Глава 15

Гермиона проснулась оттого, что стало трудно дышать: Долохов крепко спал, прижавшись щекой к ее груди. Под его тихое сопение приходили, держа друг друга за руку, всполохи прошедшей ночи. И впервые за долгое время Гермиона мысленно пнула совесть, прогнав эту мерзавку подальше, потому что она и понятия не имела, как ей жилось. Но это знал тот, кто заворочался и что-то пробормотал во сне. Стараясь не разбудить, Гермиона запустила пальцы в его волосы. Некстати отыскалась та самая обрезанная прядь, и ее стало до слез жалко. Гермиона заглаживала вину теплыми ото сна ладонями по вискам и кудрявой макушке. Где-то далеко и очень тихо кралось ощузение мерзости от самой себя, но на него смертельно давила рука Долохова на животе и его дыхание, щекочущее грудь. Он был с ней… согрел, приласкал. И почти что любил. Сердце требовательно стучало по ребрам, отталкивая то самое «почти что». Долохов был рядом, говорил то, что нельзя было выдумать и соврать: его слова что-то починили. Что-то закрыли собой, точно невидимым щитом. Что-то наполнили там, где было пусто. И все это казалось сумасшествием, вспоминая их первую встречу спустя десять лет. Время многое изменило. Стерло, разрушило и пересобрало. Время было сильнее, чем все сущее. Гермиона вздрогнула от осознания: сколько времени оставалось у Долохова? Пара недель? Месяц? Два? Нет. Нет-нет-нет! Вот теперь, когда каждая секунда снова обрела смысл, Гермиона уж точно не сдастся. Она спасет его. С его возможностями, с ее головой, даже, если повезет, с помощью Кингсли и Уизли. А если понадобится, Гермиона готова было прикончить оставшийся крестраж хоть сейчас, чтобы убить Волан-де-Морта прежде, чем его мерзкое проклятье убьет Долохова! Ни за что… Ни за что! Тревога и волнение разогнали остатки сна. Гермиона сама не заметила, как принялась гладить смуглые плечи Долохова. Сердце и голова требовали начать действовать прямо сейчас, но будить его было так жаль. Гермиона бережно высвободилась из его хватки, подсовывая вместо себя подушку и одеяло. Влажная теплая простыня хранила еще в себе запахи ночи и мокрое пятно от спермы, впитавшейся в матрас. Дыхание на миг перехватило, и идти в душ Гермиона передумала, натягивая чистую одежду. Вода могла смыть объятия Долохова, которые остались на ней запахом, потом, синяками и засосами. Отказаться от них было немыслимо. Гермиона замерла в шаге от кровати: Долохов спал, уткнувшись носом в подушку и трепетно обнимая одеяло, купившись на такой простой обман. Она сглотнула ком в горле, в душе что-то росло, и это что-то было таким же сильным, как птичьи крылья. Нужно было отвлечься. Хоть как. Гермиона принялась медленно собирать завтрак — какой был: из старых крекеров, кофе и чая. Хотелось все это приготовить без магии. И пусть всего-то расставить две кружки, пару ложек, несколько салфеток, немного сахара и крекеров в тарелке. Наколдовав лишь огня и воды, Гермиона не могла нарадоваться палочке — та слушалась ее, почти не упрямясь. Вскоре палатка проснулась, чайник грелся на огне, а за окном выглянуло несмелое зимнее солнце: птицы тоже завтракали. Наверное. Гермиона подумала еще вчера, совсем по-дурацки подумала, что налетевший лютый ветер унесет их прочь. Но птицы оказались сильнее. Долохов заворочался. Гермиона подошла к кровати и склонилась над ним, ласково провела ладонью по седеющему виску и спутанным волосам, остановившись на заросшей щеке. Он почувствовал ее прикосновение сквозь сон. Веки задрожали, и, шумно втянув воздух, Долохов приоткрыл глаза, щурясь от света. — Птичка ко мне прилетела, — с сонной еще усмешкой пробормотал он. Голос спросонья был почти таким же глубоким и грудным, как ночью… От нахлынувших свежих воспоминаний Гермиона растеряла все слова и мысли: она замерла, не зная, как к нему обратиться. Голова твердила одно, а ей хотелось совсем другого… — Как… — она с трудом отняла руку от его лица. — Как вы себя чувствуете? Долохов, протерев глаза, приподнялся на локтях и поймал взгляд Гермионы: — Так хорошо, что подумал сперва, что откинулся. Она покачала головой, дернув уголком губ. — Было бы совсем хорошо, окажись ты у меня под боком, милая, — он протянул руку к ее щеке и мягко поймал в тепло своей ладони. Гермиона до последнего не верила, что его ласка и нежность не исчезнут с восходом солнца, как исчезало в глупых сказках волшебство. Она присела на край кровати, та едва слышно скрипнула. — Ты печальна сегодня, — оглядев ее лицо, проговорил Долохов. — Боялась, что мне все приснилось. Он довольно усмехнулся в густые усы и вдруг обхватил ее за плечи, притягивая к себе. Гермиона рвано вздохнула, краснея от жара его тела, будто ночью оно не грело ее изнутри. — Не тоскуй, родная моя, — произнес Долохов с едва уловимой горечью. — Знаю, что птице в клетке не место. Сердце пропустило удар — стало больно. Гермиона замотала головой, противясь той невесомой грусти, которая, подобно мантии, окутывала Долохова. — Я не в клетке, — она водила пальцами по его груди. — Я с вами. — И не страшно тебе? — он мягко поцеловал ее в висок, выдыхая в волосы. — Нет. Они замолчали. В объятиях друг друга, в тепле маленькой старой кровати, в тихом дыхании было спокойно и хорошо. Птицы за окнами кричали так, будто в декабре пришла весна. — Ой, — Гермиона вздрогнула, когда пузатый чайник заскакал на огне. Взмахом палочки она левитировала его на стол. — Чаю выпьем, м-м? — предложил Долохов, не отрывая мягких губ от ее лица. Каждое его касание Гермиона переживала с трепетом, доселе ей неизвестным. Она кивнула, но, прежде чем подняться с кровати, ткнулась носом в заросшую шею и поцеловала кадык. Долохов сглотнул и дернулся, явно нехотя отпуская ее. Минут через двадцать они уже грели ладони о горячие кружки, сидя за столом напротив друг друга. Есть не хотелось, и Гермиона видела, что Долохов тоже ни к чему не притронулся. — Ты совсем ничего не ешь, — с укором произнес он, не сводя глаз с ее лица. — Заболеешь еще, чего доброго. Гермиона дунула в кружку с усмешкой: — А я тоже закаляться начну. Долохов беззвучно посмеялся. Ему шла улыбка. Шел смех. И глаза становились такими хитро-веселыми, с тем естественным надмением, которое их вовсе не портило. Гермиона поймала себя на том, что сейчас настал неплохой момент поговорить с ним о проклятии. Мысли ее бились все утро, и она была готова написать Кингсли и Биллу прямо сейчас, чтобы расспросить об Отделе тайн. Доверившись интуиции, она была уверена, что в одной из комнат было то, что могло спасти от такой темной магии. Оставалось только предложить это Долохову так, чтобы он не взбесился и не разнес в гневе палатку. — Антонин… — его имя странным вкусом осело на губах, сердце застучало быстрее. — Я тут подумала… Он дернулся. Меж бровей тут же залегла морщинка. Он приподнял ладонь, жестом призывая к молчанию. Гермиона тревожно нахмурилась. — Птичка, подойди ко мне. Прошу. Пожалуйста, — он позвал ее, придвинувшись к краю скамьи и протянув ладони. Гермиона не могла ждать: она тут же поднялась и шагнула навстречу, сердце трепетно сжималось от его внезапного порыва. Долохов, внимательно глядя на нее снизу вверх, поджал губы, а потом смял в объятиях, уткнувшись лицом в грудь. Он глубоко и коротко дышал. Его ладони обжигали лаской спину и бедра, он вдавливал Гермиону в себя так, что она чувствовала бешеный ритм его сердца. — Моя милая, — шепнул он ей под ребра. Так искренне. Так по-настоящему. И тогда Гермиона прижала к груди его черную голову, целуя кудрявую макушку. Пальцы с любовью гладили острые плечи, сминали тонкую ткань футболки. — Будь мне женой. Дай забыться, утешиться. — Буду… — сорвалось с ее губ без тяготы мыслей. Долохов не ответил, только замер на миг, а потом схватил Гермиону за талию и прижался губами в солнечное сплетение, оставив следом два невесомых поцелуя на животе. Она вздрогнула, словно в жесте этом было нечто большее. Время потерялось, Гермиона не знала, сколько длились эти объятия. — Надо бы дочитать нам с тобой книжку, а? — пробормотал вдруг Долохов. — Пара страниц осталась. Она не хотела ему перечить. У него были причины, чтобы не говорить пока о проклятии, и сама Гермиона не хотела разрушать хрупкое счастье этого утра. В конце-концов, она расскажет о своих мыслях завтра. А «сегодня» стоило того, чтобы его поберечь. Затертая книжка вскоре оказалась у Долохова в руках: он спокойно и тепло принялся читать вслух последнюю сцену. Гермиона любила ее и знала почти наизусть. И под ровный, мягкий голос убирать со стола без помощи магии стало еще уютнее. — «Так ты покидаешь меня, господин мой?» Гермиона с улыбкой вторила ему одними губами, отмывая две почерневшие от дешевой заварки кружки. Долохов за спиной продолжил читать: — «Ты молода, Гайде, ты прекрасна; забудь самое имя мое и будь счастлива», птичка. Гермиона усмехнулась, сдув с лица надоедливую прядь: — Я читала этот роман восемь раз и могу с точностью воспроизвести слова графа, он не называл Гайде «птичкой». Да-да. Долохов не ответил. Конечно же, ему не понравилось, что его перебили на такой важной сцене! Через секунду послышался шелест страниц, а сразу после — тихий стук упавшей на пол книги. Гермиона, закатив глаза, обернулась: неужели так обиделся? Перед ней предстало то, отчего замерло сердце и заледенели пальцы. Долохов, уронив голову на сгиб локтя, не двигался. Гермиона ринулась к нему, бросив кружки и вытирая руки об джинсы. Опять этот приступ! Ладони затряслись, но она быстро наколдовала воды: Долохов был без сознания, сколько бы она ни трясла его за плечи. Он не реагировал. Голова соображала с трудом, выковыряв из памяти простую маггловскую аптечку. Гермиона бросилась за ней, и только потом сообразила выкрикнуть: «Акцио!» Все, что было внутри, рассыпалось по пути. Ругнувшись, почти как Долохов, Гермиона упала на колени, рыща в таблетках и пластырях. Ничего. Совсем ничего! Нужно же что-то сделать, ведь следующий такой приступ точно станет последним… От этих мыслей сдавило горло. Гермиона бросила к черту пустые лекарства и взметнулась к Долохову: он все еще не двигался. Мятая футболка задралась, оголив смуглый худой бок. Что-то еще зацепило взгляд. Что-то не так. Что-то… Гермиона сдавленно вскрикнула: на руке больше не было Метки. Секунда. Две. Три. — Нет… Нет! Дрожащие пальцы надавили на его шею, пытаясь нащупать пульс. — Не смей! Нет! Это неправда! Еще миг. Вспышка в памяти. «Не станет меня — не станет и его». Еще секунда. Ее ногти раздирали собственную грудь, с которой исчез шрам. — Не сейчас… только не сейчас… пожалуйста… Гермиона не слышала свой голос. Ей казалось, что в палатке в один миг кто-то выключил звук. И свет. И жизнь. И верить в то, о чем вопила голова, не хотелось. Она даже заткнула уши. Зажмурилась. Закричала. До кашля, до пятен в глазах. Почти вслепую Гермиона нащупала стол и скамью. — Ты ведь обманываешь, да? Долохов не ответил. — Умоляю тебя… — осипший от крика голос не слушался ее. — Не оставляй меня. Пожалуйста. Не оставляй меня одну. Я же не смогу… не смогу одна! Не смогу! Уже не смогу! Я не хочу так! Не хочу без тебя! Как я буду без тебя?! Гермиона толкнула Долохова в плечо — со лба его упала челка. Лицо было расслаблено. Морщинки вокруг глаз смягчились, а губы слегка разомкнулись. Пальцы раскрылись, как будто просили взять его за руку. Все казалось сном: мерзким, лихорадочным, страшным. Нет, Гермиона твердила себе, вот сейчас она проснется. Проснется, и на одной подушке с ней будет спать Долохов. — Ты же просто спишь, правда?.. Гермиона отчаянно вглядывалась в его лицо и по-настоящему ждала, что он откроет глаза. Может быть, его снова обнять? Зачем лекарства?! Зачем целительная магия?! Разве они кому-нибудь помогли?! — Посмотри на меня… Она огладила пальцами впалые скулы, чиркнула по сомкнутым ресницам. — Нет, пожалуйста… нет… — она не узнавала собственный голос. Гермиона собрала все силы и подтянула Долохова к себе за подмышки. Руки его безвольно повисли, голова покоилась на ее плече. Гермиона слушала его сердце, считала секунды, слепо веря, что Долохов обнимет ее в ответ так, как только он и умел: сгребая в охапку всю душу разом. — Пожалуйста, вернись ко мне, — она шептала ему прямо в ухо, прижимая влажный еще от ночного пота затылок. Гермиона прикрыла глаза. Под веками вдруг возник огромный боггарт в виде самой себя. Эта Гермиона скрестила на груди руки и говорила: «Он умер». — Нет. «Он умер!» — Нет! Но ведь… он умер. Грудь сдавило. Гермиона хватала губами воздух, стиснув в ледяных пальцах футболку. Глаза перестали видеть, а голова чуть не взорвалась от боли под натиском давящих слез. Всего один миг… Рыдания вырвались наружу с полным горя и отчаяния криком, с кровью из сердца. Все смешалось. Реальность разлетелась на тысячи осколков. Гермиона изо всех сил прижимала к себе Долохова. Отпустить его было страшнее, чем задохнуться от слез или умереть прямо сейчас от разбитого горем сердца. Она не помнила такой боли. Верила, что все самое худшее уже прошло, когда не стало Гарри и Рона. Но она ошиблась. Как и всегда. Прижимая к себе того, кого еще пару дней назад ненавидела каждой клеточкой, Гермиона задыхалась от слез. Долохов под тяжестью своего тела съезжал из ее объятий, а она упиралась, точно против ветра летела, и тянула его к себе. Его волосы пахли потом и совсем немного — ее шампунем. Его борода, чуть отросшая за пару дней, колола плечо. Его кожа хранила еще тепло их постели. Гермиона закричала. В этот миг она готова была отдать все, чтобы Долохов был жив. — Пожалуйста, — ловя воздух между душащих рыданий, просипела она. — Вернись ко мне… Ну, пожалуйста. Она поцеловала его висок, скулу, слепо гладя по спине и плечам. Гермиона не чувствовала усталости, прижимая Долохова к себе. Отпустить его представлялось чем-то страшным. Все равно что отдать его в руки смерти, которая терпеливо сидела напротив. — Уходи… Убирайся! Но смерть только отвернулась, давая время попрощаться. Горе, охватившее душу, сковало разум и тело. Гермиона невидяще раскачивалась, вжимая Долохова в себя, как будто верила, что ее сердца хватит на двоих. Что оно заставит биться второе, угасшее в широкой груди. Но этого не случилось. Безутешно вскрикнув, Гермиона прижалась опаленными слезами губами к макушке Долохова… И время остановилось. Сколько прошло минут? Секунд? Лет? Веков? Боль и горе были неизмеримы. Грудь болела от рыданий и криков. Глаза с трудом различали палатку. И тогда голова Гермионы впервые пришла не добить, а помочь. Она взяла ее за руку, прямо как маленькую, и потянула, шепча: «Сделай то, что он говорил». Да. Долохов не дал бы ей терять время, которое у него отняли. Злость и гнев на миг обожгли разбитую болью душу: Гермиона отомстит за него. С осторожностью, сквозь непрекращающуюся пелену слез, Гермиона уложила Долохова обратно на стол: на мгновение показалось, что он просто уснул от усталости. Нащупав его палочку среди исписанных листов, Гермиона бросила быстрый взгляд за окно: птицы перелетали с места на место — они перестали бояться палатки и тех, кто в ней жил. Той, кто в ней остался… «Верни ее морю. Оно и свое, и чужое дитя приберет». Гермиона слышала голос Долохова почти наяву. И никаких больше мыслей не осталось: она знала, что делать. С дрожью и трепетом она взяла его ладонь и прижала к губам. Слезы с каждой секундой душили сильнее. А боль в груди была нестерпимой. — Я всегда буду помнить тебя, — хрипло прошептала Гермиона, целуя пальцы. — В другой жизни… мы и вправду найдем друг друга. Прости меня, слышишь? Прости. Гермиона отпустила его ладонь и в последний раз прижалась губами к закрытым его глазам. И к гордецкой складке на переносице. И к кончику острого носа. Каждым касанием прощаясь с Долоховым. — Мы обязательно встретимся. Мы будем свободны, — целуя все еще теплые разомкнутые губы, шепнула Гермиона. — Обещаю. Последним усилием воли она отпустила его и поднялась со скамьи. Палочка Долохова со смирением и почти осязаемой скорбью готова была выполнить любой приказ. Зажмурившись, Гермиона произнесла про себя заклинание, и мысленно сосчитав до трех, открыла глаза. На скамье лежало маленькое черное перышко. Оно было похоже на галочье или воронье, только мягче, словно пух. Гермиона, дрожа, взяла его в сложенные ладони. Сквозь слезы выйти из палатки было непросто. И только оказавшись на воздухе, Гермиона смогла рвано вздохнуть. Над океаном сквозь зимнее небо проглядывало мутное солнце. Остров, чуть засыпанный снегом, стойко сносил короткие порывы ветра. Погода сменилась, но птицам, кричащим на дальнем берегу, было нипочем. Гермиона уверенно зашагала к ним, прижимая сложенные ладони к груди. Оступаясь и всхлипывая, она шла к обрыву, с которого виделся только океан. Ветер не был злым, он просто перелетал от волн к поросшим водорослям скалам. Стоя на самом краю обрывистого берега, Гермиона поднесла к губам руки и шепнула: «Прощай…» Ладони раскрылись. Черное перышко вмиг подхватил ветер и закружил высоко-высоко, унося в океан.

***

Гермиона плохо помнила путь до палатки. Внутри было пусто. Точно так же, как у нее в груди. На глаза попались смятая постель и скомканное одеяло, и рыдания с новой силой набросились, как будто дожидались, когда Долохов исчезнет насовсем. На столе лежала его палочка. На стуле — роба и мантия. Не думая, Гермиона бросилась к ней и закуталась до самых глаз. Сквозь горестный плач и судорожные вздохи, она вдыхала впитавшийся в воротник запах. Мантия обнимала ее, почти как руки: Гермиона тешила себя болезненными фантазиями, что Долохов все еще был рядом. А потом ударом меж ребер вспыхнула мысль: Оборотное зелье вернет ей его! От этого осознания задрожали колени... Она сможет увидеть его, почувствовать, прикоснуться к нему! Сердце чуть не разорвалось, стоило представить все это! Но Долохов не дал бы ей так страдать. Он бы заставил жить дальше. И Гермиона, борясь с собой, с болезненной мечтой увидеть его в зеркале, кивнула, как будто отвечая: «Я сдержу слово. Сдержу». Она не знала, сколько просидела вот так: прямо на полу, закутавшись в мантию. Глаза опухли от слез, а те все не кончались. В палатке было уже совсем темно. Наверное, наступила ночь. Некстати вдруг вспомнились раскинутые снасти — может быть, в них снова попалась рыба… Но есть не хотелось. «Заболеешь еще, чего доброго», — Гермиона повторила его слова. Она обязательно что-то приготовит: так же вкусно, как это сделал бы он. Она сама вернет себе его заботу и ласку, потому что прожить без них уже не мыслилось возможным. А прожить нужно было. Ради всех, кого у нее отняли. Пошатываясь, Гермиона подошла к столу и отыскала среди исписанных листков блокнота единственный чистый. Она взяла затупившийся карандаш и уверенно принялась писать:

Я знаю, что буду делать. В скором времени мне может понадобиться помощь: расскажу все при первой же возможности. Шанс, предоставленный мне…

Бумага намокла от капнувшей слезы.

…невозможно предать. Это даже не шанс. Это отданная мне жизнь.

Еще одна слеза подсмыла мягкий грифельный след.

К., оповести всех наших. Я не смогу так свободно писать, как раньше. Хорошо бы встретиться. Знаю, что сложно, но это очень важно.

Люблю. Скучаю.

Его милая Птичка.