Глава 4

Как только Ранкорн покинул зал, Гермиона вспорхнула на одну из гигантских свечных люстр. Наверху даже дышалось легче, да и во время приема никто не заметит снующую между канделябрами птичку. Прямо под Гермионой служащие Министерства украшали к приему зал: привычно для гостей — не для себя. Новая власть приучила к мрачному, лицемерно-парадному Рождеству, лишенному праздника. Правда, ради иностранных гостей этот зал украсили по-человечески: с елок валился наколдованный снег, по углам висели омелы, а столы погрязли в остролистовых гирляндах и парящих невысоко свечах. — …Может, о нас наконец перестанут думать как о дикарях? — снизу донесся вялый плоский голос. — Не знаю! Лично мне плевать, — отозвался второй, похожий на кваканье. — Это верно… Просто праздник затеяли, чтобы думали то, что надо Повелителю… — шепнул первый с опаской. — А чего ему надо, а? Оба пожали плечами, опасаясь, что их кто-то услышит, и молча продолжили левитировать столовые приборы. К несчастью, мало кто знал, что свое главное желание Волан-де-Морт уже давно исполнил — жить долго. Всегда. Не обязательно счастливо. Ярость жгла внутри так, что, казалось, сгорали перья. Но Гермиона силилась успокоиться, потому что холодный разум был сейчас важнее. — Ну, что у вас там? Домовики подадут ужин прямо перед приемом, первые гости прибудут за полчаса до начала, — раздался еще один, совсем безучастный голос. — Порядок. Да и Ранкорн тут все проверил. — Ага, он уже того — ушел. — Что ж. Да. Да-да. Все выглядит неплохо. Завершайте тут и не задерживайтесь с отчетом! Я его жду до конца дня. Вскоре после этого все покинули зал, И Гермиона осталась в долгожданном одиночестве. Правда, лишь спустя полчаса она рискнула перелететь на стул и обратиться: руки заледенели и слегка тряслись, сердце все еще отбивало птичий ритм, но уже не от страха, а от облегчения. Гермиона могла вдохнуть полной грудью и перевести дух: теперь оставалось только дождаться приема. Каких-то десять часов… Но она ждала уже десять лет. Подождет еще немного. Как назло, впервые за много дней захотелось есть. Опрятные столы на миг вернули ее в Хогвартс: с пуншем и мороженым, с танцами, смехом, добротой… Но только на миг. И если голова быстро вернулась на шею, спустившись с наколдованных потолочных небес, то желудок решил устроить протест: урчание ужасающим эхом раздалось в пустоте зала. Гермиона застонала и принялась шарить по карманам: где-то звякнула пара пенсов, зашуршал чек из придорожного магазинчика Лестера — там она останавливалась летом. «Вот ты где!» — вырвалось у нее, когда пальцы нащупали в кармане джинсов засохшую ириску. Она не таяла во рту — только противно крошилась, прилипая к зубам. Занятая отковыриванием этой гадости, Гермиона смогла осмотреться: зал был небольшой — ничего удивительного, ведь иностранных гостей можно было по пальцами пересчитать. Кингсли говорил, что никто не хотел мараться о рукопожатие с Волан-де-Мортом. Впрочем, как видно, кого-то все же удалось уговорить под Рождество, раз в министерских подземельях царила такая истерия. Гермиона как-то задумалась даже, кому пришло в голову спрятать Министерство магии там, где веками складывали кости миллионы лондонцев?! Рон тогда рассмеялся, а Гарри язвительно заметил, что более подходящего места найти было нельзя. Гермиона хмыкнула, заглядывая за каменные колонны — там кто-то расстарался имитировать балконы: небольшие, спрятанные за распашными дверями. С этих самых балконов открывался вид на Лондон, в котором не было магглов. Нахмурившись, Гермиона всматривалась в стерильные улицы, по которым медленно и чинно ходили волшебники и волшебницы в дорогих мантиях. Лица у них были отвратительно симметричными и ровными. Хотелось их приложить заклинанием потяжелее. Еще успеется — Гермиона в этом не сомневалась почему-то. Наверное, в такие мгновения гнев давал странное ощущение непобедимости. Редкое, но очень нужное временами. Время… Ждать придется долго. И хоть Гермиона подумывала выпорхнуть из зала и пошпионить за кем-нибудь еще, она (или Феликс?..) понимала, что нужно пересилить себя и остаться здесь. Спустя еще полчаса бездумных шатаний, она вышла на балкон: несмотря на мерзкий вид, тут было почти уютно и почти безопасно — в самый раз, чтобы быстро обратиться в птицу. Устроившись на полу и подложив под себя пальто, Гермиона прислонилась к каменной балюстраде. В сумочке нашелся затертый томик Дюма: она давно уже променяла учебники и справочники на старые романы. От ужасной ириски по телу разлилось тепло, а Дюма, взяв Гермиону за руку, увел за собой далеко-далеко отсюда, подальше от подземного солнца и пустоты. За чтением время летело быстрее, чем сама Гермиона: часы на запястье показывали начало восьмого. Спустя еще минут пять в зале раздались хлопки — это трансгрессировали домовики и принялись колдовать над банкетом. Гермиона быстренько сунула книгу в сумочку, накинула пальто и обратилась: в птичьем обличье удобно было наблюдать за домовиками с балконной ручки. Вскоре столы уже ждали гостей в полной готовности. Гермиона выпорхнула в зал, пользуясь временной пустотой, и запрыгнула на ту люстру, что была ближе к парадным дверям. В коридоре слышалась возня — вернулись те самые клерки, что утром наводили порядок. А потом появился Ранкорн: он распахнул двери, и официанты поперли внутрь, точно тараканы. — А! Добро пожаловать! Вон там еда и всякое такое! — безмозгло отрыгнул до ужаса знакомый голос, встречая первых гостей в коридоре. Гермиона скакнула на край люстры, но разглядеть того, кому этот голос принадлежал, не могла. Внизу на ломаном английском уже общались несколько консулов. Минут через десять зал заметно оживился, но во многом благодаря министерским сотрудникам, а не иностранным гостям. — …говорят, министр появится с минуты на минуту. — А он будет? — Не представляю. Но, признаюсь, не горю желанием встречи. Подобными фразами обменивались многие — Гермиона хорошо слышала разговоры, прыгая с люстры на люстру, пока в зале не начали мелькать Пожиратели. Выше других мелькала нечесаная макушка Руквуда — он активно обсуждал со старшим Крэббом и Селвином последние рейды. Каким-то болезненным казался Лестрейндж — ходил он теперь с тростью. Зато пышущий здоровьем краснорожий Роули гоготал, прихрюкивая, и поглощал бокалы с шампанским быстрее, чем они наполнялись. Гермиона встрепенулась, когда, наконец, увидела обладателя того знакомого голоса — это был Гойл. Он обрюзг, и его свиные глазки стали еще меньше, чем она помнила со школы. Его отец поедал пирожные, бездумно поддакивая какому-то послу. — О, ученики нам так благодарны! — дышала в лицо бледному гостю Кэрроу. — Мы с братом получаем столько писем от выпускников! Директор Амбридж говорит, что мы — лучшее, что могло случиться со школой. Гермиона впервые ощутила, как ощетинились разом все перья. — А вот и Эван! Ах, дорогой! — Алекто промурлыкала так тошнотворно, что захотелось выклевать ее поганый язык. — Ты сегодня прекрасно выглядишь… Розье, как видно переболевший драконьей оспой, оскалился в улыбке, присоединяясь к светской беседе. Гермиона крутила крошечной головой, подслушивая и подсматривая совершенно бессмысленные обмены любезностями. Никто не позволял себе сказать что-то от себя, словно их обучали убогим формулировкам. Впрочем, не все Пожиратели были заняты развлечением высоких гостей: Макнейр, Мальсибер и Джагсон как истуканы дежурили у дверей, пытаясь слиться со стенами. — …Повелитель не сможет посетить нас, — сочувственно протянул Ранкорн одному из консулов. — Он принял близко к сердцу кончину младшего Лестрейнджа… решил, что праздник сейчас не для него. Гермиона видела, осязала, с какой липкой самозабвенностью выдавил это из себя Ранкорн. Он млел от своей значимости. Как будто в опровержение, в дверях, наконец, появился министр магии. Яксли, не считая седой совсем головы, не так сильно изменился: надменное, злое лицо, дорогой костюм и часы на золотой цепочке в кармане жилета. — Прошу внимания! — торжественно возвестил Эйвери. Гости с шепотом и чересчур вежливыми улыбками кивнули прибывшему министру. Позади него шагали Трэверс и Долохов. Последний был в куда лучшем расположении духа — Гермиона надеялась, что он никого не убил за минувший рабочий день. — Дражайшие гости, от имени нашего Повелителя, а также от себя, министра всеобщей магии, приветствую вас. Чувствуйте себя как дома. Вкуснейшие блюда и напитки ждут вас, а через четверть часа я буду иметь честь произнести праздничную речь, — Яксли расплылся в улыбке, сорвав натужные аплодисменты Пожирателей и министерских работников, и вынужденные — от гостей. От Гермионы не укрылось, с каким обожанием и вожделением глазели на него некоторые сотрудницы. Они облепили Яксли, едва тот покончил с приветствием: щебетали и трещали, как безмозглые сороки. Каждая норовила прильнуть к нему грудью как бы случайно. Ну, как же! Скитер через раз выпускала восторженные репортажи и непременно поминала, что министр все еще не женился. Но Яксли, как думалось Гермионе, был из тех, кто не брезговал совокупляться только с собственной рукой. — …а вот об этом вы можете побеседовать с главой Отдела магического правопорядка, — Яксли активно нахваливал одному из послов стоявшего неподалеку Долохова — тот откровенно скучал, натирая об рукав мантии единственное свое кольцо. — Не о работе, надеюсь? — отшутился он, снова сжав и разжав кулаки. Гермиона заметила еще утром, с каким трудом он боролся с гневом, и в эту секунду наслаждалась тем, что представляла его в Азкабане. Но, кажется, не в восторге от него была только сама Гермиона: пара до ужаса размалеванных девиц крутила кудри на пальцы и хихикала. -... гадость какая! — Долохов откусил яблоко и тут же выплюнул, вызвав приступ визгливого хохота у двух своих поклонниц. Но это его не впечатлило: он прошагал аккурат под люстрой, на которой пряталась Гермиона, и развалился на одном из резных стульев. Прием пустился по отрепетированным дипломатическим рельсам: даже новой власти было не чуждо жать руки тому, кому надо. И вежливо улыбаться, поддерживая безмозглые светские разговоры. Гермиона неслышно и невидимо порхала под потолком, подслушивая то тут, то там, но ничего важного, кроме той самой ремарки Ранкорна о Волан-де-Морте, не услышала. Гадкое предчувствие затаилось в груди, и внезапная смерть Лестрейнджа обрастала все большими подозрениями. Гермиона много думала об этом, пока Яксли держал официальную речь и выдавал лицемерные формулировки о надеждах на сотрудничество. После долгих аплодисментов гости и все министерские расслабились и наелись. Бокалы летали по воздуху, наполняясь вновь и вновь. Прием плавно превратился в самый прозаичный фуршет, и никто уже о сотрудничестве не говорил. Даже Ранкорн, за которым Гермиона наблюдала с особым вниманием. Он знатно порумянел и боролся с икотой, толкая собственную речь кому-то из клерков. — …господин министр, только вы надолго не оставляйте нас и гостей! — если бы Гермиона своими глазами не видела, что это уродливо пропела троллиха Кэрроу, то не поверила бы. Да они все точно обезумели! У Гермионы вырвался писк, который, к счастью, никто не услышал. Зато она услышала и увидела, как Яксли в сопровождении Долохова направился к дальнему балкончику. В считанные секунды опередив обоих, Гермиона порхнула к балюстраде и затаилась за ней. Птичьи глазки с жадностью вглядывались в приближающиеся силуэты — они не заставили себя ждать: Яксли, кивнув Долохову, чтобы тот затворил покрепче двери, закурил гадко пахнущую сигару. — Будешь? — Оставь, — Долохов лениво отмахнулся, расправив плечи. — К делу давай. — Старая ведьма Лонгботтом больше не проскользнет к нам? — Это разве дело? Яксли причмокнул дымом, правый глаз его дернулся едва заметно. — Если ты не можешь разобраться со старухой, я буду вынужден сделать это сам, — в его голосе не было угрозы, только странная усталость. — И будут на твоем счету и внучок, и бабка, — Долохов вяло хохотнул. В наколдованном лунном свете лицо его сделалось каким-то волчьим. Но не как у оборотней, а по-человечески волчьим, а оттого более жутким. — Не делай вид, будто не соображаешь, — Яксли высасывал из сигары всю ее дымную душу, прямо как дементор. — Ранкорн через день на тебя доносит. И не кому-то, а мне напрямую. Я уже подумываю отправить к нему Сивого с нравоучительной беседой о том, что с министром магии нельзя играть в лучших подружек. Долохов молчал, задрав черную голову в самое небо. А потом из груди его вырвался короткий смех, вырвался так резко, что казалось, треснули ребра. — Сука мерзкая, — он глянул на Яксли без тени обожания и уважения. — Знаю, что доносит. — И все? — Чего — все? — Долохов скалился уже совсем злобно. — Чего — все?! Я, блять, тебя не пойму, Корбан. Чего ты меня сюда позвал? Вот, пока вспоминаешь, заруби себе на носу, дружок: я при тебе ссать кругами не стану никогда. Что ты, что Ранкорн — задавлю, глазом не моргну. Сам знаешь. Давай-давай, не задохнись — еще не хватало. Долохов хлопнул Яксли по спине: тот подавился дымом — вены на его висках вздулись. Гермиона слабо пискнула от ярости, отравившей воздух так, что было нечем дышать. Может быть, конечно, виной тому была гадкая сигара. — А ты чего добиваешься? Места моего хочешь? — Яксли, растеряв весь свой напускной лоск, начал говорить бегло и гневно. — Сам знаешь, что этому не бывать! И покруче нас загибались! Малфоя все прочили, а он? — Малфой сам виноват, — безразлично выплюнул Долохов. — Как и Нотт. Как и Рабастан, прости господи, конченый в край. Яксли раздавил тлеющий окурок о перила: — Он недоволен тобой. Гермиона видела, с какой откровенной издевкой ухмыльнулся в ответ Долохов, но он не успел или вовсе не собирался ничего говорить, потому что Яксли стремительно покинул балкон. — Черти поганые… — Долохов потирал грудь, точно у него схватило сердце, которого не было. — Остолбеней! С застывшим на лице удивлением Долохов рухнул на перила. Сердце колотилось в груди, подступая к горлу вместе со съеденной еще утром ириской. Гермиона сама не понимала, как решилась на это. У нее была пара секунд на то, чтобы обратиться и напасть первой. И она это сделала! Долохов лежал у нее под ногами, глядя таким же жутким, пустым взглядом, как и десять лет назад в кафе «Лучино». Годы прошли, а плана у Гермионы, как и тогда, не было. Вернее, была только вера в Феликс Фелицис, который шепнул ей на ухо: «Похить его, ведь больше такого шанса не представится!» И Гермиона, слушая дьявола на плече, трясущейся рукой направила палочку в грудь Долохова. Через мгновение тот обернулся черным пером — почти таким же, какие были в ее птичьем хвосте. Время пошло быстрее. В голове бились мысли, мешая слышать и видеть. Но Гермиона решила действовать так, как подсказывал невидимый голос зелья удачи. Обратившись, она брезгливо ухватила перо клювом и выпорхнула с балкона. Гости и Пожиратели уже не волновали ее: Гермиона была близка к такой удаче, которую не могла даже вообразить. Парадные двери все еще были распахнуты, и оставалось надеяться, что удастся проскочить с кем-то в лифт. От терзаемого страхом и волнением сердца кружилась птичья голова, но Гермиона усердно взмахивала крыльями, пока не увидела в конце коридора знакомую тупую башку, похожую на голову гориллы: Гойл вел под руку напившегося до нестояния гостя. Золотая решетка лифта уже отворилась, и Гермиона знала, знала, что спрятаться будет негде! И все же влетела внутрь, едва не врезавшись в дальнюю стенку — когтистые лапки зацепились за один из рычагов под потолком. — Ой-й-й, пти-ичка, — расплылся в радостной улыбке пьяница-гость. Гойл, явно не находивший объяснения, тупо уставился на Гермиону, шестерни в его башке со слышимым скрежетом прокручивали увиденное. — Угу. Это сова. У нас совы письма носят, — прогудел он, подтягивая под мышки едва стоявшего на ногах колдуна. Гермиона с трудом сдержала писк, рвущийся из груди нервным смехом. Через несколько минут лифт распахнулся аккурат в Атриуме, где мирно похрапывали егери-охранники, завернув на столы обутые в тяжелые ботинки ноги. — Эй, вы, свиньи! Подъем! — заорал Гойл, отчего двое с грохотом свалились со стульев прямо под волшебные турникеты. Гермиона затаилась за углом, наблюдая за нагоняем, устроенным Гойлом. Пьяный гость лепетал что-то на своем языке, с восторгом хлопая в ладоши. И сквозь его ленивые, медленные хлопки, на глаза Гермионе попались наручники — те самые, которые лишали возможности колдовать. Вот оно. Превращение в саму себя не заставило ждать, и уже через секунду Гермиона шепнула заклинание, приманив желаемое. Пара наручников оторвалась от пояса одного из охранников — те все еще выслушивали до крайности тупые нотации Гойла — и прилетела аккурат в раскрытую бисерную сумочку. Спустя еще секунду, не веря самой себе, Гермиона на всех крыльях ринулась к дальнему камину. В голове мелькало единственное подходящее для передышки место. Единственное, где она могла лицом к лицу встретиться с врагом, так нелепо трепещущему в клюве на ветру. Зеленые вихри пламени охватили влетевшую в камин Гермиону.