — заявил, окидывая помещение взглядом. Щёлкнув пальцами охране, чтобы никто посторонний не имел шанса потревожить таинство, он захлопнул дверь, и обвёл взглядом туалет, напоминающий скорее шикарные апартаменты: мрамор, позолота, подсвеченные зеркала. А на фоне этой роскоши — две дуры, одна из которых выглядела так, будто пережила наезд эмоционального самосвала, а вторая напряжённо следила за серией тестов на беременность. — Чистота и святость, девочки. Чистота. И. Святость! — Люк приблизился, глядя то на меня, то на полоски, то обратно на меня, и наконец вынес вердикт: — Ты рожаешь. Всё. Это не обсуждается. Я серьёзен. Не хочешь? Заберу себе! И этот малыш будет жить со мной. Питаться безглютеновой едой, цитировать Коко Шанель в два года и уметь отличать поддельный кашемир от настоящего! — Люк… — начала было, но он тут же вскинул палец, призывая к молчанию. — О, боже… — простонала безысходно. Кира тихо прыснула, а он, не собираясь слушать моих возражений, прижал ладонь к своему сердцу и продолжил: — Знаешь, ведь в глубине души я всегда чувствовал себя готовым к отцовству. Видел, представлял, как буду водить ребёнка на показы мод… Ах, эта роскошь! Эти крошечные Gucci-костюмчики, эти миниатюрные пинетки Louboutin! В школу на лимузине с неоновыми лампочками! — Люкси… — Нет. Мы — в ответе. — Он рухнул на одно колено. — Ну же клянись, что этот будущий стильный гений будет в безопасности. Или я выхожу к прессе и заявляю, что у меня гарем, и ты моя главная жена. — Я за, — Кира с самым серьёзным лицом кивнула. — Ты носишь. Он воспитывает. Симбиоз. Будет жить в семье ЛюксМама и ПапаВэлл!  — Вы оба с ума сошли... Хорошо, что вас Вэллери не слышит, — начала, но сдалась. Сопротивление было бессмысленно.  Резко вскочив, Люк схватил за руки, заглядывая в моё лицо с такой тревогой, словно я собиралась выбросить младенца в ближайшую урну рядом с гелем для рук. — Скажи мне, Звёздочка, он знает? Вопрос повис, как тяжёлый бархатный занавес.  Он...  — Пока нет, — губы поджались сами. Выражение лица друга стало необычно вдумчивым. Лишённым даже глянца. — Тогда слушай внимательно. Либо сама говоришь, либо я. И это будет эпично. Подушки, шампанское, коляска и твоя нога на его груди. Как в древнеримской фреске.  — Мне нужно время. — Время? — переспросил с издёвкой. — На что? На четвёртую часть телесериала «Я и мои тайны»? У меня уже сценарий подписан с Netflix.  Впервые за вечер Кира обратилась мягко со всей серьёзностью:  — Слушай, Джессика, ты уже и так вляпалась в это по уши. Просто скажешь ему? Иногда кажется, что сказать правду — самое простое из всех решений. До тех пор, пока правда не начинает весить намного больше, чем весит новый человек внутри тебя. Просто кивнула. Без слов. Без пафоса. И в тот момент Люк замолчал. Даже он понимал — с этого момента всё начнётся по-настоящему. * Улетела на метле * — Только не говорите Вэлл! Люкси фыркнул, скрестил руки на груди и насупился. — Благодаря тебе, птенчик, у меня не будет детей. Точно ненаглядная кастрирует за сокрытие инфы. Ладно-ладно, молчу. Кира, единственная, кто в этой комнате ещё сохранял каплю здравого смысла, взяла мои руки в свои, крепко сжав. — Джесс… этот ребёнок — не катастрофа. Это счастье. Даже если Ян сначала охренеет.  Кивнула, чувствуя, как в горле встал ком. Она всегда была рядом, неважно что происходило. — Мне нужно уехать, — выдохнула, глядя в зеркало, в котором отражалась чужая, будто нарисованная, девушка в платье, давно ставшем неуместным. Остаться тут — значит медленно сойти с ума. А делить крышу с Яном — пытка в стиле «собери себя из осколков». — Мне нужен кислород, ненадолго… честно. Присмотришь за студией на неделю? — Конечно. Без проблем, — пожала плечами, но в её голосе чувствовалась забота. Ни слёз, ни обнимашек. Просто кивнула, развернулась и вышла, не оборачиваясь.  Дома, едва захлопнув за собой дверь, сбросила туфли, стянула роскошное платье, одев худи — мягкое, вытянутое, как послевкусие утешения. Шпиц ткнулся мокрым носом в руку, ему было всё равно, кто я, что происходит между нами с его хозяином и какие новости свалились мне на голову. — Ты хоть меня любишь, да? — пробормотала, почесывая его за ухом. Схватила первую попавшуюся ручку, прикрепила к зеркалу листок:  «Улетела на метле на неделю». Не важно было, вернётся ли он, поймёт ли, что ушла. Захочет ли искать. С этого момента всё изменилось. Отныне — нас двое. Только когда впереди замелькали бесконечные огни ночного города, а сердце, сжатое в тиски, наконец, позволило себе вздохнуть, поняла, к кому хочу обратиться. Поезд тронулся, унося подальше от всего. Телефон молчал. Ни звонков, ни сообщений. Ни от него. Ни от кого либо ещё. Дрожащими пальцами нажала контакт. — Мам… Пауза. Затем — голос, удивлённый, живой.  — Доченька? Ты плачешь? Что случилось? И слёзы, похожие на прозрачный жемчуг, покатились по щекам. — Мам… я так по тебе скучала… * Беременность с побочкой: слёзы, одеяло и туалетная бумага * По приезде спала почти двое суток, выключив телефон, сбежав от города, людей, от него и, если быть честной, даже от самой себя — и ни разу не пожалела. Впервые за долгое время позволила себе эгоизм: наглый, ленивый, с пледом, горячим чаем и тишиной. Хоть на пару дней — просто существовать. Кира звонила родителям. Переживала. Но я не хотела ни с кем разговаривать. Пока не расставлю всё по местам в своей голове. Родители, на удивление, ничего не спрашивали, не наседали, не пытались вытащить правду. Каждое утро отец приносил завтрак в постель. — Папа, ты меня балуешь, — пробормотала, кутая ноги в одеяло. Лишь улыбнулся и поцеловал в макушку. — А как же. Дочка дома — значит, праздник.  На третий день разбудил их приглушённый шёпот за дверью. — Ты думаешь, с ней что-то случилось? — голос матери звучал тревожно.  — Не знаю. Но если ей нужно время — пусть побудет здесь столько, сколько захочет, — спокойно ответил отец. Телефон мамы вновь зазвонил. — Кира? Да, всё ещё у нас. Нет, не волнуйся. Никуда не выходит, просто хочет немного отдохнуть. Вы там что, совсем замучили мою девочку? — в голосе — полунасмешка, полузлость, хотя всё — из-за любви. Выдохнув, пошла на кухню. Мама уже сидела за столом, сложив руки, глядя на меня внимательно и мягко. — Джессика, ты готова рассказать, что происходит?  Открыла было рот, вот только вместо слов из глаз потекли слёзы. Чёрт, когда это стало моей стандартной реакцией на любую эмоцию? Взяв за руку, отец сжал пальцы. — Дочка, если это не смертельно — значит, можно пережить.  Глубокий вдох. Дрожащий выдох. — Пап, мам… я беременна. На лице матери вспыхнула улыбка. Отец замер, медленно опустился на стул. — Так вот из-за чего ты так страдаешь… Моя малышка… Посмотрела на них — и вдруг показалось, будто вернулась в детство. Маленькая, уставшая, растерянная. Уткнуться бы в плечо, зарыться в объятия и исчезнуть. Мать… Ну какая с меня мать? — Подождите. Вы даже не спросите, кто отец? Повисла пауза. Действительно. Как-то забыли о такой мелочи. Глава семейства первым нарушил молчание: — Ну… Если ты приехала одна, да ещё в таком состоянии — значит, этот ребёнок твой. Только твой. И если какой-то мужчина не рядом, не держит за руку и не готов строить вместе с тобой будущее — таких выкидывать надо. Без жалости и сожаления. Как использованную туалетную бумагу.  Рассмеялась сквозь слёзы:  — Пап! Ты всё не так понял. Он даже не знает. Ещё. Отец скептически прищурился: — Джессика, я, конечно, не профессор в этой области, но двоих детей вырастил и точно могу сказать: если мужчина настолько слеп, что не замечает перемен в женщине, — у него либо с глазами беда, либо с мозгами. Или с сердцем. В обоих смыслах.  — Может, он просто… занят? — Занят? Да чем? Спасает мир? Летит в космос? Или думает, какую ещё глупость совершить? Теперь хмыкнула мама, но ничего не сказала. — Ну и ну… Я думала, вы начнёте допрашивать меня с пристрастием. А вы тут с туалетной бумагой и уверенностью, что мужчина — идиот. — Так он же и правда идиот! — не выдержал отец, и мама, наконец, рассмеялась. Я — тоже. И вдруг стало легче. По-настоящему. Потому что приняли. Без условий, без упрёков, без перекрёстного допроса. Просто — сели рядом и остались, сделав эту новость, проще. Легче. * Визит, которого никто не ждал * День катился лениво, даже подозрительно спокойно. Я сидела в плетёном кресле под яблоней — качалась туда-сюда, словно жизнь вдруг решила играть в уют. Телефон в руках, мозги в режиме «пассивный овощ». За последние дни успела переварить, перевыдохнуть и впервые за долгое время — почувствовать себя хоть немного расслабленной. Но это было слишком хорошо, чтобы продлиться долго. Гул мотора выбил из полудрёмы. В нашем районе, где время текло неспешно, редко можно было увидеть такие машины. Чересчур дорогие, чересчур роскошные, с намёком на «стою, как три ваших дома». Нахмурилась, опуская телефон на колени. Кто бы это мог быть? Здесь, в пригороде Сан-Антонио, где даже соседи предпочитали передвигаться на старых пикапах или семейных внедорожниках, такой автомобиль выглядел как корабль пришельцев, совершивший аварийную посадку. Из дома вышла мама, уж слишком живо направляясь к подъехавшей машине. А я приподнялась на локтях, следя за ней взглядом: — Мам, это к тебе? Но ответить она не успела. Плавное движение водительской двери — и сердце ушло в пятки. Из машины вышла… — Лилиан? * Миссис Уокер в отпуске… но не совсем * Телефон едва не шмякнулся в траву, а вместе с ним и я. Лилиан Уокер. Во плоти. У нашей калитки. Стояла, улыбаясь той самой аристократичной улыбкой, которая могла означать всё что угодно — от доброжелательного визита до стратегического захвата территории. — Скорее к нам, — заявила мама, распахивая ворота с энтузиазмом. — К нам? — только и смогла выдавить, с ошеломлением наблюдая, как Лилиан шествует по нашему газону. Сняв очки и бросив короткий взгляд по сторонам, она с облегчением вздохнула, словно искала нечто подобное уже много лет и наконец нашла. Да, на фоне гламура её жизни наш пыльный пригород, вероятно, выглядел как медитация в берёзовой роще.  Отец тоже появился в дверях, и дальше не делая ни единого резкого движения — он, конечно, был шокирован, но нашёл в себе силы включить режим «приличного хозяина дома». — Добрый день, миссис Уокер, — мама первой заговорила, протягивая руку. — Я Аманда Мартин, мама Джессики. — А я её отец, — добавил он с такой интонацией, как будто готовился выдать фразу «и у меня есть лопата». — Ох, мистер и миссис Мартин, — с тем самым фирменным лилиановским шармом, который одновременно может пригласить на чай и объявить санкции, она пожала руку маме и кивнула отцу. — Благодарю за гостеприимство. А я... я пялилась на Bentley, ожидая появления Яна. Но ничего. Только Лилиан. И ещё больше вопросов. — Простите… что вы здесь делаете? — наконец выдавила, аккуратно подбирая челюсть с земли. — Ну, во-первых, решила немного отдохнуть от всех. Представляешь, сама села за руль. Это был акт героизма, достойный отдельной похвалы. Никто не знает, где я. Формально — в отпуске. Себе же его и выдала.  — Вы… в отпуске? — Моргала, пытаясь включить хоть один рабочий нейрон. — Именно. — Она спокойно села за стол, вроде это был её третий визит за неделю. — А ещё мне позвонила твоя мама. — Но?! — резко повернулась к маме, та пожала плечами так, будто заказала пиццу, а не устроила встречу с человеком, способным развалить реальность.  — Позвонила она мне, если уж быть точной.  — Но как?! Как вы вообще узнали, где я, как найти моих родителей?!   — Джессика, поверь, это намного проще, чем, скажем, припарковать Bentley в гравийной пыли. Вот чёрт. — Тогда зачем?.. И тут она выпалила. — Потому что я будущая бабушка нашего внука. Ну, если, конечно, мне позволишь ты, Джессика, и вы, миссис Мартин. — Мама едва не выронила чайник, а отец замер, как каменная статуя. Я… я онемела то открывая, то закрывая рот. — Я всё поняла ещё на свадьбе Мэйсона, — добавила Лилиан с такой невозмутимостью, что захотелось набросить на неё плед — немного согреть ледяную уверенность. — Ян тоже в курсе? — Нет. Пока вы сами не разберётесь в своих отношениях — никто не узнает. Выдохнула. Потом — почти истерично хохотнула:  — Теперь он меня точно казнит. Причём не просто казнит — устроит показательный эксперимент по методам инквизиции с графиками, если узнает, что все в курсе, кроме него. Лилиан хмыкнула: — Я бы не сказала, что «все». На данный момент — только я и твои родители. — Это уже слишком много! — Не переживай. Ян у нас гениален, но, как я убедилась, в вопросах чувств он иногда туп, как кирпич. Папа откашлялся, напоминая, что он до сих пор тут: — То есть, по-вашему, этот… Ян не заметил? — Конечно, нет. Он же у нас гений, разбирающийся в искусственном интеллекте. Вот только в реальных людях у него с интеллектом не очень. — Чудесно, — мрачно подытожил отец. — Надеюсь, ребёнок пойдёт в маму. Закрыв лицо руками, пробормотала себе под нос: — Мне нужен отпуск. Или дыра в земле. Или необитаемый остров. Даже с ядовитыми рептилиями. Всё лучше, чем вот это. Успев переварить появление Лилиан, опустошить чашку чая, доесть банку варенья и даже перестать представлять, как Ян устраивает мой публичный аутодафе под одобрительные аплодисменты нейросетей, — казалось бы, судьба дала шанс выдохнуть. Наивно. Из кухни донеслось сдержанное мужское покашливание, затем — уверенные шаги.  — Где моя любимая племянница? Голос с характерной хрипотцой и тем самым видом харизмы, что могла, как минимум, обезоружить, а в особо тяжёлых случаях — свести с ума.  В дверях стоял высокий, подтянутый мужчина лет пятидесяти, с лёгкой небритостью, улыбкой видавшего жизнь циника, и взглядом, в котором читалась смесь обаяния и тонкого насмешливого интереса. — Дядя?.. — едва не уронила чашку. — Кто же ещё? — он шагнул вперёд, заключая меня в крепкие объятия. — Хоть бы предупредила, что к родителям едешь — я бы с трапа самолёта сразу сюда.  Лилиан наблюдала сцену с лёгким прищуром, больше похожим на сканирование объекта.  — И кто у нас этот загадочный родственник? — О, простите, мадам, — дядя, переключив внимание с меня на неё, перешёл в режим «обаяние — максимум». — Вольфганг Мартин. Можно просто Вольф. Подал руку с той самой мягкой решимостью, от которой у женщин, как правило, срабатывал аварийный выход из зоны комфорта. Лилиан замешкалась — редкость.  — Вольфганг? — Надеюсь, я вас заинтриговал? Миссис…  — Лилиан Уокер, — взгляд скользнул по нему с профессиональной скрупулёзностью. — Пока не уверена. Но посмотрим. Наблюдая за происходящим перед моими глазами, прошептала: — Всё. Конец. Я официально переезжаю в монастырь. — Так вот почему ты так таинственно появилась? — Вольф усмехнулся. — Я-то думал, Джесс, ты просто устала, а тут, оказывается, целая семейная сага. Пока родители в спешке накрывали стол, эти двое продолжали беседу так, будто меня испарили из кадра.  — Вы долго отсутствовали? — Лилиан задала вопрос с таким интонационным подтекстом, что я едва не поперхнулась. — Полгода в Европе. Новые проекты. Архитектура, реставрация исторических зданий. В глазах женщины вспыхнул огонёк интереса. — Значит, вы понимаете ценность времени? — Как никто другой, — усмехнулся, не отводя взгляда.  А я уже чувствовала, что прямо сейчас происходит что-то странное. — Так, стоп. Вы сейчас… флиртуете?! — Просто светская беседа, — невозмутимо взяла чашку Лилиан.  — Обычная манера общения, племянница, — невинно добавил Вольф, хотя выражение лица у него было как у человека, только что продемонстрировавшего шпагат на дипломатическом приёме.  — Ага, рассказывай, — откинулась на спинку. — И вот теперь Ян меня вообще не пугает. На фоне этого балагана он кажется стабильной величиной.   — Добро пожаловать в мир взрослых, — хмыкнул дядя, будто только сейчас вручил мне билет в один конец жизни. Лилиан не ответила, но взгляд её был не просто оценивающим. Он был стратегическим. А это всегда плохо. Как женщина, я точно понимала этот взгляд. * Пять дней — это много или мало? * Для выздоровления после нервного срыва — катастрофически мало. Для того, чтобы Лилиан с Вольфом устроили свою версию медового месяца на чужой территории — более чем достаточно.  Сначала всё выглядело невинно: прогулки по саду, разговоры у камина, обмен культурными замечаниями, будто случайные касания руками, бокал вина под стук дождя. Но с каждым днём в поведении Лилиан всё больше проступало что-то, чего я точно не ожидала. Спокойствие. Смех. И... сияние, которого раньше хватало разве что на светское мероприятие с трёхзначным числом гостей. Дядя же, как человек, привыкший управлять пространством и вниманием, действовал тонко: комплименты, произнесённые между делом, а всё равно точные, как удар по центру; рассказы о Европе, в которых вместо архитектуры вдруг оказывалась женщина — вдохновляющая, сложная, абсолютно невозможная, именно такая, ради которой стоило лететь через океан. На этом фоне я попыталась как-то аккуратно вскрыть абсурд происходящего:   — Мам, пап, а вам не кажется, что они ведут себя… странно? Отец, не отрываясь от газеты, медленно поднял бровь:  — Дочка, если бы ты знала, сколько странностей творилось в нашей жизни до твоего рождения, ты бы вообще сейчас молча пошла налить себе компота и ни о чём не спрашивала. Мама только тихо усмехнулась, будто вспомнила нечто такое, что точно стоило оставить в архивах ЦРУ.  — Теперь и вправду боюсь спрашивать. Всё-таки неведение иногда — спасение. В тот момент пришло осознание: нужно бежать. Срочно. Без оглядки. Желательно — с новой фамилией.  То, что раньше казалось трагедией — флирт Яна с актрисой — теперь выглядело нелепым эпизодом на фоне великой тайной любви века, вспыхнувшей за какие-то пять дней и внезапно, без предупреждения, выползшей наружу, как кошка из коробки Пандоры.  Вот оно — откровение: мой дядя и мать Яна... любовники?    Что дальше? Брак? Совместная ипотека? Семейный обед на десять персон с Яном в роли моего почти-сводного брата? Нет. Нет-нет-нет. Разум напрочь отказывался обрабатывать такой сюжет.  * Оказывается жизнь похуже латиноамериканского сериала* Bentley Flying Spur реагировал на прикосновение педали с такой чувствительностью, словно улавливал настроение своего временного водителя. Руки крепче сжимали руль — не от скорости, скорее от осознания: эта машина не просто символ роскоши, это проекция той жизни, в которой легко затеряться, если забыть, кто ты. На пассажирском сиденье — элегантность в человеческом обличье, Лилиан, чьи глаза блуждали по техасским пейзажам, а мысли, по-видимому, давно вырвались за границы штата. — В юности я думала, что полюбила Роберта навсегда, — произнесла она, словно невзначай, глядя в никуда. — Только оказалось, даже настоящую любовь можно отравить, если капать яд медленно и регулярно. А твой дядя, Джесс… он не лечит. Но с ним, впервые за долгие годы, можно дышать.  Ответа она не ждала, и правильно. Жизнь давно научила: некоторые признания не требуют реплик. Их достаточно просто услышать.  В чём-то мы были слишком разными: возраст, положение, жизненный опыт. Однако стремление к любви — настоящей, не компромиссной — роднило сильнее, чем кровь. — Всегда старалась не вмешиваться в жизнь детей, — продолжила Лилиан, голос стал спокойным, уверенным. — И всё же выслушай меня как женщину, повидавшую немало хищников. То, что показывают публике — почти всегда обман. Актриса? Фикция. Причина глубже. Скажи… мой муж, он угрожал тебе? Подкупал?  Непроизвольно — пальцы крепче сомкнулись на руле.  Ответ был ей не нужен, потому что знала Роберта слишком хорошо. Даже лучше, чем он сам. — Хм, — посмотрела на меня пристально. Несколько секунд салон наполнялся лишь музыкой из динамиков, а затем Лилиан улыбнулась. Тепло, по-настоящему. — Если бы Ян не любил — никогда бы не познакомил нас, — сказала с той особой искренностью, которую редко можно услышать от женщин её круга. — Романтик бы устроил предложение на Times Square, перекрыл бы движение. А Ян... он другой. Он принесёт кофе и скажет: «Ты не обязана говорить „да“, но кольцо я уже выбрал».  — Значит, с этой стороны вы его плохо знаете, — не удержалась я от улыбки. И рассказ пошёл сам собой: про украшения со звёздами, которые он дарил мне сначала нашего знакомства. Про сушёные манго, внезапно оказавшиеся в карманах пальто. Про бабочек, что летали по квартире. Про вкусняшки, появлявшиеся в постели каждый раз, когда был дома. Глаза Лилиан округлялись — не от удивления, от… трепета. Младший сын, тот самый, с холодным сердцем и притворной маской на лице — оказался тем, кто приносит тепло.  Смех в салоне машины прозвучал неожиданно легко, как-то почти по-девичьи. И в этой лёгкости, внезапно, что-то нарушилось. * Сюжет в зеркале заднего вида * Вначале думала, что показалось, однако в зеркале заднего вида не исчезая маячил серебристый Dodge Charger, тот самый, что два часа назад стоял в тени возле дома родителей, а теперь, не рискуя приближаться, держался в полукилометре. Сердце дало сбой — не от страха, скорее от осознания, что за банальными словами «будь осторожна» вполне может стоять настоящая охота, с прологом, кульминацией и развязкой. Напряжение, как ток по проводу, расползлось по телу, в ожидании, когда ударит разряд.  Свернула на боковую дорогу, потом ещё один поворот — серебристый преследователь, казалось, отстал, и всё же тревога не утихала. Особенно когда в боковом зеркале отразился другой знакомый силуэт — тёмный Lincoln, тот самый, что появился за рестораном в Сан-Антонио, когда вышла с дядей в магазин. Выгоревшие номера. Те же фары. Те же мурашки по спине.  Лилиан, погружённая в своё счастье, продолжала глядеть в окно, пока не повернула голову, словно почувствовав испарину, покрывшую моё тело.  — Вы тоже это видите? — мой голос предательски дрожал. Взгляд тут же изменился — стал хищным, скользящим по зеркалам с холодной, точной концентрацией. Женщина, познавшая слишком многое, моментально переключилась в другой режим: не влюблённой дамы, а стальной, бескомпромиссной — без сантиментов и глупых надежд. Убедившись в своих подозрениях, она коротко кивнула:  — Нас сопровождают, не так ли? — произнесла тоном, более уместным при выборе вина к ужину, чем при обсуждении потенциальной слежки. — Не мои. Моя охрана действует чище и, надо признать, чаще всего — эффективней. Хотя, да, бывает, я ускользаю даже от них. Внезапно зазвонил телефон. Один взгляд на экран — и маска спокойствия едва заметно треснула.  — Раймонд. Где были ваши глаза? — её голос стал ледяным, почти неузнаваемым. За последние дни я не раз замечала, насколько многогранна может быть мать Яна, и каждый раз это поражало. — Пока вы любовались моим силуэтом, Бэкграунд выпустил своих шавок. И нет, не за мной. Не мямли. Lincoln и Charger — ничего не говорит? Мне — говорит. Перехватите. Без шоу. Сложив телефон, Лилиан выдохнула: — Роберт, как всегда, играет в свой театр теней. Уверена, считал, что я сейчас в Швейцарии или на заседании фонда, подписываю очередной чек на благотворительность. Последнее, чего он ожидал — что я окажусь с тобой в Сан-Антонио, да ещё и под одной крышей. Вот это, дорогая, называется сюрприз.  Губы сами прошептали машинально: — Честно… думала, такие сцены бывают только в кино.  — Добро пожаловать в мой личный триллер, — усмехнулась она. — Тридцать пять лет брака, из которых первые пятнадцать прошли в розовых очках, а всё остальное — в режиме антикризисного менеджера. Думаешь, быть главой фонда и женой Бэкграунда — это престиж и светские приёмы? Ха. Это быть уборщицей, кассиром и психологом для всех своих мужчин, только в дизайнерской обуви. Мы с ним формально женаты. И уже давно. Как по щелчку — обе машины исчезли. Лилиан не изменилась в лице. Одним движением открыла скрытый отсек в подлокотнике, достала изящный планшет, провела пальцем по экрану и отправила, судя по всему, нечто крайне убедительное.  — Прости, вообще-то я человек мирный: цветы, фонды, пожертвования, дурдом из трёх телефонов. Но когда дело касается моей семьи… — голос стал почти шёпотом, — могу стать очень, очень неудобной. Роберт должен понять, что ты не одна, даже если Ян сейчас ведёт себя как мальчишка в кризисе идентичности. От этих слов сердце сжалось — немного, но ощутимо. От благодарности, от облегчения.  Мы снова ехали по шоссе, будто и не было слежки, угроз и скрытого планшета, словно всё происходящее — просто игра воображения. Минуты через две Лилиан внезапно оживилась — переключаясь: — Перекусим где-нибудь? Ты должна питаться не просто хорошо, а с удовольствием. В твоём положении нужно быть немного… — она на секунду задумалась, а затем, с озорной улыбкой, закончила: — …наглой королевой, которой всё можно. Даже добавку шоколадного торта в два часа ночи.   * Охота на ведьму * Чем ближе мы подъезжали к элитному жилому комплексу Яна, тем сильнее стучало сердце. Стоило Bentley остановиться у входа, как, будто из-под земли, возник — скорее всего, всё тот же Раймонд, начальник охраны, с которым говорила Лилиан. Он открыл мне дверь, затем занял место водителя.  Я, попрощавшись под ободряющую улыбку миссис Уокер, глубоко вдохнула, напоминая себе: это просто возвращение домой. Ничего особенного. И шагнула в подъезд.  Но стоило оказаться перед дверью квартиры, как уверенность испарилась. Ведь я не знала, чего ожидать. Всё это время Ян молчал — ни звонка, ни сообщения. Словно моё исчезновение не значило ничего.  «А если он там с этой актрисой? Свято место пусто не бывает, особенно у звёзд». «А если ему плевать?» — Думать поздно. Вещи мои, по крайней мере, ещё не стоят за дверью — и на том спасибо, — пробормотала, потянувшись к кодовому замку, который, кстати, тоже пока никто не сменил.  Прежде чем я успела ввести код полностью, с другой стороны двери раздался яростный лай.  — Альфред, тише! — донёсся хриплый голос Яна. Шпиц завёлся пуще прежнего — явно почувствовал меня за дверью.  — Альфред! Подавив смешок, пальцы нажали последнюю цифру. Моё исчезновение, может, и не произвело впечатления на хозяина квартиры, зато маленький пушистый стражник явно был не в восторге от моего побега. Щелкнул замок. Дверь распахнулась. Ян стоял прямо передо мной.  Слегка взъерошенные волосы, тени под глазами, старая футболка, в которой он обычно спал. И до боли родной запах.  Уставился на меня. — Ты… Договорить не успел — пёс, радостно взвыв, побил все рекорды по прыжку в высоту и оказался в моих руках, истерично облизывая лицо.  — О, боже… Альфред! — рассмеялась, пытаясь отбиться от восторженного комка шерсти. Ян молча наблюдал за этой сценой. — Я тоже был бы рад такому приёму, — заметил он наконец. Выпрямилась, смахивая с губ собачью слюну. — Не уверена, что стану тебя так облизывать, Ян. Тот усмехнулся, но в глазах всё ещё читалось что-то тревожное, неразгаданное. — Где была? Закатив глаза, вернулась в коридор за сумкой. Тут же его пальцы накрыли мои — мужская рука перехватила ремешок. По коже прошёл ток.  — Ну, например, ты мог бы догадаться по записке, — пробормотала, закусив губу. — Ах да, — протянул, отступая, чтобы пропустить меня внутрь. — «Улетела на метле на неделю». Очень информативно. Так что, Джесс, расскажешь, как тебе полёты? Или мне сжечь метлу? * Разбирая завалы * Ян держался, как ни в чём не бывало. Даже слишком спокойно. Будто мы не говорили о побеге, а обсуждали, где заказать суши. Стоял в дверях, наблюдая, как я мою руки, и в этой его пристальной тишине чувствовалось больше слов, чем в любой исповеди. Улыбнулся лениво, почти рассеянно — но глаза не обманули: он был рад. Ему действительно было не всё равно. — Ты устала? Есть хочешь? Ненадолго задумавшись, решая, насколько далеко можно позволить себе войти обратно: — Смотря что у тебя есть. Если твоё фирменное «ничего», то, возможно, я подумаю. — Очень смешно, — хмыкнул. — Между прочим, я отлично готовлю. И не позволю тебе питаться каким-то… спонтанным «ничего».  — Правда? — поддразнила. — Тогда чем сегодня собираешься удивить? — Каре ягнёнка с соусом из красного вина. Не поверив, моргнула, затем переспросила: — Ты решил сменить профессию? Или это попытка подкупа? Если да — учти, я больше склоняюсь к материальным извинениям.  — Подкупы — слишком прямолинейно. Я предпочитаю манипуляции.  — О да, и в этом ты профи. Усмехнулся, жестом приглашая пройти на кухню. Впрочем, я не сдвинулась с места, не собираясь ему подыгрывать в игре «Семейная идиллия». — Почему ты меня не искал? — вопрос повис в воздухе. Ни громким, ни драматичным. Просто фактом, который нельзя больше игнорировать. Ян не отвёл взгляда. — Я знал: уехала — значит, тебе нужно пространство, — проговорил ровно. — И ты просто… решил не тревожить? — Это не значит, что я не хотел, — голос прозвучал тише, чем рассчитывал. — Ты сделала паузу. А пауза — это не точка.  — А если бы не вернулась? Наклонил голову, и в его глазах вдруг появилось что-то дикое, упрямое.  — Тогда бы я тебя нашёл. Ответ прозвучал так уверенно, что внутри что-то сжалось. — Ладно, — пробормотала, отступив в сторону. — Каре ягнёнка, значит? — И шоколадный торт на десерт. — Чёрт… если ты так извиняешься, может, мне почаще исчезать? Усмехнулся, отодвигая мне стул. — Только сообщи заранее, чтобы я успел всё закупить. А то ты, как обычно, срываешься без предупреждения.  Это была правда, но не вся. Когда он поздно вечером вернулся домой, всё вокруг казалось прежним — шпиц, скуливший у ног, расправленные шторы, ровно развешенные полотенца. Вот только атмосфера... будто кто-то вырезал из воздуха кислород. Всё казалось слишком правильным, словно декорация, в которой забыли оставить жизнь. А потом он зашёл в спальню. На кровати лежало платье, что он подарил и в котором она выглядела, как богиня. Без него. Оно было брошено не в раздражении, не смято, не порвано. Нет. Его аккуратно, почти нежно разложили — как знак. Как финальная точка в письме, которое он не прочитал вовремя. Паника подступила сразу, холодная, липкая. Он метался по комнатам, цепляясь за каждую деталь, надеясь поймать миг, в котором она ещё здесь. Шкаф открыт. Зубная щётка на месте. Даже её любимый фотоаппарат. А Джесс — нет. Телефон лежал на столе. Он смотрел на него, как на спасательный круг, вцепился в него так, что побелели пальцы. Хотел позвонить. Кому? Ей? И что сказать? «Прости, что вытер ноги о твоё сердце в прямом эфире?» Вместо этого — набрал Киру. Та ответила быстро, но голос был слишком уравновешен, слишком мягок, словно с ним говорил врач у постели безнадёжного пациента. «Джесс решила немного отдохнуть. Всё хорошо. Просто… дай ей время». Слова звучали разумно. Успокаивающе. Почти. Отбросил телефон и, едва сдерживая бешенство, натянул куртку. Ключи — в карман. Шаг — к двери. Почти вышел. Почти. Машина ждала внизу, а в голове — мелькали адреса: Кира. Вэл. Студия. Кофейня, где она любила пить кофе. Парк, где фотографировала старика с аккордеоном. Даже старый хостел, в котором когда-то жила. Он знал всё. Казалось, мог прочертить на карте маршрут её бегства, как если бы она оставила невидимую цепочку хлебных крошек. Рука легла на дверную ручку. И остановилась. Потому что, если сейчас поедет — сделает всё хуже. Если найдёт её — она скажет, что он не умеет слышать. Что она ушла, потому что не оставил выбора. Потому что слишком всегда прав. И он остался. Просто стоял, облокотившись о стену, слушая, как часы в гостиной бесстрастно отсчитывают минуты его одиночества. В той самой футболке, в которой Джесс любила засыпать рядом. Утром пришло сообщение от Лилиан. «С Джессикой всё хорошо». Выдохнул. Наконец. Пусть даже на секунду. Потому что, если Лилиан так говорит — значит, в курсе. Как всегда, больше него. Глубже. Точнее. А он — просто стоит в темноте, не зная, где теперь искать свет. И главное — молча надеясь, что его Звёздочка всё-таки вернётся. Что не успеет отучить себя от их "мы".  * Ты не король в этой игре * Ужин прошёл в редком для них сейчас формате — слишком легко и почти непринуждённо. Они шутили, смеялись, Ян рассказывал абсурдную историю со съёмок, полную режиссёрских факапов и неадекватных ассистентов, а Джесс, впервые за долгое время, действительно смеялась — открыто, с удовольствием, прикрывая рот рукой, словно пыталась не спугнуть этот крохотный кусочек нормальности. Правда Ян не был бы Яном, если бы не попытался снова нащупать границу. Или, скорее, проверить, можно ли её сдвинуть. Когда Джессика отнесла тарелку к раковине и обернулась — он уже стоял рядом. Близко. Вплотную. Его голос прозвучал ниже, чем обычно, с лёгким хрипом, который она знала слишком хорошо: — Добро пожаловать домой, Звёздочка. Он потянулся к ней — не слишком резко, не уверенно, как всегда, а осторожно, будто спрашивал: можно? — и всё равно не получил ответа. Скулы у него едва заметно напряглись, прежде чем их губы почти соприкоснулись. Слегка. Она успела отступить, скользнув мимо него к ванной с движением, в котором не было ни гнева, ни капли торопливости — только чёткое, молчаливое «нет». — Джесси… Дверь захлопнулась прямо перед его носом. А через секунду — щелчок замка.  Медленно выдохнул, провёл ладонью по лицу и прижался лбом к дереву. «Окей. Мстишь ты классно, Мартин», — мелькнуло в голове, с долей уважения и горечи одновременно.  Не отступил пока не услышал, как щёлкнул замок снова. Джесс вышла — только что из душа, с мокрыми волосами, спадавшими на плечи, и в той дурацкой удобной футболке, которая всегда сводила его с ума, потому что выглядела на ней откровеннее любого нижнего белья. Пришлось сжать челюсти, подбирая слюни. — Спокойной ночи. — Чмокнув его в щёку и хлопнув по плечу. Легко. Вроде между ними вообще ничего не было. Ни боли, ни ревности, ни поцелуев, оставшихся на грани. И скрылась в своей комнате. Нет, такого больше он не допустит. Никогда. Долго сидел у панорамного окна, наблюдая, как город живёт своей яркой, неоново-пульсирующей жизнью, не подозревая, что на одном из этажей в элитной высотке мужчина медленно сходит с ума. Впервые за последние недели ему не хотелось сбежать — ни в спортзал, где можно было выместить злость на боксерской груше, ни в офис Neural Nexus, к своим безумным айтишникам и нескончаемым задачам. Всё, что происходило между ним и Джесс, больше не напоминало привычные конфликты с предсказуемым финалом. Это было ближе к шахматной партии, где он, привыкший быть стратегом, просчитывать всё на два хода вперёд, впервые чувствовал, что проигрывает. Хуже — теряет контроль. Теряет её.  А самое паршивое — он начинал понимать, насколько часто требовал подстраиваться под себя. Насколько тонко, незаметно превращал отношения в игру, где правила устанавливал он. И как сильно не желая быть похожим на собственного отца, шаг за шагом копировал его.  В соседней комнате Джессика лежала, глядя в потолок, вслушиваясь в тишину. Иногда ей казалось, что слышит, как Ян встаёт, как приближаются шаги. Может, всё-таки зайдёт? Но он не пришёл. Утром на кухне её ждал завтрак — пахнущий уютом и старанием: свежемолотый кофе, омлет с зеленью, хрустящий хлеб, аккуратный фруктовый салат. И рядом, как финальный штрих — шоколадный круассан.  На салфетке поверх лежала записка. Строгий почерк. Без подписи. Только одна фраза: «В следующий раз я съем его сам». В студии её возращение шумно приветствовали, а Кира в строгом костюме, соответствуя замене босса, сделала обиженный вид, что подруга не звонила, а потом, не выдержав, подошла и просто обняла. И только в этот момент Джесс поняла: её здесь действительно ждали. * Скромный знак внимания * Первый букет появился ровно через пятнадцать минут после начала работы. — Доставка для Джессики Мартин, — объявил курьер, протягивая мне изящную композицию белоснежных лилий. — Ого, ты что, тайно вышла замуж и не пригласила нас? — хмыкнула Кира, наклоняясь к карточке с профессиональной подозрительностью. 

«Для самой талантливой. Ты заслуживаешь восхищения».

— Кто-то явно пытается вымолить прощение, — заметила Вэлл, скрестив руки и стрельнув в мою сторону ухмылкой.  Пятнадцать минут спустя дверь снова отворилась — и в неё едва протиснулась корзина с пышными розовыми пионами, которые несли сразу два курьера. Вокруг неё мигом собралась толпа: ассистенты, модели, гримёры. Альфред, привлечённый запахом цветочного апокалипсиса и непонятным шумом, огласил помещение громким лаем, на правах хозяина ринулся в толпу. 

«Самые нежные цветы — самой чувствительной девушке».

— Ну всё… я завидую. По-настоящему, мерзко и искренне, — заявила Кира, вытягивая шею, чтобы не пропустить ни одного слова. — Это твой тайный поклонник… или совсем не тайный?  К обеду стало ясно: либо кто-то сошёл с ума, либо решил устроить флористический бум. В студии не осталось ни одного пустого угла — лаванда, фрезии, ранункулюсы, орхидеи… Всё это разносили и ставили курьеры с лицами, полными философского принятия неизбежного. Один даже оставил визитку: «Если вдруг решите открыть цветочный бизнес».  — Мы не торгуем цветами! — воскликнула я, пока остальные фотографировали это буйство флоры, снимая сторис под хештег #этонепрозалюбовь. Мне же досталась только карточка, короткая и лаконичная: 

«Я мог бы просто сказать, как скучал. Но цветы скажут красноречивее».

Кира выдохнула с таким видом, будто Ян только что лично пронёс её на руках через весь Остин. — Ну конечно. Ян. Кто бы сомневался.  — Признайся, ты тайно скучала, — Вэл хихикнула, отступая на случай эмоционального взрыва.  Прежде чем я успела выпалить тираду возмущений в этом хаосе из цветов, беготни и вспышек, мой телефон завибрировал. — Прекрасно. Теперь цветы звонят — пробормотала, глядя на экран. "Trini 👠" — Джессика, включи телевизор. Срочно, — раздался напряжённый голос агента. — Что? Зачем? — Просто включи. Сейчас. Кира, Вэл, ассистенты — все вмиг сорвались с мест, следуя за мной к центральной колонне, где висела большая плазма. Скопившись у экрана, мы выглядели как секта в ожидании мессии — или наоборот, апокалипсиса. Судя по моему сердцебиению, ближе ко второму.  На экране — пресс-конференция: логотип Lone Star Talent, стол для спикеров. Посередине — Ян, сидит прямо, уверенно, на лице — ни тени сомнения. Слева — Винсент Роудс с выражением человека, который только что съел кактус и внезапно понял, что он был фарширован пчёлами. — …вынуждены скорректировать наш график. Ян Уокер сделает заявление, — процедил Роудс. * Вне кадра * На экране Ян выглядел сосредоточенным и хладнокровным, но его глаза говорили больше: в них была и усталость, и злость, и отчаянное «досвидос» глянцевой иллюзии под названием "карьера". — Прежде всего, хочу поблагодарить всех, кто дал мне возможность поверить в себя, — начал он, обведя взглядом коллег. — Поддерживал и шёл со мной по этому маршруту. Это был интересный опыт… но путь актёра — не то, к чему я стремился.  Пауза. Тягучая, нарастающая. Винсент замер, словно пытался мысленно задушить Яна без использования рук.  — За последние дни появилось множество слухов. Я хочу их развеять. У меня нет романа с актрисой. Фото — постановочные. Агентство знало. Это была маркетинговая стратегия. И, как по мне, не самая удачная. Студия тут же вспыхнула гулом голосов. Кто-то, кажется, уронил кофе. Одна из моделей громко ахнула, не отрывая взгляда от экрана.  — Что вообще происходит?! — выдохнула моя ассистентка, и никто не нашёлся, что бы ей ответить. — Это просто... пиар. Типа «инфоповод». Ну. Был, — неуверенно пробормотал кто-то сзади. Однако следующая фраза Яна прозвучала как выстрел: — Вчера истёк мой контракт с Lone Star Talent. Я принял окончательное решение про выход из индустрии. В Raw & Real наступила звенящая тишина. Даже Альфред у меня на руках замолк, вглядываясь в экран, будто понимая о чём говорит хозяин. — Назовите причину? — не выдержал один из журналистов. Ян одарил всех присутствующих своей обворожительной улыбкой, от которой обычно падают моральные барьеры.  — Мечта. У каждого она есть. Хочу посвятить себя тому, что действительно важно для меня. Журналисты засыпали его вопросами, но один всё-таки пробился сквозь шум: — Вы влюблены? Он посмотрел прямо в камеру, точно зная, что я сейчас смотрю эфир. — Я ценю свою личную жизнь. И прошу уважать её. Мог бы сказать больше. Хотел. Но с этим именем — с её именем — в заголовках лучше не играть. Пусть сама решит, когда и как это должно прозвучать. — Спасибо всем. Это было незабываемо, — произнёс Ян Уокер, вставая из-за стола. Камера уловила, как кто-то в стороне схватился за голову. Микрофон щёлкнул. Эфир завершился. А в нашей студии всё так же висела пауза, словно кто-то забыл нажать «play». Зашипела кофемашина. Пахнуло фрезиями. Кто-то сзади всхлипнул — то ли от красоты момента, то ли потому, что зелёные глаза с экрана больше не разобьют ни одного сердца.  Первой выдохнула Кира, моргая как после вспышки: — Ого. Кажется, Ян только что сжёг все мосты. — Серьёзно ушёл? — прошептал кто-то из младших ассистентов, отодвигая в сторону очередную корзину с лавандой. — Ушёл… ради какой-то женщины? — еле слышно пробормотала одна из моделей.  — Ради себя, — хрипло поправила я, чувствуя, как всё внутри дрожит. — Ради настоящего себя. За спиной уже спорили: это было самоубийство карьеры или гениальный ход? Но я молчала. Потому что знала точно: он не просто ушёл. Он выбрал.

***