十二

      Сказать, что Шиён потрясена услышанным, — значит не сказать ничего. Её будит резкий щелчок балконной двери, и в ту же секунду внутри неё что-то настороженно дрожит. Она поднимается, напряжённо прислушиваясь, а обрывки слов, долетевших из-за стены, начинают медленно, но неотвратимо проникать в сознание — цепляясь, вплетаясь в мысли, отравляя тишину. И чем яснее становится смысл, тем сильнее сжимается сердце.       Это не просто задевает — обжигает. Шиён не привыкла слышать в адрес родных такую интонацию: грубую, отрывистую, резкую, как лезвие. И всё же… где-то на задворках сознания она понимает — он сдерживается. Он может сказать и хуже. А её родные — тем более. В этом нет ни капли сомнения.       Где-то внутри, глубоко, неотступно ноющее чувство вины уже разворачивается в полную силу: предательство. Так это и называется. Она ушла, не сказав ни слова. Не объяснив. Не оправдав ожиданий — и это давит. Но всё равно возвращаться она не собирается. Даже если сердце сжимается от мысли, как же смотреть в глаза отцу, братьям, матери. Там, где она выросла, так не делают. Так не поступают. Но она поступила.       Юнги входит обратно почти сразу после того, как сбрасывает вызов. Лицо — замкнутое, черты напряжены, взгляд — отсутствующий. Он не скрывает, что разговор дался тяжело. Он словно пытается стряхнуть с себя остатки эмоций, что цепляются к нему, как колючки, раздражая и оставляя невидимые, но болезненные царапины.       Он действительно хочет сдержаться. Заранее, ещё до звонка, даёт себе установку: даже если разговор пойдёт под откос — отвечать холодно, взвешенно, без вспышек. Как взрослый человек. Как должен.       Но… не справляется. Слишком задело.       Он прекрасно осознаёт — неправ. И понимает, что с их стороны это — инстинктивная реакция. Защита. Страх. Гнев. Их дочь — девочка, которую оберегают, на которую возлагают надежды, которую поднимают над миром как хрупкую реликвию — внезапно исчезает. Просто… уходит. И кто-то уводит её. Взрослый мужчина. Старше. Чужой.       Он забрал её, как свою. Без слов. Без предупреждений. Без разрешения. И для них это, скорее всего, звучит, как похищение.       — Почему не спишь? — бросает он хмуро, сев в кресло, словно врастая в него под тяжестью раздражения, которое не спешит угасать. Правая нога дёргается, и он начинает мерно постукивать ею по полу, как если бы этот навязчивый ритм мог унять внутренний жар, рассыпавшийся по нервам.       Шиён отвечает лишь немым пожатием плеч. Её лицо тускнеет, словно выцветает от усталости: она проводит ладонью по щеке, стирает с век следы разбухших слёз и выдыхает с той тяжестью, которая обычно приходит после глубокого внутреннего слома — тихого, незаметного для других, но сокрушительного изнутри.       — Тебе нужно поесть. Я закажу что-нибудь, — проговаривает он, уже потянувшись за телефоном, но её рука едва заметно поднимается, останавливая этот импульс мягким, но решительным движением.       — Не хочу. Аппетита нет, — произносит она почти шёпотом, глядя в никуда.       Юнги задерживает на ней взгляд, цепкий, внимательный, словно пытается прочесть её мысли по незначительным движениям лица. Он ищет в уголках губ, в дрожащих ресницах, в замирании дыхания — хоть какой-то ориентир. Но всё тщетно: Шиён закрыта, как наглухо запертая дверь, за которой он может только догадываться — больно ли, страшно ли, пусто ли ей внутри.       — Что они говорили?       — Хотели, чтобы я отвёз тебя обратно, — коротко отзывается Юнги, крутя в руках телефон. — Особенно на этом настаивал твой брат.       — А мама?.. — вопрос вырывается тише прежнего, и её взгляд на секунду вспыхивает чем-то, похожим на мольбу.       Он качает головой.       — Только брат и отец. Остальных я не слышал, — говорит он сдержанно, словно не желая придавать весу этому разговору, как если мягкость интонации может защитить её.       Шиён сжимает пальцы в кулак, потом разжимает. Поднимает на него глаза из-под ресниц.       — Можно… я хотя бы Мине позвоню?..       Юнги сразу, без пауз, мотает головой. Ответ мгновенный, неизменный.       — Пока нет. Потом.       — «Потом» — это когда? — голос дрожит. — Я домой не вернусь, Юнги. Что бы они ни сказали.       Она бы вернулась. Без колебаний. Вернулась бы так, как человек рвётся в дом, где ещё горит свет, где пахнет родным, где дышится легче. Она просто хочет домой.       Слишком много стыда. Слишком много недосказанного. Слишком много шагов, сделанных не в ту сторону. Нарушены границы, которые в её семье считаются священными. Она не может даже представить, как встретится взглядом с отцом. Как выдержит молчание брата, в котором, всегда, между строк, живёт всё: строгость, ожидание, уважение.       — Поговоришь с ней позже, — проговаривает Юнги ровно, но с мягкостью в голосе, в которой угадывается осторожность. — Они сейчас все на пределе. И… могут не сдержаться. А ты и так едва держишься. Завтра наберёшь.       Шиён колеблется. Внутри всё протестует, но она знает — он прав. Она опускает взгляд, поджимает губы, выдыхает так, словно выталкивает из себя остатки горечи. И всё же — кивает. С трудом, но кивает.       — Который час?       — Без пяти двенадцать.       Юнги откидывает голову на спинку кресла и на секунду закрывает глаза. В каждом его движении — усталость, сгустившаяся до плотности. Его лицо — карта прожитого дня. Он на ногах с раннего утра, не позволил себе ни паузы, ни передышки. Полдня уходит на переговоры по поводу покупки помещения под будущий ресторан — он встречается с прежним владельцем: мужиком в годах, с цепким прищуром и хваткой акулы. У того было мясное заведение в Каннаме — недорогое, но культовое, со своей аудиторией и даже локальной легендой.       Они обсуждают всё: передачу лицензии, возможность сохранить персонал, нюансы по договору поставок. Юнги вымотан. Словно выбивают кости по одной. Сходятся — но нервы горят. Теперь голова пульсирует вязкой, глухой болью, отдававшей в виски, как предупреждение.       — Пойдём спать? — спрашивает он, не открывая глаз.       — Я в душ, — отзывается Шиён, поднимаясь и медленно снимая куртку. Та соскальзывает с её плеч, словно тень, и она исчезает в коридоре. У вешалки она замирает — на полвдоха, на какая-то внутренняя перезагрузка, словно возвращает себе контроль.       А потом снова появляется, уже с собранными в косу волосами, с немного другим лицом — более собранным, более тихим.       — Дашь ключи от машины? — она слегка поджимает губы и вытягивает ладонь. — Там осталась моя сумка.       Юнги приоткрывает глаз, смотрит на неё. Несколько секунд молчит.       — Я могу сам спуститься, если хочешь…       — Угу, — тихо соглашается девушка, кивнув, — если тебе не трудно.       Юнги не медлит ни секунды: поднимается, нехотя расправляя плечи, слегка перекатываясь с пятки на носок, будто встряхивая с себя усталость. Подходит ближе, накрывает ладонью её руку и мягко притягивает к себе, заключая в крепкие объятия. Его пальцы неспешно скользят по её волосам, в то время как вторая рука уверенно ложится на поясницу, прижимая её ближе — без давления, но с тем вниманием, которое чувствуется кожей.       — Всё наладится. Обещаю, — произносит он и, чуть отстранившись, легко касается её губ — мимолётно, но искренне. Лишь когда на её лице проступает нечто похожее на тёплую, вымученную улыбку, Юнги отпускает её и выходит из комнаты.       Шиён не теряет времени. Направляется в ванную, сбрасывая одежду, и, войдя под горячие струи душа, замирает на секунду, позволяя телу впитать тепло. Постепенно, под напором воды, напряжение в груди утихает, но осадок всё ещё сидит внутри — тонкой, глухой тяжестью. Смена жизни, как оказывается, не просто резкая — она оставляет в её сознании воронку, в которую Шиён мысленно проваливается вновь и вновь.       Ей никак не удаётся отключиться от образа родного дома. Мысли вновь и вновь возвращают её к привычным звукам, к голосам за стеной, к вечерам на кухне. И если кто-то находит утешение в идее независимости, Шиён — нет. Ей кажется странным, как легко некоторые девушки покидают отчий дом, уезжая жить в одиночестве или вовсе перебираясь в другую страну — туда, где между ними и семьёй вырастают не просто километры, а пропасть. Всё это кажется ей чужим и, пожалуй, даже пугающим.       Она неоднократно поднимает этот вопрос в разговорах с подругой. Но та обычно только пожимает плечами, не в силах дать ответ, который объяснит, как можно добровольно отречься от того, что так глубоко вплетено в твоё существо.       Приходится снова воспользоваться его шампунем — тем самым, после которого кожа начинает приятно пощипывать и холодеть, словно окутанная ментоловой вуалью. Озноб проходит по позвоночнику тонкой дрожью, и тёплая вода уже не кажется такой уютной. Воздух вне душа становится прохладным до мурашек.       Завернувшись в полотенце, Шиён слышит стук в дверь. Открыв её, она сразу видит протянутую сумку — забирает её и скрывается снова, не желая никаких разговоров. Всё, что нужно, находится внутри: свободная выстиранная футболка, почти платье, и короткие домашние шорты.       Тем временем Юнги уже возвращается в спальню. Сняв лишнее, он переодевается в удобные спортивные штаны и рушится на кровать, тяжело выдохнув. Ложится на спину, закидывает руки за голову, закрывает глаза. Всё внутри утихает — словно, наконец, можно не держать себя в тонусе.       Тепло от одной-единственной мысли расплывается внутри: Шиён рядом. Не на денёк, не на уикенд. Теперь она живёт здесь.       Щёлкает дверь — и Юнги открывает глаза.       Она выходит, уже переодетая. Длинная футболка мягко ложится по силуэту, прикрывая шорты, создавая почти домашнюю иллюзию платья. Волосы всё ещё влажные, собранные небрежно, щёки чуть розовые от горячей воды. Он проводит по ней взглядом: от тонкой линии ключиц до белоснежных ног, до ногтей, выкрашенных в нежный кремовый оттенок.       Воображение моментально заполняется образами, которые лучше отогнать, но он даже не пытается. Проводит языком по губам, не скрывая того, насколько живо реагирует на неё. И всё же — отводит глаза, прикрывает их снова. Контроль возвращается, но шатко.       — Ложись. Тебе нужно выспаться, — вытягивает руку и легко стучит ладонью по простыне рядом.       Шиён кивает. Подходит, ставит сумку на комод и, не глядя в его сторону, тушит торшер. Затем быстро юркает в кровать с той поспешностью, которая свойственна людям, не знающим, куда деть себя и что делать с собственным смущением. Одеяло оборачивается вокруг неё плотным коконом, и она чуть глубже ныряет в него, стараясь не выдать напряжения.       Она и сама не понимает, откуда вдруг вспыхивает это смущение, совершенно неуместное в контексте происходящего. Она уже делила с ним постель, уже чувствовала его кожу, дыхание, вес тела — они занимались любовью здесь, в этой самой комнате. И всё же дрожь пробегает по телу, как электрический ток, словно оно внезапно оказывается в плену тревожного предчувствия. Возможно, всё дело в том, что в голове то и дело всплывает мысль: теперь они воспринимаются как муж и жена, и это — их первая ночь в новом, странно обозначенном статусе.       Мужчина ещё несколько минут остаётся в прежнем положении — молча лежит рядом, глядя в темноту, пока, наконец, не тянется за одеялом, укрываясь вместе с ней. Обняв Шиён одной рукой, он осторожно притягивает её ближе. Их тела соприкасаются, плотно, без пространства для воздуха, и именно тогда он ясно ощущает, как её тело содрогается. Это не разовая судорога, не нервный тик, — настоящая дрожь, пронизывающая её изнутри. Он хмурится, приподнимается на локте.       — Тебе холодно? — произносит он шёпотом, почти не дыша.       — М-м-м, — она отрицательно качает головой, не в силах вымолвить ничего.       — Тогда чего дрожишь?.. — спустя паузу бормочет он, склоняясь ближе и осторожно убирая прядь волос с её лица.       Девушка пожимает плечами. Она хочет ответить, искренне пытается найти слова, но в итоге лишь в последнюю секунду судорожно вдыхает, и в этот момент её губы накрывают его — и уносят с собой в поцелуй, сладкий и необходимый, такой, которого, как оказывается, не хватает больше всего.       Юнги медленно запускает ладонь под одеяло, пальцы цепляются за ткань её футболки, тянут её вверх, обнажая живот, открывая для себя территорию, которую он хочет не просто коснуться — прочувствовать. Его ладонь уверенно ложится на талию, сжимает её с лёгкой настойчивостью, и он поворачивает её немного к себе, подгоняя под своё дыхание, чтобы поцелуй стал удобнее, глубже, ближе к центру их общего безмолвного ритма.       Он меняет наклон головы — отводит её в сторону и вновь возвращается к губам Шиён, на этот раз с удвоенной жадностью, с нажимом, за которым чувствуется не импульс, а болезненное желание. Поцелуй становится глубже, горячее, насыщеннее, и в это же время его рука скользит ниже, ложится на её бедро. Он проводит ладонью вверх и вниз, смакуя каждое движение, словно собирает с её кожи тепло, гладкость, дыхание.       Он наслаждается этим ощущением: мягкость, женственность, абсолютное податливое доверие её тела. Его пальцы пробираются под коленку, подхватывают её ногу, приподнимают, принуждая к сгибу — жест тихий, но требовательный, утверждающий власть, которую она без слов позволила.       Губы отрываются, но не уходят далеко — он спускается ниже, к шее, и прижимается к ней поцелуем, горячим, но мимолётным. Чувствует, как внутри начинает закипать опасное, почти неконтролируемое напряжение. Он знает: ещё мгновение — и остановиться будет невозможно. Поэтому, оставив на её коже лёгкий, почти раскаявшийся след губ, Юнги пытается отстраниться.       Но её руки обвиваются вокруг его шеи, не позволяя уйти. Она не отпускает. Она хочет его здесь, сейчас, до конца.       — Малыш, — выдыхает он хрипло, — сможешь остаться завтра дома?       Судя по выражению её лица, она не понимает, к чему он клонит. В её взгляде — растерянность, лёгкая тень раздражения и нетерпение. И, по правде говоря, она не желает понимать. Её злит, что он говорит что-то, растягивает паузы, разбрасывается словами, когда всё её существо жаждет совсем другого.       — Пропустить учёбу сможешь? — чуть громче задаёт он свой вопрос. И более понятно.       Она тут же мотает головой, резко, без колебаний, словно сама мысль об этом неприемлема. Пальцы по-прежнему крепко сцеплены за его шеей, как цепь, не дающая отойти.       — Тогда тебе нужно хорошо выспаться…       — Юнги, — перебивает она, не давая ему закончить. Голос дрожит, но не от слабости, а от того, как трудно ей сдерживать то, что уже вышло из-под контроля. — Пожалуйста…       Её тело буквально горит от внутреннего напряжения. Желание хлещет по венам, с каждым вдохом становится всё ощутимее. Организм, готовящийся к началу месячных, делает её особенно чувствительной, особенно уязвимой перед собственными импульсами. Вся та истерика, тот всплеск эмоций, что сотряс её ещё вчера ночью — всё это имеет одну и ту же природу. Ей словно необходимо почувствовать его внутри себя, раствориться в нём, чтобы успокоиться.       У Юнги темнеет в глазах. Она смотрит на него так, будто молится, будто он — единственное, что может её спасти. Он сглатывает, моргает, склоняется к ней и вновь целует — на этот раз с хищной жадностью, почти с отчаянием. Он не замечает, как затекает рука от неудобного положения, не обращает внимания ни на что, кроме её тела, её дыхания, её губ, распухших и тёплых от их поцелуев.       Шиён резко двигает коленом, и её бедро скользит по его обнажённому торсу. Она опускает ногу, закидывая её сбоку, и лодыжка ненароком касается его. Он замирает. Сквозь тонкую ткань спортивных штанов скрывать своё возбуждение бессмысленно. Она чувствует это. И он знает, что она чувствует.       Мужчина проводит ладонью вниз по её ноге — медленно, с нарастающим напряжением, затем снова поднимается и сжимает бедро с такой силой, что она ойкает.       Юнги нехотя отрывается от её раскрасневшихся, влажных губ, задерживается взглядом на её глазах — горячих, полных мольбы и безусловного согласия. Смотрит секунду, две… а затем склоняется к её уху и шепчет:       — Сделаешь мне хорошо ножками?       Она на секунду замирает, лишь облизнув губы, будто осмысливает сказанное — не настолько от неожиданности, скорее, больше от того, как сильно её это возбуждает. Глаза её блестят в полумраке, взгляд не отводится, и она, не отвечая ни словом, лишь медленно скользит ногой ниже — чуть пониже по его животу — и, касаясь лодыжкой уже откровенной выпуклости под тканью, проводит по ней с таким ленивым изяществом, словно дразнит его на грани.       Юнги втягивает воздух сквозь зубы, грудная клетка чуть вздрагивает. Он сильнее прижимается к ней, приоткрывает рот, хочет что-то сказать, но передумывает. Слова сейчас лишние — они только мешают.       Её пальцы ступни сначала сжимаются, затем распрямляются, поглаживая его бедро. Она действует неуверенно, по-женски мягко, но с той готовностью, что приходит, когда хочешь доставить удовольствие.       Он не отводит взгляда, прикусывает нижнюю губу. Его ладонь продолжает держать её бедро, сжимает его сильнее, будто оттого, что ему нужно хоть за что-то удержаться, пока она скользит по нему ногой всё точнее. Его тело откликается на малейшее прикосновение — он пульсирует у неё под сводом стопы, горячий, налитый напряжением. Шиён чуть наклоняет голову, прижимается щекой к его шее, и от её дыхания у него по коже расходятся мурашки.       Юнги рычит от сдерживания. Он вновь скользит рукой по её телу — теперь вдоль позвоночника, по спине, поднимаясь и обнимая её полностью, прижимая к себе так, словно ему мало даже их слитых тел. Она продолжает двигаться, чуть сильнее, чуть увереннее, и по его тяжёлому дыханию, по тому, как он прерывисто сжимает её в руках, становится ясно — она доводит его до грани.       — Ещё… — хрипит он, прижав лоб к её щеке. — Не останавливайся…       Она не останавливается. Её движения всё ещё осторожны, будто она играет с чем-то хрупким, боясь сломать, но в этой деликатности — мощь. Она смотрит на него снизу вверх, глаза полны концентрации, но губы дрожат от внутреннего напряжения.       Однако мужчине необходимо сменить позу. Его правая рука, та самая, что с самого начала поддерживает его над ней, затекает до одеревенения. Мышцы больше не подчиняются. Он почти срывается вниз, едва не наваливаясь на неё всем телом.       — Подожди, — хрипло выдыхает Юнги и перекатывается на спину, срывая с себя одеяло широким, резким движением. Ткань падает вниз, к ногам.       Шиён мгновенно втягивает ногу к себе, инстинктивно, пытаясь снова спрятаться под защиту тёплого кокона. Она подтягивает одеяло, прижимает его к себе, как броню. Но он уже тянется вперёд, ловит её щиколотку тёплой ладонью и уверенно тянет назад.       — Нет, — тихо, но отчётливо. Голос становится хриплым от напряжения.       Она послушно подаётся вперёд, приподнимается, и ему достаточно одного взгляда, чтобы она поняла: нужно подняться выше, устроиться удобнее. Шиён с лёгкой неуверенностью подползает ближе к спинке кровати, чуть выше.       Юнги тем временем свободной рукой тянется за её подушкой, подтаскивает её ближе. Он кивает — коротко, но выразительно. И она, не задавая лишних вопросов, опускается спиной на неё. Получается так, что она почти сидит.       Он приподнимает её ногу и аккуратно кладёт себе на член, поверх тонкой ткани штанов. Юнги не двигает — просто держит, позволяя ей чувствовать под собой, насколько он тяжёлый, напряжённый, готовый. Её кожа касается его точно, ясно, и волна стеснительного жара пробегает по её лицу.       Юнги чуть запрокидывает голову назад, глаза прикрываются, а пальцы всё ещё держат её щиколотку.       Он ждёт, когда она сама начнёт действовать. И вот девушка немного приподнимает ножку, пальчиками проводит почти невесомо — настолько осторожно, что это движение больше ощущается, чем видится. Юнги сглатывает, напряжённо моргает и вновь опускает голову, не в силах сдержать отклик тела. Он смотрит — не отрываясь, внимательно, жадно, с неослабевающим вожделением, глаза его жадно вбирают каждую деталь.       — Можешь не смотреть? — тихо просит она.       — Ну, — он наклоняет голову набок, сжимает губы, выражая лёгкое недоумение, — это же невозможно.       Шиён понимает. Она видит это — по выражению его лица, по характеру дыхания, которое становится всё более рваным и тяжёлым, по напряжённым чертам и по тому, как он изгибается, сдерживая себя. Ему по-настоящему крышу рвёт от происходящего, и осознание этого её волнует ещё сильнее.       Девушка пяткой слегка надавливает — не резко, но достаточно, чтобы он отреагировал. Слышит его шипение, звук почти звериный, прорывающийся сквозь стиснутые зубы. И продолжает: мягко поглаживает ступнёй вверх и вниз, с нарастающей уверенностью, с ласковым, но расчётливым нажимом.       Он стонет. А она — течёт. Не от прикосновений даже, не от внешнего — от него. От осознания его реакции. От того, насколько это интимно.       Юнги останавливает её, резко, но не грубо — ловит за щиколотку, пальцы смыкаются плотно, властно, и отворачивает её ногу в сторону. Она послушно поддаётся, и он медленно опускает её на кровать рядом с собой. Второй рукой быстрым движением избавляется от пояса спортивных штанов и поднимает глаза на неё, в которых читается вся суть его намерений.       — Иди сюда, — тихо говорит он и поднимает ладонь, ловит её за затылок. Его пальцы проникают в волосы, и он притягивает её к себе, впиваясь в её губы. Поцелуй выходит не просто страстным — голодным, жадным, он будто забирает у неё весь воздух.       Шиён мычит, едва не теряя дыхание, и стонет прямо в его рот. Он прикусывает её губу, оставляя короткую, но ощутимую боль, и лишь потом размыкается. Его глаза задерживаются на её лице, изучают, обдумывает что-то.       — Всё ещё хочешь отсосать мне? — шепчет он почти беззвучно, но каждое слово режет по коже.       Она вздрагивает — не от страха, а от той сладкой дрожи, которая мгновенно накрывает тело. Живот сжимается, внутри распускается что-то горячее, щекочущее. Бабочки сходят с ума, бьются в бешеном ритме, отзываясь болезненно приятной тягой внизу живота. Она немного извивается, непроизвольно, не в силах сразу совладать с телом, но затем резко кивает, быстро, почти благодарно, возвращая себе дыхание и фокус.       Юнги коротким кивком даёт понять, что время медлить прошло. Она двигается, всё ещё неуверенно, но решительно. Опускается на локти, перебрасывает тяжёлую косу за плечо, освобождая лицо. И в тот же миг он, не теряя ни секунды, стягивает резинку с её волос, ловит её пряди между пальцев и легко, но намеренно расплетает. Волосы рассыпаются по её спине и плечам, и он сразу собирает их руками, захватывает пряди со лба и наматывает на кулак.       — Так, — начинает он, — не спеши. Дыши через нос. Губы расслабь. Не кусай. Никогда. Поняла?       Шиён кивает. Щёки вспыхивают, но взгляд её не уходит.       — Сначала прикоснись, — продолжает он, не ослабляя хватку, всё так же удерживая её волосы, будто обвив их властью. — Не глубоко, совсем слегка. Чуть проведи языком. Не торопись.       Она слушается. Медленно склоняется, прикасается губами осторожно, почти священно, с трепетом, как к чему-то важному. Кончиком языка едва касается, проводит — влажно, мягко. Юнги тихо выдыхает и чуть сжимает волосы у её виска.       — Вот так… хорошо.       Начинает двигаться плавнее, впуская в ритм дыхание. Он наблюдает — не просто глазами, а всем телом. Каждая её неуверенность, каждое правильное движение — отклик в его мускулах, в стонах, в пальцах, которые сжимают её волосы сильнее при особенно удачном касании.       — Молодец, — тихо выдыхает он, и в его голосе нет ни тени насмешки. Только одобрение. — Попробуй глубже взять, хотя бы чуть-чуть. Просто расслабь горло.       Юнги не давит словами — но в каждом тоне слышится власть. Рука медленно давит, заставляя её глубже опуститься.       — Вот так, — выдыхает он, затаив дыхание. — Да… Чувствуешь? Не спеши. Пусть будет плавно.       Дыхание сбивается, но она старается. Каждый его комментарий как ориентир, как точка на карте, которую она должна достичь. Он ведёт её — направляет и поддерживает, подталкивая то тише, то чуть жёстче, будто проверяя границы её покорности.       — Хорошо… Но не теряй темп, — почти шепчет он, и снова мягкий толчок — не резкий, но достаточно уверенный, чтобы она поняла: отступать нельзя.       Проводит языком по самому краю, осторожно, даже слишком — и всё равно он едва слышно шипит, втянув воздух сквозь зубы. Девушка вздрагивает от этой реакции — то ли от смущения, то ли от того, что внутри всё снова напрягается, дрожит.       — Не бойся.       Юнги хочет большего. Руки Шиён инстинктивно тянутся к его бёдрам, пытаясь удержать дистанцию, остановить этот глубокий напор, но он лишь глубже вдавливает её.       Попытка сглотнуть захлёбывается в горле. Она отстраняется, хватая воздух ртом, и прикладывает тыльную сторону ладони к губам, пытаясь стереть ощущение — или, наоборот, сохранить его.       — Это… слишком, — выдыхает она, глядя на него снизу вверх. Слова дрожат — от переизбытка ощущений, от собственной уязвимости перед ним.       Мужчина смотрит на неё сквозь опущенные веки, взгляд тяжёлый, наполненный чем-то притягательным и опасным одновременно. Его губы едва шевелятся:       — Да… слишком хорошо, — шепчет он с лёгкой усмешкой, снова кладя ладонь ей на затылок. — Продолжи, пожалуйста.       Слова звучат не как просьба — скорее как тихий приказ, обёрнутый в вуаль ласки. Его пальцы медленно сжимаются. Выбора у неё нет. Да и желания прекратить — тоже.       Шиён запинается, не рассчитав угол, чуть задыхается, и Юнги не позволяет уйти. Она пытается контролировать себя, но сбивается, губы дрожат, пальцы невольно вцепляются в его бёдра, когда он снова подталкивает её на себя — глубже, резче, чем прежде.       Из груди вырывается глухой звук — смесь протеста и попытки вдоха. Он ощущает, как она напрягается, и не отпускает — напротив, слегка качает бёдрами, задавая движение, заставляя подстроиться под его ритм.       — Не спеши, — произносит он негромко, почти ласково, хотя в голосе слышится металл. — У тебя хорошо получается… очень хорошо.       Она снова отстраняется, на этот раз резко, задыхаясь, с дрожью в плечах. Глаза чуть расширяются, и в них смешиваются растерянность и обида на собственную слабость.       — Я не справляюсь, — шепчет почти умоляюще, — ты… ты слишком…       — Ты вкусная, — перебивает он, медленно поднимая пальцы, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — И очень послушная. А главное — стараешься. Для меня.       Шиён больше не отталкивает. Не борется. Она позволяет ему взять её целиком. Её ладони всё ещё лежат на его бёдрах. Просто для опоры. Жмурит глаза, ощущая, как глубоко он проникает, как в горле першит, как задыхается, и всё же — она не отступает.       Юнги стонет. Звук срывается с его губ низко, с хрипотцой, пропитанный тем наслаждением, что приходит только с полным подчинением другого человека. Он сжимает её волосы, слегка оттягивая, фиксируя угол, чтобы вбиваться ровнее, точнее.       — Да… Так. Мягче… держи так, малыш. Ты моя умница, — тон становится чуть грубее, вибрации в груди отдавались её телу. Он кайфует — от того, как она терпит, как глотает воздух, как доверяет ему больше, чем себе.       И всё же — как яростно ни гудит в нём жажда врезаться глубже, разрядиться в её горле, оставить в ней след навсегда — он останавливается. В последний момент. Он тянет её за волосы вверх, и она дёргается, всхлипывая от резкой боли, но не сопротивляется. Ни капли.       Юнги впивается в её губы с такой жадностью, что на вкус — медь. Она ахает, коротко, вскрикивает, когда его зубы рвут плоть, оставляя тонкий след, крошечную каплю крови, а он, услышав её стон, лишь глубже ныряет в поцелуй, как в собственное желание.       Мужчина держит её крепко, словно хочет доказать: «Ты — моя, и никто не посмеет даже подумать иначе».       — Чувствуешь? — шипит он в кожу у её щеки, затем накрывает поцелуями подбородок, щеку, скользит ниже. Её шея оказывается в ловушке его рта, и каждый укус — новый след на коже, каждый выдох — жаркое пятно, проникающее под кожу.       Она не знает, где искать равновесие. Колени дрожат, руки цепляются за его плечи — растерянные, слабые. От возбуждения. От дикого восторга, что он становится таким — почти зверем, сдержанным на грани, разрывающимся между желанием разорвать и необходимостью обладать.       Шиён шипит, когда он снова дёргает волосы, резко, нещадно — но не отталкивает. В глазах что-то безумное: не боль — обожание. Она позволяет. Просит без слов.       — Ты моя, — выдыхает он, сжимая её бедро. Юнги проводит рукой вниз, между ними, касается себя — горячий, скользкий, весь в пульсе желания. Пальцы скользят по стволу вверх-вниз, с мрачным, вымученным самоконтролем. Он будто пытается успокоиться, но это бессмысленно — она рядом. В его власти.       — Сними шорты, — он не спрашивает. Приказывает. Тон спокойный, но внутри — железо. И она подчиняется, не колеблясь.       Юнги садится, спина напряжённо выгибается, взгляд не отрывается от неё ни на секунду.       — Садись, — тихо. Почти ласково. — Я хочу тебя всю.       Шиён садится сверху, коленями обхватывая его. Он проводит руками вдоль её талии, прижимая крепче, и в этот момент времени для него больше не существует. Только она — дрожащая, послушная, тёплая — и принадлежавшая только ему без остатка.       Бёдра двигаются в медленном, вкрадчивом ритме, пока он скользит между влажных складок, пока каждый контакт вызывает мурашки вдоль позвоночника. Шиён жмурится — от удовольствия, от желания остановить время. Его пальцы крепко ложатся на её поясницу, и он чуть тянет на себя, заставляя прогнуться и податься вперёд, ближе, глубже, в его пространство.       Она наклоняется, их губы встречаются в ленивом, вязком поцелуе, пока её тело продолжает двигаться — чуть быстрее, чуть увереннее, как будто само ищет нужный угол, знакомую точку.       Как же ей нравится заниматься с ним сексом… Даже несмотря на то, что потом она едва может встать на ноги, несмотря на синяки, царапины, слабость. Она любит каждый его стон. Обожает смотреть, как он теряет лицо, как закатывает глаза, раздираемый удовольствием. Эти образы не покидают её ни днём, ни ночью — и особенно мерзко сладко думать о них утром, за семейным завтраком, когда все едят фрукты и улыбаются, а у неё между ног всё ещё пульсирует от его прикосновений.       — Направь, — хрипло говорит он, впиваясь в её губы и сжимая ладонями ягодицы, приподнимая, направляя.       Она обхватывает его, нащупывая, медленно направляя внутрь. Чувствует, как он скользит, плотный, горячий — и когда она опускается, он резко втягивает воздух сквозь зубы, пальцы вцепляются в её бёдра, оставляя на коже следы, которые будут гореть потом ещё пару дней. Шиён закусывает губу, голова резко откидывается назад, позвоночник выгибается.       — Юнги… — срывается с губ шёпотом, молитвой, всхлипом.       Юнги рычит. Ладонь скользит вверх, переходит с её талии на шею — и сжимается. Не до боли, а достаточно, чтобы она почувствовала, кто держит её. Кто владеет. Кто управляет. Мужчина смотрит, как её зрачки расширяются, как грудь поднимается в рваном дыхании, как она теряет контроль, забывает, где находится, кто она. Он обожает её в этот момент — неуверенную, но вверенную ему до последней мышцы.       — Ниже, — выдыхает он. — Я хочу, чтобы ты села до конца.       Девушка подчиняется. И с каждой секундой её движения становятся всё более отчаянными, а его пальцы — крепче. Он сжимает, выгибается навстречу, а она уже не стонет — пульсирует звуками, отдаёт себя вся, без остатка, с открытой шеей, раскрытым телом и полным отсутствием стыда.       Юнги придерживает, направляет, задаёт ритм. Под футболкой — ничего. Сквозь ткань грудь колыхается в такт её движениям. Это срывает ему крышу.       — Чёрт… — хрипит он, зарывая пальцы в её кожу сильнее. — Ты даже не надела лифчик… Тебе так нравится, да? Кататься на мне, пока я схожу с ума?       Юнги приподнимается, подхватывает её под ягодицы и переворачивается, опрокидывая Шиён на спину. Движение резкое, голодное, почти агрессивное, но в нём нет жестокости — только голая, невыносимая страсть.       Колени упираются в матрас, он между её ног — и даже секунду потерянного контакта не даёт забыться. Он выскальзывает, но тут же притягивает за бёдра, резко, без предупреждения входит обратно. Сразу глубоко. До конца. До самой боли. Шиён вскидывается, выгибаясь, как натянутая струна, руки судорожно хватают простынь, будто это единственное, за что можно зацепиться в этом мире.       — Смотри, как ты меня принимаешь, — шипит он, взгляд опущен на то, как она раскрыта под ним, влажная, готовая, словно созданная для того, чтобы быть под ним. — Вся такая мокрая… как будто ждала этого целый грёбаный день.       Он не даёт ей ни передышки, ни паузы. Его движения становятся быстрее, каждый толчок — чёткий, пробивающий. Она не может ни говорить, ни кивнуть — всё тело дрожит, глаза закатываются, губы приоткрыты, но без звука.       — Тебе хорошо? — он всё ещё спрашивает, и не потому, что не знает. Потому что хочет услышать.       Снова двигается — резко, мощно.       — Отвечай, — рычит он глубже, сильнее. — Скажи мне, что тебе хорошо, чёрт тебя побери.       — Угу… — выдавливает она сквозь стоны, едва дыша.       Он улыбается уголком губ. Но без нежности. Только голод.       — Мне хорошо, — выдыхает он ей в губы, нависая, не отпуская ни на секунду. — Очень. Ты просто создана для меня. Слишком узко… Ты чувствуешь, как я тебя растягиваю?       Вбивается в неё, и она закатывает глаза, почти кричит.       — Посмотри на меня, — приказывает он, руку кладёт на её лицо, сжимая подбородок. — Я хочу видеть, как ты таешь подо мной. Как тебе не хватает воздуха. Как ты сходишь с ума.       Мужчина трахает её жёстко. Ритм бешеный. Её ноги обвивают его талию, тело дергается в такт его движениям.       — Такая горячая… такая чёртова послушная. Как ты сжимаешь меня, как будто не хочешь отпускать. Да?       Она кивает теперь, совсем слегка. На большее просто неспособна. Из головы все мысли улетучиваются, остаётся только Юнги. Только то, как ей хорошо рядом с ним, под ним. Он прижимает её, целует в висок, но не останавливается. Продолжает. Беспощадно.       — Скажи, чья ты? — шепчет ей на ухо.       — Твоя, — выдох срывается у неё на шёпот.       Она обвивает руками его плечи, ногти впиваются в спину, оставляя на коже тонкие красные полосы. Юнги стонет.       — И всегда будешь, — шипит он, не сбиваясь с ритма, будто клянётся и приказывает одновременно.       Шиён близко — он это чувствует по дыханию, по тому, как извивается под ним, выгибается, шепчет его имя раз за разом, срываясь на хныканье. Не может остановиться — тело само всё решает, тянет её к разрядке, размывает границы между болью, желанием и безумием.       Он чувствует, как она сжимается вокруг него, судорожно, ритмично, как её пульсация становится всё ярче, влажнее, как будто внутренние волны стремятся поглотить его целиком.       — М-м-м… — он подаётся вперёд, надавливает ладонью ей на низ живота. — Вот так… солнышко, расслабься… Сожми меня ещё.       У неё глаза закатываются, спина выгибается, пальцы срываются с его плеч и хватают простынь, когда накрывает волной — горячей, почти невыносимой. Всё тело подрагивает, грудь вздымается в рваном дыхании, бёдра дрожат. Она кончает — тихо, долго, вся под ним, ломаясь и раскрываясь одновременно.       Юнги сжимает её бока, удерживая, как будто боится, что она растворится в этом экстазе. Не обращает внимания ни на пот, стекающий по позвоночнику, ни на её тяжёлое дыхание, ни на то, что мышцы дрожат под ладонями. В голове — пусто. Одна-единственная мысль бьётся, навязчивая, пульсирующая:       «Сейчас я могу. Сейчас — имею право».       Он вбивается в неё ещё трижды — глубоко, точно, и замирает. Тело напрягается, пальцы вцепляются в её бёдра, натягивают сильнее, дыхание сбивается, и он кончает — разрядка пронизывает всего, уходит в неё тёплыми, плотными толчками. Он заливает её изнутри, сдавленно выдыхая её имя, зажмурившись, словно хочет навсегда остаться в этом мгновении.

* * *

      Джиа остаётся ночевать в родительском доме вместе с детьми. Дом, где обычно царит покой и распорядок, теперь дышит напряжением — воздух в нём становится тяжёлым, пропитанным бессонницей, чужими слезами и тишиной, наполненной невысказанным. Ближе к полуночи Джин срывается и уезжает, не выдержав ссоры с ней. Просто захлопывает за собой дверь, оставив за спиной остатки разговора и её осунувшееся лицо.       Мина тоже остаётся. Она то и дело сжимает телефон в ладони, раз за разом набирая номер Шиён. Ни одной внятной причины — только острое, липкое желание узнать: где она, что с ней, о чём думает. Хочется услышать её голос, любое слово — убедиться, что она не сломана и не сожалеет.       Мать Шиён не отходит от кухни почти до рассвета. Её слёзы текут бесконечно, словно под кожей прорвана старая, тщательно скрываемая трещина. Она сидит рядом с девочками, держа чашку с остывшим чаем в руках, не отрывая взгляда от пустоты, где должна быть её дочь. Джиа вскоре сдаётся — начинает рыдать. Мина сдерживается дольше — позволяет всего несколько слезинок, прежде чем взять себя в руки и перейти к действиям. Она аккуратно обнимает свекровь, начинает успокаивать её, негромко, мягко, почти шёпотом, повторяя одно и то же: что Шиён будет счастлива, что она любит этого мужчину, и, как это ни выглядит со стороны, этот выбор осознанный.       Женщина не отвечает. Лишь кивает — раз, другой, каждый раз чуть тяжелее. Джиа тем временем тихо всхлипывает.       Джихо мечется по дому, не находя себе места. Он повторяет одно и то же — что если Юнги когда-нибудь посмеет появиться у него на глазах, то он не пощадит его. Он кипит изнутри, потому что считает себя человеком, контролирующим всё — каждого в семье, каждое их решение, каждый взгляд. А оказывается — нет. Сестра, почти играючи, перехитрила всех. Даже не прикладывая усилий. Она сделала это с холодной ясностью, поставив всех перед фактом. А он… Он ведь пригласил Юнги к себе в дом, усадил за стол, смотрел ему в глаза, не подозревая, что за спиной тот трахает его сестру. И именно это выворачивает его наизнанку — не сам факт, а то, как ловко и бесшумно его вытолкнули за пределы значимости. Его мнение оказывается пустым звуком.       Отец же, в отличие от сына, не гневается. Он просто сидит в кресле молча, с усталым лицом, и думает. Долго. Плотно. Как так получается, что он, кажется, всегда присутствующий, внимательный, упустил взросление собственной дочери. Когда всё произошло? Как он не заметил, что его дети вступили в этап, к которому их никто никогда не готовил? Юбин скоро станет отцом — в семнадцать. Шиён сбегает с мужчиной, который на порядок старше. Он не может это принять, не может осознать, что всё, во что они вкладывают себя как родители, в какой-то момент трескается — не громко, но с последствиями.       Юонг, как и Мина, пытается выйти на контакт. Он тоже звонит Шиён — безуспешно. Пишет ей в инстаграме, оставлял короткие сообщения, даже обращается к Чондже и Юне в надежде, что подруги имеют хотя бы крупицу информации. Но и они в полном ступоре — новость сбивает их с толку, лишает слов.       Из всей семьи только Юбин сохраняет поразительное спокойствие. Он ни разу не повышает голос, не сомневается, не выказывает беспокойства. Он сидит тихо, с выражением лица, которое говорит больше любых слов: знает, что его сестра — не бездумная, не слабая. Если она решилась на такой шаг, значит, она уверена. А если она уверена — значит, этот человек действительно того стоит. И она знает, что делает.       Дом просыпается ближе к полудню. Сон, беспокойный и поверхностный, отпускает их с запозданием. Даже дети Джиа — обычно просыпающиеся первыми — ещё долго лежат под одеялами, словно сами чувствуют: что-то меняется. Лишь близнецы, собравшись тихо и без слов, уходят утром на занятия, стараясь не потревожить чужую тревогу.       Мина, не дожидаясь просьб, берёт кухню на себя. Джиа возится с детьми. А в гостиной собираются отец, мать и Джихо. Напряжение не рассеивается — оно просто становится тише, плотнее. Джихо сидит, скрестив руки на груди, с выражением лица, в котором таится решимость. Он говорит, что собирается поехать в университет Шиён — уверен, что она не станет пропускать. Его останавливает отец — негромким голосом, без агрессии, но так, что спорить не хочется сразу.       — Думаю, нам стоит с ней поговорить, — произносит мужчина, медленно потирая переносицу двумя пальцами, словно пытался прогнать нарастающую головную боль. Слова звучат неожиданно — и для Джихо, и для Джиа, которая в этот момент застёгивает кофточку на Туёне. Она замирает, вскинув взгляд.       — Что ты решил? — оборачивается женщина, смотря на мужа.       Он молчит несколько секунд, прежде чем ответить совершенно спокойно:       — Не стоит её забирать, если она сама этого не хочет. Мы не имеем права ставить запрет на то, что для неё — любовь.       Женщина вспыхивает.       — Мы — те, кто всю её жизнь держал на руках. А она… просто плюнула нам в лицо…       Отец поворачивается к Джихо, затем снова к жене. Его голос не меняется — но в нём появляется то, что трудно оспаривать:       — Она твоя сестра и наша дочь. И это — не повод перестать держать её на руках. Даже когда она падает. Даже когда делает не то, чего мы ждали.       Молчание повисает. Джиа, опустив Туёна на пол, медленно откидывается на спинку дивана. Глубоко вздыхает.       — Я утром говорила с Джином, — вдруг произносит мать, и в голосе её звучит что-то, напоминающее попытку понять. — Спросила про Юнги. Про его жизнь. Он сказал, что у него есть стабильный доход. Есть дом. Шиён не будет нуждаться ни в чём.       Джихо хмурится. Морщины на лбу прорезаются глубже, руки сжимаются на подлокотниках кресла. Для него этого недостаточно. Недостаточно просто «дом» и «деньги».       — Это не главное, — медленно отвечает отец, глядя в окно, где за стеклом тихо качаются кроны деревьев. — Главное, чтобы он не сделал ей больно. Чтобы не обидел. Всё остальное… решим. Если понадобится — я помогу.       И в этой тишине, в полутоне света, проносится первый намёк на принятие — тяжёлое, неохотное, но всё же настоящее. Потому что так и должно быть. Так и должны поступать родители. Даже если им не по душе выбор их ребёнка, они не имеют права лишать его любви, отталкивать в порыве разочарования. Особенно тогда, когда он остро, как никогда, нуждается в их понимании, поддержке и безусловном принятии — не за поступки, а просто за то, что он есть.

* * *

      Шиён возвращается в дом Юнги ближе к восьми вечера. Он сам заезжает за ней, и, прежде чем вернуться, предлагает заехать в кафе. Девушка, хоть и не чувствует настоящего аппетита, всё же съедает немного — впервые за сутки. Горло всё ещё сжимается от тревоги, но желудок отзывается благодарностью: тепло и лёгкая сытость возвращают ощущение, что она — живая.       Чуть раньше, днём, когда они сидят в офисе, телефон Юнги звонит. Он сразу узнаёт номер. Несмотря на то, что находится посреди важного разговора — обсуждение деталей сделки — он, не раздумывая, выходит в коридор. Приходится снова бросить Хосока одного, пусть и ненадолго.       Голос на том конце холоднее, чем хочется, но спокойнее, чем прежде. Тон — отчуждённый, ровный, но не ядовитый. В словах чувствуется сдержанность, за которой прячется нечто неуловимо важное: не одобрение, но и не агрессия. Разговор недолгий — ему предлагают выйти на связь вечером, когда Шиён будет рядом, чтобы поговорить с ней напрямую.       И теперь, когда они переступает порог дома, Юнги, не теряя ни секунды, берёт Шиён за руку и усаживает рядом на диван. В его тоне нет колебаний — он знает, что этот разговор должен состояться прямо сейчас.       — Я говорил с твоим отцом, — начинает он, смотря ей в глаза, — и тебе нужно принять окончательное решение. Сейчас слово только за тобой. Либо ты уходишь, либо остаёшься.       Он вытаскивает телефон, включает громкую связь. Из динамика раздаётся знакомый, родной голос, и первое, что она слышит — это обращение:       — Доченька…       И всё. Этого одного слова хватает, чтобы у неё подкосились колени. Слёзы, которых она не замечает весь день, прорывается мгновенно. Она рыдает — в голос, с тихими судорожными всхлипами, прижав ладонь к губам.       — Мы не злимся и не обижаемся, — продолжает отец, спокойно, сдержанно, но с такой теплотой, от которой сердце разрывается. — Нам просто нужно знать, чего ты хочешь. Если хочешь остаться — хорошо. Если хочешь вернуться домой, мы приедем за тобой хоть сейчас. Ничего страшного не случилось. Мы любим тебя, и всё остальное — решаемо.       Каждое его слово проходится по ней, как наждаком — не от боли, а от боли выбора. Хочется закричать: «Забери меня… Я хочу обратно, в привычную реальность». Но рядом Юнги. Его ладонь сжимает её пальцы, как якорь. Осознание, что если она вернётся домой — это будет конец их отношений…       Шиён с трудом выдыхает:       — Я… останусь с ним.       На том конце повисает тишина. Тяжёлый выдох. Целая минута молчания, наполненная ожиданием. И вдруг — голос, более мягкий и добрый:       — Тогда поздравляю вас.       И этот ответ кажется ей самым большим благословением за всю её жизнь. Голос окончательно срывается, в горле пересыхает. Слёзы катятся одна за другой, оставляя на щеках солёные дорожки.       — Не плачь, милая… — раздаётся в трубке голос матери. Тихий, ласковый, чуть дрожащий. — Мы тебя любим. И всегда будем рядом, что бы ни случилось.       Юнги, молча наблюдая за ней, едва заметно улыбается. Он приподнимает руку, нежно стирает подушечками пальцев её слезинки, скользнув по щеке медленно, почти благоговейно. В груди разливается облегчение — тёплое, плотное, как горячий мёд. Так хочется прижать её к себе, расцеловать каждую черту её лица, успокоить, зарыться в волосы и пообещать, что всё будет хорошо. Что теперь весь мир будет брошен к её ногам.       — Юнги слышит? — раздаётся из динамика голос отца снова.       — Да, я вас слышу, — откидывается он, наклонившись ближе, забирая телефон из её пальцев.       — Я скажу прямо, — начинает мужчина, без лишней дипломатии, — не смей её обижать. Ни словом, ни взглядом, ни поступком. Если она когда-нибудь позвонит мне в слезах — тебе со мной придётся разговаривать лично. И вряд ли тебе это понравится.       Юнги усмехается, тихо, но с уважением.       — Понимаю.       — И ещё… — тон становится мягче, но ирония звучит отчётливо. — Предупреждаю: просто так мы её не отдадим всё равно. Так что придётся договариваться насчёт свадьбы.       Юнги смеётся уже всерьёз — открыто, искренне. Первый раз за несколько дней смех выходит у него не нервным, а настоящим. Он глядит на Шиён, всё ещё прижавшуюся к нему, и говорит в трубку:       — Согласен. Возможно, ближе к концу месяца. Мои родители тоже должны прилететь.

* * *

      Свадьба проходит скромно, в узком кругу самых близких. Шиён и сама с трудом называет это торжеством — скорее вечер, спокойный, негромкий, почти камерный. Без пышных залов, ярких тостов и толпы гостей. Без фаты до пола и громогласных клятв. Она не надевает пышное платье — не хочет театра, — но всё же, уступив настойчивой просьбе матери, выбирает белое и длинное. Как положено. Как всегда мечтала мама.       Джихо не роняет ни слова. Ни с ней, ни с Юнги. Появляется последним, намеренно опоздав, проходит мимо с каменным лицом, не удостоив даже взглядом. Поздравлений не следует — он садится рядом с отцом, втягивается в разговор, будто оказывается здесь случайно. Будто происходящее его вовсе не касается.       Джиа, напротив, обнимает сестру ещё за два месяца до свадьбы — их первая встреча после побега состоится в кофейне. Шиён тогда стеснялась появиться дома, не решалась пересечь порог, и потому выбрала нейтральную территорию. Но как только Джиа увидела её — зарыдала, как ребёнок. Сильно, с надрывом. Она обняла Шиён так, словно боялась отпустить, и долго не могла вымолвить ни слова. Всё, что сидело в ней, вырвалось наружу: печаль, тревога, злость на себя, чувство вины. Джиа объясняла поведение просто — страхом. Страхом за сестру, за её жизнь. Не хотела, чтобы та жила так, как она сама. Призналась, что Джин давно стал непредсказуемым, что он срывается всё чаще. Что она больше никому не рассказывает — просто молчит и продолжает вытаскивать его из бездны, ломая себя всё глубже с каждым годом. Были моменты, когда они всерьёз собирались разводиться, но останавливали себя — ради детей. И каждый раз он клялся, что изменится, что всё исправит, что перестанет — но ни разу не выдержал и полугода. И тогда ей приходилось тянуть не только свой маленький очаг, но и тащить на себе семью Джина.       Шиён слушала молча. Внутри поднималась жалость, боль и странная смесь стыда и благодарности. Она знала, что Джиа сдерживала всё это слишком долго.       С близнецами всё как всегда. Они обнимаются, шутят с ней. Эти двое становятся любимчиками даже для Юнги.       Юбин всё чаще задерживает взгляд на Аран, и это не ускользает ни от кого. Его внимание становится всё более явным, пусть и подано с лёгкой небрежностью. Но именно эта перемена — тонкая, почти незаметная — вызывает у всех радость.       Он даже начинает вставать на её сторону, когда Мина — с привычной колкостью — отпускает шуточные поддевки. Защищает Аран с серьёзным видом, будто в этом его священная обязанность. А в ответ получает от Мины жёсткий и меткий ответ, от которого начинает смеяться весь дом. Даже отец — обычно сдержанный и сдерживающий — не удерживается и отпускает краткий смешок, покачивая головой.       Смеются все. Но никто не сомневается: между ними что-то начинается. И это «что-то» по-настоящему хорошее.       Отношения с Джихо остаются натянутыми. После побега, когда Шиён впервые вместе с Юнги появилась в родительском доме, брат встретил их с холодом. Его взгляд был колючим, полный негодования и, что особенно ранило, презрения. Он не сдерживал язвительности — короткие, режущие фразы летели мимо, задевая, раня. Юнги молчал, ловил умоляющий взгляд Шиён, хмурился, но не отвечал. Только сжимал челюсти, сдерживая всё внутри — ради неё.       Отец сначала тоже держался настороженно — холодноват, замкнут, словно наблюдал со стороны, оценивая. Но постепенно оттаял. И вскоре, словно сам того не замечая, начал говорить — много, увлечённо, с интересом. Рассказывал про своё дело, предлагал помощь, интересовался делами Юнги. Особенно рестораном, который тот недавно открыл. Юнги отвечал искренне, без напряжения, и даже, кажется, получал удовольствие от разговора. Их часто прерывали близнецы, врывавшиеся в гостиную, и та наполнялась мужским смехом, перебивая прежнее напряжение.       Со стороны Юнги Шиён принимают как свою. Его мать — мягкая, внимательная, с живыми глазами — сразу проникаются к ней. Отец — более сдержан, но тёплый. Они окружают её заботой без лишних слов, как будто просто принимают: вот, теперь ты с нами. Только с братом Юнги она ещё не познакомилась — он не смог приехать на свадьбу из-за семейных обстоятельств, но Юнги обещает: скоро поедут в Тэгу, обязательно.       Шиён выпускается. Родителям наведываются нечасто — не потому, что забывает, а потому что выросла. Работа требует времени, ритм плотный. Но когда она не появляется в выходные, никто не обижается. Ни мать, ни отец. Они просто понимают: у их дочери теперь своя жизнь.

* * *

      Шиён учится всему с нуля. Учится готовить — с терпением, с ошибками, иногда до поздней ночи стоя у плиты, сверяясь с видеоуроками или созваниваясь с мамой. Постепенно начинает чувствовать, когда «достаточно соли», когда «нужна ещё минута». Учится вести хозяйство, держать всё в порядке, заботиться о вещах Юнги так, как будто они продолжение его самого. Она раскладывает рубашки по цвету, аккуратно развешивает пальто, протирает пыль там, где он никогда бы не посмотрел, но где теперь всегда чисто.       Юнги сначала удивляется. Ему непривычно — дом, который раньше казался лишь пространством, меняется. В нём появляется что-то… девчачье. Мелочи. Расчёски на раковине. Бутылочки на полке в ванной. Небольшие заколки, забытые на подлокотнике кресла. Запах крема в коридоре. Он не жалуется — просто молча осматривается, чуть дольше задерживая взгляд.       Только одна вещь его выводит по-настоящему: её волосы. Они везде — на подушках, в душе, на его чёрной одежде. Он ворчит — по-настоящему, но без злобы:       — Ты, наверное, лиса, а не человек. Сколько у тебя этих волос вообще?       Шиён смеётся, просит прощения, обещает прибраться и забывает. Но он не злится. Потому что всё это — теперь часть него. Её следы в доме — не раздражающий хаос, а знак того, что он больше не один.