Глава 6

Первым вернулся слух. В тишину врезались звуки ветра и моря за стенами палатки. Подкапывал умывальник: Билл говорил, что он сломался в Египте, когда приходилось подолгу жить в пустыне, и починился не до конца — прямо как голова у Гермионы. Виски гудели, под веками вырисовывались цветные пятна, а изо рта прямо на холодный пол палатки стекала слюна. Тело обмякло, и собрать его воедино было так же сложно, как собственные мысли. Но Гермиона все-таки смогла, не без труда перевернувшись с живота на бок. Она упала в обморок?.. Какое отвратительное чувство. — Руки! Сердце от испуга чуть не разорвалось. Зато разбитые обмороком тело и сознание склеились, как после крепкого Репаро. — Господи… — шепнула Гермиона, развалившись на спине, и спряталась в своих ладонях. — Он тут не при чем, хотя я уже почти поверил, что ты сдохла. Долохов закряхтел, стул под ним — тоже. — Я уже не против. — Да ну? Поднимайся давай, — его голос почти ощутимо отвешивал оплеухи. — Руки перед собой, не дури мне тут! Гермиона попыталась подняться, но голова закружилась, а в глотке застрял рвотно-сладкий привкус съеденной ириски. Лбу непременно понадобился холод. Где холод? На полу. Да-да. Вот тут. Гермиона, скрючившись, дышала в промерзшие доски. — Я тут тоже не на курорте! — рявкнул Долохов. — Живо поднимайся! — Заткните. Свою. Пасть, — Гермиона ощутила, как сжались сами собой ее хилые кулаки. — Что-что, птичка? Чего сделать? — Долохов замолчал на секунду, как будто прислушиваясь к ней, а затем гулко загоготал. — Вот так всем и будешь говорить. Гермиона забралась на стул, с трудом еще всматриваясь в довольного собой Долохова — в этот миг он был похож на победившего врага полководца, и острое воображение нарисовало ему коня. Наверное, такого, как на его палочке. — Дурацкая… Долохов взглянул как-то странно: — Грязнокровое отродье… ведь не сильно приложилась, — он как будто убеждал себя. — К чему? Я? — Гермиона с трудом соображала. В голове было густо и тяжело, как будто кто-то залил пудинг вместо мозгов. — Ты-ты! — Долохов замычал нетерпеливо. — Ну, давай, родная, а то ты меня начинаешь знатно заебывать! — Что?! — Во-о-от, уже лучше. У меня каждая минута на счету. — Вы вообще о чем говорите? — Гермиона бессильно потерла лоб. — Напряги свою курчавую головушку! Как мерзко было ощущать, когда на тебя орут. — Только если вы прекратите напрягать свою глотку! Долохов только странно усмехнулся. Гермионе это не понравилось. Как и то, что он заявил за секунды до ее обморока. — Что вы имели в виду, когда сказали, что останетесь тут? — Какой ты, блять, еще смысл в этом видишь? — Никакого. Я не согласна. Я оставлю вас в Лондоне там, где скажете… — Ну, тогда приготовься, через секунду я вызову его. Волан-де-Мор… — Стойте! — То-то же. Смотри у меня. Во рту было так сухо, что язык с трудом шевелился. Долохов мрачно сверлил Гермиону взглядом исподлобья. — Что вы задумали? — начала она. — Не забывайте, что в магии есть бреши, и чисто математически имеется вероятность, что я вас опережу и скроюсь от преследования Табу. — Ух, как котелок-то у тебя сразу закипел! Ты, гляди, днище не прожги, — сухо посмеялся он. — Математика — вещь хорошая: в Азкабане без нее такая скука — хоть вешайся! Странно было слышать такие пространные его размышления. — То есть? — Задачки решал, понимаешь? Считал! Кто мне сколько должен — считал, — он принялся загибать пальцы, но с веревками вокруг тела было трудно. — Сколько ложек мерзкого бульона дали — считал. Считал даже орущих птенцов — какая-то идиотка приметилась еще в девяносто пятом вить гнездо прямо в щели под моим окном. — Я вам что, еще и сочувствовать должна теперь? — стул под Гермионой скрипнул. Долохов, резко прекратив загибать пальцы, сощурился: — Боже упаси. Да только ты тоже не забывай прикидывать чисто математически, что шанс меня опередить тебе может и не выпасть. Гермиону смущало его почти что спокойствие: в Министерстве Долохов готов был за неугодный взгляд наброситься на первого встречного. — Так вот, птичка, я тебе предлагаю загадку. Гермиона презрительно сморщилась. — Додумаешься сама — и я, — он показал на себя и издевательски поклонился, — так и быть, разрешу тебе забрать мою палочку. Да-да, мою! Хватит глаза щурить, змея! Расчет был понятен: палочка не будет ее слушаться. И она однозначно, Гермиона повторила это про себя, однозначно не позволит напасть на хозяина. Вот же подлец! Он вел в счете. — А если не разгадаю, то останусь без палочки вообще. Долохов довольно кивнул, волосы ссыпались на лоб — Гермионе ужасно захотелось его за эти волосы оттаскать. — Что за загадка? — ее бесило, что приходилось унижаться и спрашивать. — На внимательность и соображение. — Вы вообще понимаете, что происходит? Это я вас похитила, — Гермиона нервно трясла коленом. — Да ты сама не понимаешь, птичка. Так что слушай. А загадка такая: почему это я вдруг решил остаться? — Это не загадка, а вопрос. Долохов не удосужился ответить — только надменно хмыкнул. Гермиона чувствовала, как закипали внутри раздражение и ярость. — И как я, по-вашему, найду ответ? Он развел руками, насколько позволяли путы: — Я что-то не вижу в твоих глазках проблеск мысли… Гермиона тут же воткнула в него острый взгляд — Долохов только дернул носом, будто борясь с гневом. Впрочем, кое-что хорошее в этом было: Гермиона могла тянуть время. Вот только ничего гениальное на ум не шло. При самом лучшем раскладе, конечно, она успевала напасть на Долохова первой и подбрасывала его в одну из кабинок общественных туалетов Уайтхолла. А при реалистичном лучшем раскладе Гермиона спасалась бегством, бросив палатку. Долохов, казалось, был занят собой: он умудрился даже в путах, привязанный к стулу и весь в крови, вальяжно развалиться. Черная мантия обвивала его, как кокон — огромную могильную бабочку. Что-то в его отрешенном лице неумолимо напоминало покойника. Он как будто услышал ее мысли и поднял глаза, вмиг растеряв схожесть с мертвецом. Долохов молчал, и это было так приятно: его мерзкий рот умудрялся бить словами в отсутствии свободных рук, ног и палочки. И Гермиона была счастлива не получать этих пощечин. — Я же вижу, что ты думаешь, как бы меня обыграть, птичка. Ну, вот. А она уже порадовалась. — Я думала о том, как здорово сидеть в тишине, когда вы заткнулись наконец, — проговорила она, сдавив виски — от ледяных подушечек пальцев лучше думалось. Долохов ничего не ответил, он как будто устал. Устал даже наносить ей обиды. Он вообще, как заметила Гермиона еще утром, был странным: то выходил из себя от ярости, то та самая ярость вдруг оборачивалась дурным весельем. Что-то было не так. Гермионе вспомнились дурацкие шоу, которые крутили в одном магазинчике на старом телевизоре: глупые участники так же глупо угадывали, был ли бомж с Пикадилли пацифистом, прокурившим путь из Вудстока в Лондон, а тощая, неумело накрашенная блондинка — тайной солисткой распавшихся «Спайс Герлз». Долохова можно было смело ставить туда и спрашивать, скольких магглов он вынес из пожара. И сколько раз наколдовал Адское пламя, чтобы этот пожар устроить. Гермиона усмехнулась. — Весело тебе? — Безумно. — Думай давай. Вот бы все разговоры с ним так заканчивались. Почувствовав впервые за долгое время жажду что-то разгадать, Гермиона решила вспомнить прошедший день. Все началось с того, что бедную миссис Лонгботтом отловил на полпути к Яксли сам Долохов. Ранкорн — вот, кто вел себя очень уж подозрительно — затаил на последнего такую обиду, что страшно было думать, как он будет мстить. А то, что будет — не возникало сомнений. К тому же, даже Яксли предупреждал, будто Ранкорн частенько ходит жаловаться на собственного начальника. Долохов об этом знал. И злился. Но ничего не делал! Ему будто было плевать: на собственную работу, на высокий пост… он чуть не подрался с Яксли на балконе и ясно дал понять, что никакие доводы ему не интересны. Даже то, что им не доволен Волан-де-Морт… Гермиона перебирала все эти обрывки слов, звуков и лиц. Мозг закрутился, как лопасти ветряной мельницы в ураган, и приятно проветрился. Что же получалось? Долохов плохо справлялся со своей службой. Но его это не заботило. Яксли его предупреждал, помянув даже Малфоя. А что же Долохов ему тогда ответил? Ах, да! Будто все они сами виноваты! «Мне терять нечего». «...не повезло — надо было похищать Яксли». Но зелье удачи не обманешь. И в таком случае… Она подпрыгнула, осознание окатило ее ледяной волной — наверное, такой же, как в океане вокруг. Медленно подняв взгляд на Долохова, Гермиона проговорила: — Вы следующий… Она смотрела сквозь него, не веря тому, до чего додумалась. Долохов, до этого откровенно скучающий, побледнел едва заметно. И на долю секунды в лице его промелькнула человеческая, не волчья боль. Любой зверь не хотел умирать. — Ждешь, наверное, когда я тебе палочку позволю забрать, а? — невесело, но бодро усмехнулся тот. — Нет. Но у меня очень много вопросов. — А ты все-таки не поняла главного-то, птичка? — он попытался скрестить руки на обвитой веревками груди. — Зачем я остаться у тебя решил? Гермиона застыла: он опять был прав. — Так и быть, — Долохов выглядел так, будто кому-то другому, а не ему светила скорая смерть. — Валяй. Спрашивай. — Почему это происходит? Все началось с Люциуса Малфоя, верно? — Гермиона с трудом узнавала собственный, лишенный эмоций, жадный голос. Долохов кивнул: — Потому что он… Как бы сказать попроще? Заебался. Как и старик Нотт. И даже дегенерат Рабастан. А у него на службе заебаться разрешается один раз и только насмерть. — Как это? — Да ты напряги свои извилины, грязнокровка! — рявкнул Долохов, на что Гермиона опять стиснула зубы и кулаки. — После того, как ваш очкарик чуть его не прикончил, эта сука всюду для себя угрозу заприметил! В первую очередь среди нас! Проклятая ведьма Лестрейндж со своим сейфом, Малфои с сынком, их дружок Снейп — все бедняжку подвели. Гермиона смотрела в сторону, обдумывая каждое услышанное слово. Перед глазами мелькали газетные вырезки и некрологи. — Что он сделал? Проклял вас всех? — Навроде. Точно не знаю, что это за колдовство, но похоже на Протего Диаболика — небось, читала, сучка алчная! — Долохов выплюнул последнее со странной обидой. — Читала. «...и на кладбище Пер-Лашез сквозь синее пламя сего заклятия темный волшебник Геллерт Грин-де-Вальд зазывал за собой всех верных ему…» — процитировала она прочитанную некогда аннотацию. Долохов молчал. Он долго сверлил Гермиону ненавистным взглядом, но потом он сменился другим: точно так же смотрел поверх устроенного разгрома Ранкорн. Это был взгляд, полный мести. — Помнишь, значит, что было с неверными? — Да. Их пожрал огонь. Гермиона не заметила, как сцепила пальцы. Долохов, уставившись стеклянными глазами куда-то в пол, мрачно проговорил: — Ибо псу неверному — смерть. Сердце стучало в груди раскатисто. — Вас ждет та же участь? Долохов только развел руками. Гермиона вспомнила, как он держался за сердце на приеме. Как пошла ртом кровь уже здесь, в палатке. — Сколько вам осталось? — она спрашивала так безвкусно, будто они обсуждали сплетни Скитер. — Сама как думаешь? Гермиона только сейчас заметила, как изменился Долохов: он стал спокоен, совсем спокоен. И не знай она, кто он, на что был способен, подумала бы, что перед ней обычный замученный работой министерский служащий. Вот только ни один «обычный» служащий не был Долоховым. — Я не думаю. Я примеряюсь, сколько дней терпеть. — Ох, и сука же ты… — Мне вас пожалеть? — А ты чего, блять, так осмелела, родная?! — по вискам у него стекал пот, и тело его затекло — он беспрестанно ерзал. Гермиона старалась не подавать вида, что он ее до трясущихся пальцев пугал. Но страх липко целовал в лоб и в губы, и дышать получалось урывками между этими поцелуями. — Потому что я вам нужна. Она была права. Но у Долохова и правда своя. — Не обязательно целая и невредимая, птичка, — он осклабился. — Я б тебя без палочки ощипал, ей Богу. — Послушайте, вы ведь не забыли, что выросла я среди магглов? И куда приспособленнее к жизни без магии, — она прищурилась, понимая, что выиграла эту крошечную схватку. — Точно! Забыл! Забыл, милая! Но, так уж вышло, что именно ты, отродье маггловское, можешь воплотить в жизнь мою славную шуточку, так что придется тебе придерживать свой мерзкий язычок за зубами, — он харкнул себе под ноги и растер носком ботинка. Вот бы ему заехать этим ботинком… — «Шуточку»? — Угу. Мы с тобой их так разыграем — просто прелесть! Ведь я останусь жив.