Глава 14

Мы друг друга провожали ночью,

Всю ночь, туда-назад…

Илья Эренбург. A toi aimee

Их ужин был лучшим за последние дни: может быть, в спокойном океане рыба стала вкуснее, а, может, спокойнее стали они сами. Долохов — точно. Он то наскоро что-то дописывал в блокнот, то отвечал на бесконечные вопросы Гермионы, которые она осмелилась задавать без страха. План был бессовестно простым и таким же некрепким. Но все-таки, успокаивала себя Гермиона, если об этом плане станет известно Кингсли и Уизли, то и они что-то подскажут. Как-никак, за прошедшие десять лет впервые нарисовалась реальная возможность приблизиться к Волан-де-Морту. — Устал я, птичка, — Долохов потер шею и отбросил карандаш. — Пойду спать. Гермиона только кивнула, взглянув на наручные часы: начало одиннадцатого. Удивительно, но и ее саму вдруг потянуло в сон: в палатке становилось все холоднее, а с усталостью выходила тревога. Справа послышался жалобный скрип кровати: Долохов спрятал под матрас палочку Гермионы и, скинув только тяжелые сапоги, забрался под одеяло почти с головой. За окнами уже не кричали птицы, но поднялся жуткий ветер, и магический огонь под изношенными сводами брезентового потолка не спасал. Оставалось надеяться, что к утру погода сжалится над островом и всеми, кто его населил. Бездумно покружив по палатке, то подвинув стул, то уложив опрятно исписанные листы, Гермиона поежилась от одной только мысли, что придется мыться в таком холоде. Но воняло от нее, почти как от Долохова после вечерней рыбалки. А его палочка впервые позволяла колдовать, пока он спал. И пусть в пальцах чувствовались одолжение и отдача, магия удалась: лежать в горячей воде было так хорошо, что вылезать расхотелось. Нежась в тишине и тепле, Гермиона едва не нырнула, приспав на согнутом локте. А потому спустя пару минут, ежась от холода, она натягивала на влажное тело джинсы, футболку со свитером и теплые шерстяные носки. Сунув мешочек с убранной туда палочкой под подушку, Гермиона ловко вскарабкалась на второй ярус кровати. Однако, согреться никак не получалось. Завывания ветра пугали, а тревожные мысли мучили голову. Гермиона вдруг подумала, глядя на грязный потолок, что она всерьез помутилась рассудком. Десятки навязчивых «Почему?» били в виски, в затылок, в макушку. Но среди прочих одно донимало сильнее: почему потянуло к тому, кого она презирала и ненавидела? Будто он в какой-то миг стал долгожданным… кем? Гермиона растрепала волосы и сдавленно застонала. Внизу едва слышно сопел Долохов, и она, поддавшись порыву, свесила голову за край кровати, вглядываясь в торчащую из-под него макушку. — Не спится тебе, милая? — раздался еле слышный голос, и Гермиона от неожиданности пискнула. — Все возишься, скрипишь. — Я просто согреться не могу, — пробормотала она. — Вот и я тоже, — лениво донеслось снизу. — Так спускайся ко мне, птичка? Или я к тебе залезу. — Что? Нет. Я лучше наколдую еще огня, — дрожащим голосом пролепетала Гермиона. — Палатка у тебя совсем прохудилась — магией не поможешь, — сонно рассуждал Долохов. — Спускайся: нам не согреться порознь. А подохнуть от простуды — совсем уж поганое дело. Она не отвечала: перед глазами вспыхнул наколдованный ею Круциатус, и волна гадких мурашек покрыла и без того продрогшее тело. — Птичка, — голос Долохова снова стал мягче. — Не трону я тебя, обещаю. Мне бы только обнять тебя. Он сказал это по-настоящему — не так, как говорил гадости и обиды. Так он обнимал Гермиону и просил прощения. Так он надевал ей на палец свое затертое кольцо. Так он записывал в блокнот все, что могло ее спасти. — Только можно я не у стенки? — робко спросила Гермиона. Вместо ответа скрипнула кровать снизу, а Долохов, распахнув одеяло, мягко сказал: — Лети под мое крыло, милая. Сколько раз он назвал ее так? И когда это простое слово потеряло тот издевательский тон? Пусть об этом думает кто-то другой. В считанные секунды она спустилась и нырнула в кровать прямо под бок Долохову: он накинул на них одеяло и крепко притянул к себе Гермиону. Тяжелая рука его легла на живот, дыхание горячило плечо сквозь свитер. Гермиона погрузилась в это забытое чувство: последним, кто обнимал ее в постели, был Пол из закусочной. Это было три года назад. И с ним не возникло ни на миг чувства безопасности, защищенности и тепла. С ним не хотелось спать — разве что переспать в мнимой попытке прогнать одиночество. — Засыпай, — совсем тихо выдохнул Долохов, еще крепче вжимая ее в себя. — Не бойся ничего, моя милая. В его крепких, сильных руках одиночеству не было места. Что-то внутри схлопнулось. Гермиона закусила не до конца еще зажившую губу, только чтобы прогнать ком в горле, но слезы полились так, что их уже было не остановить. Через секунду Долохов завозился и развернул ее к себе: — Ты что это? Что с тобой? — он вглядывался в ее лицо сквозь полутьму и искренне недоумевал. Гермиона не могла ничего объяснить. От любых слов, стоило им повиснуть на кончике языка, слезы принимались душить с новой силой. — Иди ко мне. Ну, иди же… Она ринулась к нему, оттолкнув все, что тяготило. Цепляясь пальцами за плечи, льнула всем телом, пряча лицо в заросшей бородой шее. Долохов не прогнал. Не посмеялся. Не разозлился. Он просто прижал ее к себе. — Как же ты одна дальше будешь? — его ладонь грела спину, а пальцы медленно пересчитывали позвонки. — Не знаю, — прошептала она, прижавшись щекой к колючему подбородку. Долохов слабо усмехнулся, целуя ее в висок — в этот самый миг Гермиона осознала, какой драгоценной стала для нее эта ласка. Лежать сейчас в его объятиях было так же необходимо, как дышать. Вся его ненависть к ней, все его обиды казались теперь таким же отчаянием, которое сжирало и ее. — Я не хочу одна, — еле шевеля губами, произнесла она, но Долохов ничего не ответил. Только странно дернулся, а потом погладил ее по спутанным волосам. — Тебя собственная голова погубит: горе-то, как известно, от ума. Но ты спи. Хорошая ночь, спокойная. Спи, милая моя птичка, — его грудной, тихий голос был не похож ни на мальчишеские голоса Гарри и Рона, ни на гнусавый — Пола, ни на гулкий бас Кингсли. Гермиона только кивнула и заворочалась, прижимаясь к нему спиной. Сон не шел. Она прокручивала слова Долохова у себя в голове, точно на воображаемой пластинке, уже несколько минут и разглядывала его расслабленные пальцы на подушке. В приглушенном свете огня поблескивал наручник. — Рука затечет из-за меня, — вырвалось вдруг. Долохов посмеялся чуть слышно: — Пусть. По пальцам на ней пересчитать можно, сколько таких ночей в жизни было. Между ребер кольнуло. Ладонь Гермионы сама потянулась к тяжелому запястью на животе. Нащупала нагретый телом металл, а под ним и горячую руку Долохова. Он молчал, замерев. И как будто не верил, что Гермиона сама прикоснулась к нему. Вот только он не знал, как сильно ей хотелось этого. Гермиона медленно огладила каждую вену на жилистой руке, каждый волосок, каждый палец, прежде чем сплелась с ними своими. — Я твоей ласки не заслужил ничем. Горечь его голоса ощущалась на языке. — Как и я — вашей, — проговорила Гермиона. — Мерзкий у нас мир, если в нем ласку нужно заслужить. На пару секунд между ними повисла тишина. Долохов так и не ответил, только прижался сильнее. Его дыхание выровнялось: грудь и живот мерно вздымались за спиной, успокаивая и согревая. Гермиона уже начинала дремать, когда почувствовала упирающийся в ягодицы член. В ушах зашумело. К щекам прилил жар. Некстати вспомнился Пол: тогда еще, три года назад, они почти подружились. И после смены Пол предложил выпить списанный сидр, который вылился в безвкусный секс за пустыми стеллажами в кладовке. И повторился еще пять или шесть раз, но так и не стал ничем значимым. Гермиона тогда спешно уволилась и сбежала в Кардифф. Сейчас до Кардиффа было очень далеко. И до старой закусочной. И до Пола. И даже до его бесполезных ледяных рук, которые ни разу не согрели ее. Рядом были другие руки. Горячие и крепкие, и с такой силой, которой не каждый мог похвастаться. И эти руки хотели ее. И не только руки. Гермиона, боясь от нахлынувшего волнения пошевелиться, попыталась отодвинуться от Долохова. — Ерзать прекрати — мне от этого не легче. Он не спал. — Простите, — выдавила она — язык прилипал к небу. Где-то между ребрами и животом случился спазм, стоило слегка коснуться натянутых брюк. Дыхание стало неровным, к горлу подкатывало волнение, а между ног стало жечь. Гермиона слепо глядела в темноту палатки, закусив губу. — Противно? — сипло спросила она. — Противно, что на грязнокровку стоит, да? В голосе прозвучали злость и обида. — Не будь дурой, — процедил Долохов сквозь зубы, сразу же уловив ее настроение. — Или ты, может, думаешь, что я, как Селвин, шлюхам в Лютном присовываю, когда приспичит? Или тем министерским шалавам? Я себе цену знаю — и ты знай, птичка. Гермиона не заметила, как сильно сжала его пальцы. Только бы не разозлился… только бы не ушел! Обида тут же сгорела, оставив за собой пепел, из которого сквозняк раздул еще сильнее желание быть рядом с Долоховым. — Я могу наколдовать Силенцио, если вам нужно в ванную, — робко предложила она. Долохов глухо посмеялся, его дыхание щекотало шею: — Обойдусь. Да и рука душу не согреет. Захотелось возразить, воскликнуть: «Неправда! Мою — согрела!» Но Гермиона только шепотом спросила: — А что согреет? Дыхание Долохова участилось, ладонь на подушке напряглась: — С огнем играешь, милая. Ты и сама, верно, знаешь, как двое в одной койке согреться могут. Она знала. И нашла силы признаться себе, что хотела этого. Гермионе даже показалось, что внутри палатки что-то исчезло, и все стало правильным. Вдохнув полной грудью, она повернулась к Долохову, прежде чем тихо, но твердо произнести: — Знаю. Они оба замолчали, наконец встретившись взглядами — в полутьме зрачки затмевали радужки. А, может быть, не из-за полутьмы вовсе. Долохов точно пытался высмотреть, всерьез ли Гермиона сказала последнее? Он не верил. Не верил. И эти сомнения добавляли морщин в напряженное, суровое лицо. В порыве Гермиона потянулась к его щекам. Пальцы невесомо разгладили глубокие лучи в уголках глаз, укололись о густую бороду и спустились вниз: к горячей шее и гулкому пульсу. — Не надо, милая, — прошептал Долохов. — Не надо тебе это. — Надо. Она больше не чувствовала ни страха, ни стеснения, ни волнения. Сердце в груди трепетало, но только потому что предвкушало простое и понятное человеку тепло. Во рту все точно окислилось и высохло, дыхание сбилось. Все внутри сжалось в пружину, которая лопнула бы — только прикоснись. В одежде стало нестерпимо туго и душно: сглотнув, Гермиона неловко стянула с себя свитер, а вместе с ним и футболку, обнажая грудь. Стало вдруг страшно увидеть разочарование в лице напротив. Но Долохов только шумно дышал, не сводя с Гермионы глаз. А потом… Его язык оказался во рту быстрее, чем Гермиона успела вскрикнуть. Прикусывая губы, Долохов сцеловывал все страхи и сомнения, что еще оставались. Ладони его обдали жаром спину и плечи. Вмиг обессилев, Гермиона закинула руки ему за шею, целуя в ответ так, что не могла надышаться. Из приоткрытого рта вырывались чуть слышные стоны, она льнула к Долохову, жалась животом к его животу. Отвердевшие соски до боли свело, стоило прижаться к грубому свитеру. — Любить буду, сколько сил осталось, — Долохов вколотил в нее это обещание грудным голосом между поцелуев. Гермиона верила ему так, как не верила никому, даже себе. Она ловила его губы: тонкие, влажные, разгоряченные. Борода царапала подбородок. Их дыхание смешалось в одно — обжигающее. Гермиона зажмурилась, и перед глазами пошли цветные пятна — это было похоже на счастье — быть, дышать, сливаться в одно целое, в сполох вздохов и пока еще глухих стонов. Где-то на кончике здравого смысла вспышкой пронеслась навязчивая мысль: одежда тянула прочь из крепких, горячих и ласковых рук. Но Гермиона не сдастся. Ни за что. Стянув носки один об другой, она дрожащими руками потянулась к пуговице на джинсах. Но ее запястье поймал Долохов и, не отрывая губ от ее лица, прошептал: — Не спеши. Дай мне тобой напиться. — Я хочу… — рваный шепот сорвался в его приоткрытый рот. — Я хочу... Одежда меня душит, пустите! Долохов резко сгреб ее волосы в кулак и оттянул, открывая шею. Он принялся целовать ее жарко, скользко, дразня языком и прикусывая так, что сжимались колени. Гермиона запустила пальцы в черные кудри и вздрогнула: Долохов резко отстранился. Он замер взглядом на ее груди — там, где виднелся шрам от его же проклятия. Меж бровей залегла глубокая морщина, губы, раскрасневшиеся от поцелуев, были поджаты. Он точно выпал из тесной скрипучей кровати в ночной холод. — Это прошлое. А мы здесь… сейчас… — в отчаянии шепнула Гермиона, взяв в ладони его лицо. Но Долохов не слышал ее. — Антонин… Его зрачки метнулись к ее глазам, он тяжело задышал. Гермиона дрожащими пальцами провела по острым скулам. — Ты меня погубила, душа моя, — его голос наполнился тоской и чем-то неуловимо горьким. — Расплата за все — так тому и быть. — Нет… нет… — Гермиона пыталась дотянуться до его губ, но он отпрянул. — Никогда я в долгу не был, и за это тоже расплачусь. За счастье мое последнее. За тебя. Гермиона не желала это слушать. — Ничего-ничего, скоро сринет твое наваждение, и ты вспомнишь, кто я тебе. Внутри вдруг вскипела такая злость, что Гермиона сгребла черные кудри и дернула так, что Долохов зашипел. — Наваждение, значит?! Наваждение?! Все мое — правда! И вы верить мне должны, потому что я вам верю! — она тяжело дышала, прожигая Долохова взглядом. Но он вдруг улыбнулся и поцеловал ее подбородок: — Что-то ты все-таки запомнила, птичка, — он вновь опустил глаза на ее грудь. — Ты прости за него, милая. Не станет меня — не станет и его. Я обещаю. Она затрепетала, ощутив мягкое прикосновение губ к шраму. Перебирая пальцами в его волосах, сжала бедра: Долохов целовал горячо и влажно, покусывая соски и мякоть груди — Гермиона выгибалась навстречу. Сухие разгоряченные ладони гладили ребра и талию. — Пожалуйста… — пролепетала она, пытаясь стянуть с Долохова свитер. Но тут же вскрикнула — он прикусил сосок, как будто в наказание за ее нетерпеливость, и одним махом сам избавился от свитера и футболки. Гермиона корчилась в тесноте, снимая джинсы и трусы, Долохов звякнул пряжкой ремня. Мгновение, другое… Смятое в ногах одеяло, скомканная подушка, завывания ветра — все это ушло, испарилось. Оба они дали волю глазам, чтобы те утолили жажду и с животным рвением вгляделись друг в друга. Гермиона, приоткрыв рот, любовалась жилистыми предплечьями и грудью, покрытой густыми черными волосками. И крепкими, сухими бедрами, и живыми мышцами под смуглой кожей. Взгляд дрогнул при виде стоящего члена, и толстой жилы, отдернувшей за уздечку крайнюю плоть. Тело это было таким настоящим, живым — от такого простого счастья щемило в груди. Но что-то зажглось еще ярче, когда Гермиона встретилась взглядом с Долоховым. Он вдруг сгреб ее в объятия, с жаром целуя шею, спускаясь к груди, сминая кожу на бедрах так, что не было сомнений — останутся синяки. Шумные вдохи смешались. Гермиона таяла от горячей кожи под дрожащими пальцами и гладила крепкие плечи, пока Долохов рассыпал засосы на ключицах и вокруг сосков. Его ладонь скользила по животу все ниже. Гермиона сдавленно застонала: он потянул за густые волосы на лобке, а затем пальцем проник во влагалище, и, точно подразнивая, неспешно и мягко, размазал смазку по клитору. Бедра тут же сжались вокруг его руки. — А ну! — шикнул Долохов, укусив шею, а следом процеловал путь до губ Гермионы. И вот тогда ушло последнее смущение, и Гермиона растворилась в переполняющих чувствах и ощущениях, ловя воздух между рваными алчными поцелуями. — Я хочу больше, — выдохнула она ему в губы, впиваясь ногтями в плечи. — Пожалуйста… Он не заставил ее ждать, только притянул к себе — резко, одним рывком — и закинул ее ногу себе на талию. Гермиона обняла Долохова со всей лаской и нежностью, которую годами копила в себе — так глубоко, как никогда не искала. Они лежали лицом к лицу, замерев, как будто заново знакомясь в этот крошечный миг единения. Долохов крепко сжимал ее плечо — никуда не упадешь, ничего не страшно — его пальцы рисовали узоры на ее бедре. Гермиона с трепетом гладила его грудь и ребра — где-то под самым сердцем. Доныне неизвестный ей взгляд Долохова задержался на ее лице — так смотрели на тех, кто был важен… и нужен. И он потянулся за поцелуем, прикрыв глаза, а Гермиона ответила с рвением и отчаянием. Она не могла ни на миг остановиться, ведь оба они сминали губы друг друга, точно говоря сотни несказанных слов. Гермиона вздрогнула, ощутив прижатую к клитору головку члена. Долохов отпрянул на миг, глядя в глаза, а через секунду медленно вошел. Выдохнув в его приоткрытый рот, Гермиона чуть подрагивала: их объятия стали туже, нежнее, глубже. Она замерла, ловя такую правильную, такую необходимую наполненность. Сердце сжималось от разгоряченного мужского тела, от его запаха, от играющих мышц и тяжелого дыхания в самое ухо. Долохов подтолкнул ее бедрами — как красиво придумала это природа… — Да… — вырвалось у Гермионы, когда он попробовал размеренный темп. Долохов, уткнувшись носом в ее шею, крепко прижал ее к себе. Он заскользил внутри под их сбитые вздохи и шлепки мошонки о ягодицы. Быстрее. Быстрее. Движения становились все резче, все грубее. Из груди вырывались стоны, руки не могли ни на миг оторваться от Долохова — Гермиона ловила себя на желании каждой клеточкой тела коснуться его, выплеснуть то необъятное, сильное и душащее, что зародилось внутри. Чтобы он понял, услышал, увидел и ощутил, как сильно был нужен ей. Как дорог! Вопреки всему, вопреки смыслам и доводам. Как глубоко ранил, и как излечил — так никто не смог. И не смог бы никогда. Ребра и грудь разрывались от переполняющей нежности и ласки. Голова заткнулась впервые за десять лет. И в этой тишине кричала душа — так, словно наконец ей дали свободу. И эти крики Долохов ловил губами — целуя, прикусывая, с жаром выдыхая с каждым тугим толчком. Он вдруг взял в ладони лицо Гермионы и поцеловал так нежно, что стало страшно. А потом резко отстранился и с силой перевернул ее на живот. Сам тут же устроился у нее в ногах, прижался вплотную и оседлал. — Ну же, милая… — прошептал он. Она только захныкала в подушку, выгибаясь навстречу. Горячая ладонь Долохова звонко шлепнула по ягодице. Гермиона взвизгнула, щеки обожгло от новой остроты — она жгучей волной разошлась по липкому от пота телу. А через мгновение Долохов снова вошел в нее — быстро, рывками, сминая ягодицы в руках. От его хриплого дыхания, рвущегося ритмом толчков, перед глазами шли пятна. Гермиона стиснула в кулаках взмокшую наволочку и постанывала в такт. Долохов замедлился, любовно оглаживая талию и ребра, сунул ладони промеж скомканной простыни и грудью. Безжалостно смял, щипнул соски до боли. Гермиона вскрикнула, а через секунду растаяла, ощутив колкую бороду и мягкие, горячие губы между лопаток. Долохов целовал спину, щекоча горячим дыханием. Гермиона рвалась ответить ему на все эти ласки: целовать… целовать… целовать! Прижать к себе и вдохнуть запах его волос… — Ах! — выдохнула она: Долохов лег на нее, слипаясь влажной от пота кожей. Его тяжесть томила, от нее сжалось сердце — он был так близко… обхватил ее сжатые кулаки. Его бедра, живот и грудь вторили ее телу так, что между ними не осталось места ни для чего, кроме возбуждения и трепета. Из приоткрытого рта стекала слюна: Гермиона всхлипывала, пока Долохов скользил внутри. Он поймал один такой всхлип губами, зацеловывая до духоты, не прекращая вдавливать Гермиону в матрас под жалобные скрипы старой кровати. С каждым его толчком влагалище обжигало спазмом. Гермиона тяжело дышала, а Долохов оставлял на шее засосы, целовал плечи и скулы, снова спускаясь к шее и слизывая пот. Их тела сплавлялись, раскачиваясь взад-вперед. Какое-то время вокруг не было слышно ничего, кроме грудных стонов. Гермиона, прикрыв глаза, запоминала каждый миг, как что-то драгоценное. — Красавица моя… — шепнул Долохов, целуя ее в висок, а потом поднялся и вынул член. — Нет, пожалуйста, нет… не покидайте меня… — обессиленно прошептала Гермиона, цепляясь за его запястье — от наручника больно сдавило грудь. — На спину ложись, — тихо приказал Долохов, и Гермиона заерзала, переворачиваясь в тесной кровати. Она поймала миг, чтобы дать себе с жадностью рассмотреть Долохова: он мягко поглаживал ее разведенные колени, спутанные черные кудри прилипли ко лбу и вискам, грудь вздымалась от сбившегося дыхания. В его глазах не было злости, не было горечи — только усталость и что-то такое, из-за чего сердце застучало сильнее. Гермиона любовалась его руками, его вздымающимся с каждым вдохом животом и прижатым к нему членом — поблескивая от их смазок, он подрагивал над густыми черными волосками. От одного этого вида клитор окатило горячей волной возбуждения. Долохов тут же учуял его — так резко и жадно, явно наслаждаясь. Гермиона смотрела, как бережно он приподнял ее за талию. Капли пота стекали по его вискам и лбу, одна повисла на кончике острого носа. И Долохов нетерпеливо сдул ее, не отводя глаз от Гермионы, а затем сжал в ладони тяжелый, красный от прилившей крови член. Пару раз влажно похлопал им клитору и резко вошел, вызвав громкий стон Гермионы. Она видела, чувствовала, как Долохов млел от них: от каждого звука, разносившегося по палатке. Хрипы, всхлипы, мычание, сходящее в крик. Долохов набрал темп и заскользил внутри с мокрым чавканьем. От этого жар прилил к щекам, и Гермиона запрокинула голову, сдавленно простонав. Пальцы Долохова впивались в живот, он крепко сжимал ее за талию, вталкиваясь так глубоко, точно старался дотянуться до сквозившей в душе дыры и заткнуть ее. Приподнявшись на лопатках из последних сил, Гермиона толкалась навстречу — она мечтала, чтобы этой дыры в груди больше никогда не было. И пусть останется еще один шрам. — Милая моя… — прохрипел Долохов, задрав голову. Гермиона чуть не заплакала, потому что в этот миг хотелось прильнуть к нему всем телом. — Ты замерзла? — он вдруг окинул ее взглядом. Ей было холодно без него, и липкий пот на коже успел остыть, оставив за собой мерзкие мурашки. Гермиона мягко кивнула, протянув к Долохову слабые руки, и он бросился в ее объятия, не теряя ни секунды. Как она соскучилась по тяжести его тела… как долго, нестерпимо долго он был далеко! Она принялась целовать его отчаянно, слепо. Обнимать, прижимать к себе так, чтобы раствориться в нем. Их пот смешался, разогревая тела. Долохов бережно держал в горячих ладонях лицо Гермионы, целуя раскрытый рот, уголки губ, нос, подбородок, глаза. Гермиона застонала от зажатого между их животами члена: от этой естественности кружилась голова, и жгло между ног. — Не отпускайте… — почти что взмолилась Гермиона, целуя Долохова в приоткрытый разгоряченный рот. — Ни за что, моя птичка. Ни за что, милая — прохрипел он, когда она закинула ноги ему за спину. Он воткнулся в нее, не помогая руками: влагалище туго и жадно обхватило разгоряченный член. Долохов рвано простонал, его бедра двигались плавно, мошонка с едва слышными хлопками ударялась о ягодицы. А потом Гермиона поймала его взгляд. Прижимаясь к ней всем телом, точно боясь разъединиться хоть на миг, хоть на дюйм, Долохов смотрел на нее неотрывно. Гермиона лишь сейчас увидела, что у него были синие глаза. Темные, глубокие, как вода в океане, обнявшая остров. Густые брови сошлись на переносице. Капельки пота стекали в черную с проседью бороду. Ноздри трепетали с каждым шумным вдохом и выдохом. Долохов мягко встречал своими бедрами ее бедра. Его неспешный ритм граничил с любовью. И тогда он прижался лбом к ее лбу. Гермиона застонала: Долохов нарастил темп и лобком надавливал на набухший клитор, посылая тоненькие разряды по всему телу. — Быстрее… — сорвалось с ее губ, и Долохов ускорился, выполняя ее желание. Под шлепки и хлюпанье раздавались их стоны и хрипы, сливаясь в одно громкое, жаркое, томящее эхо. Гермиона, царапая взмокшую спину Долохова, срывалась на крик, и он все так же ловил эти крики губами. Целовал, а потом шептал что-то на родном языке — что-то, что не нужно было понимать, чтобы почувствовать. Гермиона ощущала скорую волну оргазма: она вскипала с каждым толчком члена внутри. Долохов рвано и шумно задышал. Гермиона закинула голову, крепко зажмурившись. Толчок. Еще один. Еще один. Горячий член застыл внутри на мгновение. Бедра сводило от грядущей разрядки. Гермиона забыла, как дышать — так же, как и Долохов — он стиснул до боли ее плечи. Член запульсировал, влагалище скрутило спазмом, вырвав из горла животный почти крик, а в глазах пошли цветные пятна. Время и пространство слились воедино. Все смешалось. И только сплетенные с силой и отчаянием пальцы, только два стона, только два разгоряченных тела, сросшиеся в одно целое… Гермиона тяжело дышала и не сразу поняла, что беззвучно плакала: слезы горячими дорожками сбегали из уголков глаз, затекая в уши. — Не плачь… не плачь, моя милая, — раздался совсем близко ласковый, мягкий голос. Долохов гладил ее по щекам, осыпая невесомыми поцелуями лицо. — Не плачь, любимая… не горюй… в другой жизни я найду тебя. В той, где не будем по разные стороны. В той, где сторон не будет. Только мы с тобой, сердце мое. От слов его что-то оборвалось в груди. Сквозь душащие слезы Гермиона просипела: — Найди, найди… — она уткнулась губами в тепло его ладони, целуя так, чтобы он понял все, что не получалось сказать, и накрыла дрожащими пальцами его запястья. Во взгляде Долохова теперь читалось все, как в раскрытой книге. Для Гермионы в ней не осталось непрочитанных страниц. Ей хотелось только прижать его голову к груди и не отпускать никогда. Они лежали какое-то время, не сводя глаз друг с друга: пока дыхание не стало ровнее, пока разгоряченные взмокшие тела не начали остывать, пока бешено стучавшие сердца не стали биться вместе. Завывания ветра в палатке исчезли, но вместо них появился липкий, холодный пот. Долохов точно нехотя лег на бок, вынув обмякший уже член. Гермиона ощущала, как вытекала следом сперма, впитываясь в без того сырую простынь. Стоило только разъединиться, как холод вновь закрался в их постель. Колдовать тепло казалось кощунством — магия в этот миг виделась уродством. И Долохов прочитал мысли Гермионы: он укрыл их обоих одеялом и с небывалой нежностью навис над ней, подперев голову. Он гладил кончиками пальцев ее лицо, не отводя ласковых глаз: — Спи, моя ненаглядная… Гермиона вдруг почувствовала, как сон закрался в самое сердце — спокойствие и тепло, которые дарил ей Долохов, зазывали в свои объятия. Она не помнила, сколько прошло времени, прежде чем оба они заснули: Долохов прижимал ее к своей груди, она накрыла ладонью его ладонь. Все было правильно. Впервые за десять лет.