Глава 7

— Подождите. Я… Что вы сказали? Гермиона даже подумала на секунду, не свихнулся ли Долохов окончательно? Было бы замечательно. Но он вперился в нее с такими же говорящими мыслями о ней самой. Их взаимные догадки толкались друг с другом, как пассажиры в набитом вагоне лондонского метро. — Ну и тугая же ты… — Долохов цокнул, сморщив нос. — Объясните толком! — взорвалась Гермиона. Долохову крик был не страшен, конечно. Он только закатил глаза: — Рот свой закрой и слушай еще раз, дура. Ты мной будешь! Чего ж тут соображать-то?! Я сдохну, а ты вместо меня отправишься. Оборотное сварить сподобишься хотя бы? Пассажиры метро тут же исчезли, и на их место пришли два взрослых человека, способных разыграть гамбит — Гермиона вспомнила уроки Рона. Слова не шли на ум из-за осознания: Долохов хотел мстить. С ее помощью. — Это же чушь! — вырвалось у нее. — Вы же понимаете, что это невыполнимо! Долохов фыркнул: — Что-то, я смотрю, ты своей птичьей башкой до этого не додумалась! — он ткнул в нее пальцем, на котором сверкнуло толстое, старое кольцо. — Потому что моя голова работает намного лучше, чем вы себе возомнили! — Гермиона вскочила со стула и принялась ходить из стороны в сторону. — Вы тянете время, да?! Так у меня для вас плохие новости: ничего не выйдет. — Да что ты, блять, говоришь?! — Долохов сверкнул глазами, следя за каждым ее движением. Он изнемогал от веревок, стянувших почти все его тело, но упирался до последнего и не показывал этого. Гермионе нужна была передышка. Зачем она вообще полезла в это чертово Министерство?! Чем она думала, выпивая последний драгоценный глоток Феликса?! Чтобы так бездарно его потратить! — А ну хватит мелькать! Замучила уже! — Закройте рот и не мешайте мне думать, ясно?! Но в ответ Долохов только злобно замычал и опять что-то сказал на неизвестном языке. Стоило обернуться, как ругательства посыпались уже на английском: — …чтоб он подох! Падаль мерзкая! Ну, ничего-ничего, посмотрим еще кто кого, — Долохов усмехнулся, размазывая по лицу кровь — теперь уже из носа. — А ты чего вылупилась?! Гермиона поняла, что застыла и с отвращением смотрела на происходящее. Видимо, это зрелище испачкало ее лицо, ведь через мгновение взбешенный Долохов попытался со всей силы швырнуть в нее запятнанным кровью полотенцем, но перестарался и рухнул вместе со стулом. Гермиона вскрикнула вместо Долохова — тот даже не закряхтел — может быть, убился?.. — Поднимай меня, змея! Все одно — не развяжешь. Не убился. Гермиона не сразу сообразила, о чем он просил — да, именно просил — иначе он, очевидно, не умел говорить. — Ну же! Она сделала пару шагов, черная макушка Долохова почти коснулась ее кедов. Гермиона равнодушно хмыкнула: — Без палочки как мне это делать? — она понимала, только попробуй потянись, и он заорет так, что без Табу сюда примчатся все его приятели. Долохов извернулся и вперился в нее снизу вверх злыми, колючими глазами. — Рученьками, грязнокровая моя! — но на большие гадости его не хватило, он устало приложился виском к деревянному полу и измученно прикрыл глаза. Выглядел он ужасно: весь в крови, волосы всклокочены, пот стекал по лицу и шее, и все его поломанное под форму стула тело обмякло от борьбы. Гермиона бросила растерянный взгляд на свои руки — как будто чистые. Как будто. Они не умели причинять боль. Никому. Даже тому, кому так хотелось… Однако, причинили. Губы затряслись быстрее, чем замерзшие пальцы. Что-то треснуло: может быть, птицы. А, может быть, ребра и сердце. Боль прожгла грудь так, что перехватило дыхание. Гермиона не позволит себе. Никогда. Не как они. Она ведь не такая, как они, как он! Стать такой же значило предать Гарри и Рона, Джорджа, Фреда, Дамблдора, Сириуса, Люпина, Тонкс, Грозного Глаза — всех, кто умер, борясь со злом снаружи и внутри себя! Слезы сдавили горло. Гермиона сдерживала рвущиеся наружу всхлипы из последних сил, качала головой, точно кто-то невидимый упрекал ее тонкими, острыми словами — они ранили и били — и плач рвался в холодную пустоту палатки. Плач от жалости к самой себе, от стыда за это, от бессилия и от горя по умершей надежде. Но что-то внутри еще оставалось. Оно билось, жгло и болело! Но оно было живо. И противилось злу, которое пропитало воздух и тонкие стены палатки. Нет — Гермиона тряхнула головой, лишние мысли вылетели вместе с отчаянным плачем — она не станет похожей на тех, кто причинил ей столько горя и зла. Руки сами собой потянулись к дряхлой спинке стула — она скрипнула, но поддалась и чуть сдвинулась: Долохов все еще заливал кровью пол, как будто смирившись со своим положением. С первых же секунд Гермионе стало ясно, что поднять его без палочки будет больно не только душевно, но и осязаемо: руки скрутило болезненным спазмом, спина напряглась, ноги и живот точно закаменели, а из горла вместе с рыданиями вырвался натужный крик. Долохов мрачно и жадно смотрел за попытками Гермионы, за ее вздохами и всхлипами — между. Она тяжело дышала, рычала и кряхтела, но не сдавалась! Спинка стула скрипела, держаться за нее было до ужаса неудобно, пальцы соскальзывали. Только не это! Собрав последние силы, Гермиона потянула за веревки, обвившие плечи Долохова — пальцы схватили нагретую телом мантию — так стало намного легче. Не видеть бы еще, как он издевательски сложил на груди руки, с раскрытым ртом — точно ловя каждый рык и крик — глядя ей в лицо. Это уже даже не злило, только подначивало победить по чуть-чуть, сделать по-своему! Последний рывок… Они поменялись местами: Долохов, качнувшись, оказался наверху, высоко-высоко. Гермиона тяжело дышала, сидя на полу. Хотелось только плакать: много, сильно, долго, и плевать, что палатка — ее маленькое убежище — больше не принадлежала ей одной. Тело ныло, но Гермиона готова была стерпеть любую боль, кроме той, что сдавила обручем грудь: она не могла, не хотела становиться злом для зла. Мучить кого бы то ни было… пусть даже голос внутри говорил: «Отомсти за каждого, он это заслужил!» Нет, ни за что. — Не буду, — вырвалось у нее с горестными всхлипами и рыданиями. — Я не могу так. Не буду так! Она плакала. Сморщившись, сжавшись в комок, задыхаясь от слез и кашля. Кто-то невидимый сдавил шею и горло, кто-то бил в виски. Но одна цепкая мысль, которую не вытеснила еще жалость к себе, крепко сидела на своем месте. Гермиона потянулась к мешочку из ишачьей кожи, висевшему на спинке ее стула. Сквозь пелену слез ничего не было видно, и Гермиона на ощупь вытянула палочку Долохова — она все еще хранила тепло, будто секунду назад ее сжимал хозяин — странная магия. Не поднимаясь на ноги, не думая ни о чем, Гермиона еле-еле взмахнула ею: будь что будет. Сил больше не осталось. С тихим шорохом наколдованные веревки испарились. Глаза разъедало от слез, но они могли видеть, как разрослось черное пятно на стуле напротив: Долохов был свободен. Сердце сжалось на секунду, и обида с жалостью потеснились страхом. Гермиона крепко стиснула чужую палочку, но та рвалась к хозяину — протерев глаза, Гермиона отползла от него. Долохов втянул воздух полной грудью, как будто высосал его даже из ее легких. Он повел плечами и размял шею, а потом, наконец, посмотрел на нее. Казалось, нападать он пока не собирался. Она мысленно приготовилась ко всему, но с Долоховым и этого было мало. Он поднялся — так стремительно вырос в своей непроглядно-черной мантии — и Гермиона вскочила на ноги быстрее, чем если бы обернулась птицей. Она опустила палочку, не сводя глаз с Долохова. А тот, окинув быстрым и внимательным взглядом палатку, проговорил почти тихо: — Одиноко тебе. Он не спрашивал. Не кричал. Просто сказал. Как будто на секунду стал человеком. На мгновение. Но лицо и глаза не спрячешь, и все волчье тут же вернулось. И Гермиона захотела кричать, снова и снова, расцарапать ему это звериное лицо, ведь из-за Долохова, из-за Пожирателей и прихвостней Волан-де-Морта ей было «одиноко». — Палочка моя тебя послушалась, потому что хозяина спасти надо было, — его голос был тише, и уши не сворачивались от бьющих наотмашь слов. — Но ничего во благо чужому она не сделает. Ничего, птичка. Так что, если захочется упорхнуть, то рассчитывай на себя. Она не ответила, только наблюдала за каждым его движением. — Ну так чего решила, м-м? Разлетаемся в разные стороны или клином полетим? — Все, что вы придумали, практически не выполнимо, — голос, надорванный рыданиями, казался чужим — как будто пришла какая-то другая Гермиона и считала настоящую полной дурой. Долохов цокнул и всплеснул руками: — Тьфу ты, опять за свое! — он сжал переносицу. — Ты только подумай, что я тебе предлагаю. Подумай! Да ты за десять лет и за всю свою жизнь оставшуюся так близко к нему не подберешься! Лицо его горело жутким азартом. Он как будто забыл, где находился, и что его ожидало впереди. — Послушайте… Вы решили отомстить за то, что сами потеряли веру. Вам не кажется, что это не месть, а обида? И что я вам в этом деле ничем не помогу? Долохов гневно оживился: — Обида? Обида, говоришь?! — он хлопнул себя руками. — Вот те на: обиделся я, стало быть! А ты не думала, родная, что обида моя потому, что свободы обещанной я так и не увидел?! Гермиона съежилась: опять этот приступ ярости. Долохов был худшим из зол… — Ах, да! Конечно! Ты же сейчас затянешь свою шарманку: «Вы все у нас отняли! Вам бы жаловаться!» А я знаешь, что тебе дам?! — он вдруг схватил себя за предплечье, на котором была Метка, и сжал кулаки. Лицо его, и без того свирепое, омрачилось в огненной злобе. — Они за мою неволю землю с могилы моей жрать будут! Все до единого, а он пуще остальных! Потому как я и из гроба кусаюсь… Все, что он сказал, он выполнит. Воздух от его слов был наэлектризован. Только чиркни острым словом — и все вспыхнет. Гермиона решила не рисковать. — Вы хотите разрушить королевство? — она сама не поняла, что сказала это вслух. — Как-как? — Долохов даже повеселел: его измазанное кровью и потом лицо выглядело теперь еще страшнее. — Это ты славно выдала: пролетит птичка, махнет крылышком, и сгорят они все в адских муках. Ух, хорошо! Даже жить хочется, родная! Он пугал своей… необузданностью. И еще больше тем, что он, в отличие от Гермионы, одиночества вовсе не боялся. Он был сам по себе. И в этом была его сила. Страшная и нерушимая. — Вы считаете, что я смогу быть вами, — начала она осторожно. — Но начнем с главного: у меня нет Метки. Лучше было не мешать Долохову фантазировать — это она усвоила. Но внутри зрело странное сомнение: а что, если этот его план и вправду был единственным? Что, если ей удастся?.. Надежда, стоило только чуть-чуть подуть, начала тлеть. — На кой черт она тебе? Ты думаешь, он нас так часто зовет в гости, птичка? — теперь уже Долохов мерил шагами палатку. — Да и к тому же он после беседы с душенькой Корбаном ждет обо мне некрологи. Он замер, а потом точно вспомнил, что Гермиона была рядом, и бросил на нее пытливый взгляд. — Почему бы вам не выбрать кого-то более подходящего? — она старалась лишить голос эмоций — на любое их проявление (как и не проявление, впрочем) Долохов реагировал очень уж остро. — Кого? — он хохотнул, как будто совсем уж расслабившись. — Любого можно купить. Все кругом суки продажные. Но не ты, птичка. Он покачал головой, глядя Гермионе прямо в глаза. Она нахмурилась, обдумывая услышанное. — Ты ведь сдохнешь, но к нему не переметнешься, — Долохов скалился. — Что ж, если даже откинешься, то умирать будешь с чистой совестью. Он был прав. Но не знал, что Гермиона почти сдалась еще утром. — А если мне не удастся вашу месть свершить? — она решила ему подыграть, только бы не орал больше. — Мне оттуда уже насрать будет, главное — чтобы они знали. Понимаешь? Чтобы знали, что не ты меня одолела и всех надула, а я сам, сам, — он ткнул себя пальцем в грудь. — Я сам тебя подослал и это гнездо разорил. Долохов был едва ли не воодушевлен, и подыгрывать ему было равноценно хоть какому-то спокойствию. Гермиона чувствовала, как последние силы покидали ее: третий день без сна начал сказываться в самый неподходящий момент. Да еще и в палатке стало теплеть. Нужно было решаться. — Я согласна, — чуть прокашлявшись, она шагнула к Долохову. Он посмотрел на нее внимательно, сощурился и почти что принюхался — словно пытаясь учуять подвох — а потом уверенно и резко протянул ей ладонь. Гермиона не сразу решилась, но все же протянула свою в ответ и тут же охнула: Долохов больно сжал ее ледяные пальцы. Кровь забегала не то от страха, не то от чужой горячей руки. И тут он резко дернул Гермиону на себя: она впервые увидела его так близко — Долохов навис над ней, выдыхая жаром, прямо как чудовище, — наверное, из-за него в палатке стало теплеть. Его глаза живо разглядывали ее. — Ну, вот и славно, птичка, — прошипел он и расплылся в довольной ухмылке. — Да только смотри: вздумаешь взбрыкнуть — я тебя голыми руками придушу. В это легко верилось, и вдогонку к этим мыслям на запястьях Долохова сверкнули наручники. — А теперь вот что, — он бросил взгляд на пол — там все еще лежала палочка Гермионы. — Это я забираю себе. Гермиона, закусив губу, наблюдала за тем, как знакомое древко сгинуло где-то глубоко в рукаве Долохова. Тот был настолько доволен, что даже поздоровел: — И не смотри так, не смотри — все честно промеж нами! У тебя — моя, у меня — твоя. И колдовать против меня не получится, — добавил он тихо и ехидно. — Ты уж, наверное, догадалась, что она не чета побрякушкам Олливандера. — Догадалась, — сквозь зубы ответила Гермиона. — Ну так вот, милая, все эти ваши выдумки о том, что палочка колдуна выбирает — это, м-м-м… выдумки. Потому как вот она, — Долохов взглядом указал на свою палочку в руке у Гермионы, а голос его дрогнул и вдруг стал сильнее, заполнив собой все вокруг. — Она мне первая слуга до тех пор, пока сам не отпущу. Вечная дань ее — жизни моей в благо служить и повиноваться. И свободы ей никогда не видать. Потому как ее для моей силы создали, и ни для чьей другой. Понимаешь, птичка? Гермиона кивнула: слова Долохова молотом вбились в мозг — он говорил об этом так, что никаких сомнений не оставалось. — Если есть захочу — она дичи добудет и похлебку сварит. Если замерзну — наколдует огонь. А если ты сильно меня достанешь, то слушаться она тебя перестанет вовсе, и придется тебе, родная, воду руками носить, и костер с хвороста зачинать — ну да тебе не привыкать, грязнокровая моя. С каждым словом росло желание отмотать время назад, чтобы не вздумать даже слушать Феликса и похищать Долохова. Но у Гермионы, к огромному разочарованию, не завалялся маховик, и теперь даже не было палочки, которая слушалась бы ее и могла спасти. Кроме птичьих крыльев, когтей и клюва, ровным счетом ничего. Да Долохов своей ручищей отмахнется от нее на раз. Как же ее угораздило… — А теперь сообрази-как мне постель, потому как я не ты — под крылом спать не буду. Гермиона не сразу пришла в себя и расслышала его слова: — Что? — Чтоб тебя… постель стели! Рученьку подними и колдуй, дура! — рявкнул Долохов, уперев руки в боки. Гермиона, презренно хмыкнув, всем своим видом показывала, что делает ему одолжение: палочка в руке все еще упиралась, и это было неприятное чувство — сравнимое, может быть, с натянутым поводком у верного пса, стремившегося к хозяину. Но колдовать получалось — старая двухъярусная кровать, на которой когда-то спали Гарри и Рон, скрипнула и накрылась застиранным одеялом и подушкой. Никаких изысков. Если б было можно, Гермиона вышвырнула бы Долохова ночевать на голых камнях в компании орущих птиц и ледяного ветра. Долохов, видя результат, расплылся в довольной улыбке: — То-то же, — он вдруг протянул ладонь к лицу Гермионы и по-хозяйски похлопал ее по щеке — она не успела отпрянуть. — И можешь не сомневаться, сиди хоть всю ночь, а напасть на меня во сне тоже не получится. Гермиона подумала, что напасть можно было даже без палочки. Правда, «один раз и только насмерть». Вместо того, чтобы продолжить Долохова радовать, она взмахнула его палочкой еще раз, чтобы приманить со второго яруса одеяло и подушку для себя, но… — Что… Долохов загоготал оглушительно: — Ишь чего захотела! Сама, птичка, давай-давай! Гермиона шагнула к кровати, попутно задев Долохова: тот только хмыкнул. Палочка была под стать ему — такая же несгибаемая. Гермиона раздраженно схватила матрас вместе со всем, что было на нем, и не без труда дотащила его до ванной — спать в старом корыте ей еще не доводилось, и дикая фантазия Долохова про то, чтобы обратиться и уснуть с головой под крылом переставала казаться такой уж дикой. — В таком случае вы тоже меня послушайте внимательно, — Гермиона, собравшись с силами, бросила на Долохова полный презрения и злости взгляд, но тот не впечатлился. — О том, что вы здесь, известно семерым волшебникам, которые, как и я, не сдадутся ни при каком условии. Даже если вы задушите меня во сне, выбраться отсюда вы не сможете, а за отсутствием вестей от меня, сюда явятся по меньшей мере трое, и вот тогда вам не поздоровится. Она была рада видеть в лице Долохова внимание впервые за время, что они провели в борьбе друг с другом. Но вскоре лицо его отравилось еще одним победным оскалом: — Ты врать не умеешь, птичка, — промурлыкал он. — Да и слово я тебе дал, а ты — мне. Не забывай, что уговор у нас, а ради него я тебя убивать не стану. Ты мне живая нужна. Так что спи на здоровье, пока разрешаю. Гермиона развернулась и со злости принялась устилать дно корыта тонким матрасом. Где-то за спиной жалобно скрипнула ее кровать под кряхтевшим от удовольствия Долоховым. Стало вдруг ужасно обидно, что он будет спать на ее подушке, жалко стало даже саму подушку — Гермиона представила, как та скукожилась и плачет. — Сладких снов, родная! — гаркнул Долохов, и Гермиона от испуга подскочила. Поскорее бы он на тот свет отправился! Она не думала, что будет желать кому-то смерти… это испугало, а потом стало успокаивать. Гермиона, сжимая в руках чужую палочку, ворочалась в новой своей «кровати». Страх и тревога подкатывали волной тошноты, но сон побеждал все. Гермиона верила, что сопение из другого угла палатки было настоящим, что Долохов, чувствуя победу во всем, видел десятый сон. Ее тешила мысль, что хотя бы это сражение она выиграла у него. Правда, ненадолго — еще с четверть часа она клевала носом, тревожно вздрагивая и возвращаясь из полудремы. Но вскоре усталость и изнеможение взяли свое, и Гермиона забылась глубоким, удушливым сном.