十一

      Если бы Шиён могла позволить себе быть искренней, без оглядки на взгляды, мнения и последствия, она бы в тот самый миг поднялась с места и во весь голос заявила — на весь дом, на всю улицу, на весь мир — что они вместе. Что Мин Юнги — не просто её избранник, а мужчина, с которым ей дышится свободно. Что именно он обращается с ней так, словно перед ним не просто женщина, а наследная принцесса собственной Вселенной. Что в её будущем не существует иного имени, иного силуэта, иного дыхания. Но вместо этого Шиён лишь тяжело закатывает глаза, пряча между пальцами дрожь — резкую, нервную, почти физически ощутимую. Страх прорастает в ней, не как спонтанный импульс, а как устойчивое предчувствие — что кто-то всё-таки распознает. Запретит. А ещё — что Джихо, при определённом стечении обстоятельств, может обрушить свою ярость на Юнги. И вот это пугает больше всего.       — Пусть смотрит, — бросает она вполголоса, стараясь держаться непринуждённо. Плечи вздрагивают, но она маскирует это лёгким движением — откидывается на спинку дивана, будто ей и правда всё безразлично.       Юнги не пишет больше ни слова. Сидит вдалеке, но всё видит. Он улавливает каждую деталь: Джиа наклоняется к сестре, произносит нечто почти неслышное, и взгляд её скользит в его сторону. Шиён мгновенно меняется в лице — то ли застывает, то ли нервничает. Это не ускользает от Юнги. Он считывает её, как карту: быстро, точно, и до самой глубины.       — Я надеюсь, ты не пытаешься нас обмануть, — говорит Джиа, принимая ту же позу, как отражение в кривом зеркале. — И не вздумай раздражаться. Я ведь говорю это не из вредности, а потому что хочу тебе только добра.       — Я знаю, всё в порядке, — отвечает Шиён с едва уловимой улыбкой, пряча усталость в голосе. Её пальцы машинально играют с кольцом на безымянном — тем самым, в форме розы, которое ей подарил Юнги.       — Как же ты надоела, честно, — Мина вмешивается без предупреждения, но с твёрдостью, обращаясь сразу к Джиа. — Она уже не девочка, между прочим. Не в том возрасте, чтобы за неё решали.       — Ей не нужно с ним общаться, Мина, — тон Джиа обостряется, словно обнажённый нерв, — он взрослый, и за спиной у него пустота. Ни семьи, ни положения. Сейчас ему нужна жена, а ей — окончить университет, карьера, опора. Будущее.       — Почему же пустота? — невестка хмурится, вскидывая брови. — Он приехал на очень приличной машине…       — Я сказала — нет! — голос Джиа режет, как остро заточенный нож. — Если я хоть что-то заподозрю, Шиён…       — Да не общаюсь я с ним, успокойся уже! — перебивает та, голос дрожит от натянутой до предела сдержанности. Она резко поднимается, выходит из гостиной и направляется к лестнице. Тишина в комнате остаётся, но лишь на мгновение. Потом — глухой стук её тапок по ступеням, и дверь наверху, захлопнутая с чуть большим усилием, чем нужно.       А внутри — обида. Острая, колющая. Такие слова, сказанные в лоб — о нём, её человеке, — звучат не просто грубо, а несправедливо. И если бы она не сдержалась, если бы не ушла, то наверняка сорвалась бы.       Он ведь не безымянный. Не пустой. Не «ничего за спиной». Она знает, как часто он ночует в студии, не выключая свет сутками, лишь бы доделать проект вовремя. Что у него есть ресторан — пусть и небольшой, но честно выстроенный. Как мечтает открыть второй — не на словах, а с бизнес-планом, с расчётами, с командой.       Она знает, как он держит слово. Как не бросает начатое. Как уважительно смотрит в её глаза и дарит столько любви. И оттого сейчас — особенно больно. Не из-за ссоры. А из-за того, что они судят его по внешнему. А она — по тому, как он дышит, когда держит её за руку.       Шиён садится на край кровати, молча сцепив пальцы в замок, как будто пытаясь удержать внутри нарастающую бурю. В горле стоит тугой ком, мешавший дышать, и как сильно она ни старается сохранить самообладание, всё же слеза предательски скатывается по щеке, оставив за собой тёплый, жгущий след. Она не всхлипывает. Не рыдает в голос. Но что-то внутри обрывается — и этого достаточно, чтобы дать себе разрешение на слабость.       Она опускается лицом в подушку, впитывая тканью сдерживаемую боль, глухо и глухо плача, пока внутри не становится хоть чуть-чуть тише. Всё идёт к одному: осознание, медленно, как яд, расползается по сознанию — никто и никогда не примет её выбор. Как ни внушает себе иной исход, как ни уговаривает — все пути ведут к одному тупику. И это рвёт изнутри.       Она не помнит, сколько лежит так. Время расплывается, а лицо к тому моменту становится неузнаваемо распухшим от слёз. Мысль о том, чтобы снова спуститься — даже не обсуждается. Нет. Не сейчас. Не в таком виде.       В ванной, облитая горячей водой, она долго стоит неподвижно, вглядываясь в своё отражение, стараясь вымыть не только тело, но и себя — изнутри. Потом слой за слоем — кремы, масла, баночки, склянки. Механическое утешение. Заплетённая в нетугую косу, она наконец ложится, уставшая до дрожи в пальцах. Всё тело требует покоя.       Экран телефона мягко светится. Сообщение от Юнги:       «Ты в порядке, милая?»       Откуда-то снизу живота поднимается волна боли — та самая, что пронзает не телесно, а точечно, в самое нутро, в самые чувства. Ужас оттого, что всё это может в любой момент оборваться. Что их могут разлучить — не по воле, а по приказу. Потому что кто-то решит, что знает лучше.       Она быстро печатает:       «Да. Ты ещё внизу?»       Ответ приходит почти сразу:       «В машину только сел, позвонишь мне?»       Шиён не колеблется ни секунды. Пальцы привычно находят кнопку вызова, и, зажав телефон между щекой и подушкой, она прикрывает глаза, словно так разговор будет ближе к сердцу.       На том конце — голос, от которого всё внутри тут же становится мягче: хрипловатый, немного усталый, но с тёплой улыбкой в интонации.       — Моя малышка, — звучит в трубке. И в этих двух словах — всё. — Что случилось? Рассказывай, давай, — добавляет он, хмыкнув, словно знает уже наперёд.       — Джиа снова за своё… — почти шёпотом, не открывая глаз.       — Что именно она сказала?       — Просто запрещает и всё, — выдыхает девушка.       Она не собирается выкладывать всё до последней детали. Он ведь и так знает. Понимает. Рассказывать ему, что сестра снова говорит про «уровень», про «статус», про их несоответствие — нет даже в голове.       На том конце слышится ровное гудение шин по асфальту, потом лёгкий хруст переключаемого рычага.       — М-м-м, — тянет он с нарочитым интересом, — а ещё что? Обо мне что говорила?       Она закатывает глаза, перекатывается на другой бок и сильнее прижимает подушку.       — Сказала, что ты взрослый. Что тебе нужна жена. А я, по её мнению, ещё даже на ноги не встала.       Секунда тишины, и вдруг — его смех. Тёплый, немного ленивый, как будто слышит не язвительное обвинение, а старую шутку, которую вспоминают за чаем.       — Не думаешь, что она права?       Эти слова застревают в ней, как заноза. Неспешно, но больно. Сердце — раз, и сжалось, как от обиды. Второй раз — и уже расправляется, но только для того, чтобы начать стучать в висках с глухим разочарованием.       — Ты серьёзно сейчас? — она резко приподнимается на локте, злобно прищурив глаза в темноту. — Это всё, что ты можешь сказать?       Он молчит.       — Я тут сижу, заплаканная, с больной головой, не в состоянии спуститься на первый этаж, потому что меня опять унизили, а ты… ты смеёшься и ещё спрашиваешь, не права ли она? — голос срывается, но не ломается. В нём не слёзы. В нём гнев. Глубокий, несправедливо выведенный наружу.       — Шиён…       — Знаешь, у меня с ней каждый разговор заканчивается вот этим — что я маленькая, что ничего не знаю, что я ещё не выросла. Ты тоже так думаешь?       — Подожди, — тон ослабевает, но в интонации остаётся твёрдость, — я не хотел тебя задеть.       — А вышло, что задел! — почти шипит она, сжимая в кулак одеяло. — Если ты считаешь, что ей лучше знать, с кем я должна быть, — скажи. Прямо сейчас.       В трубке повисает молчание. И от этого — только хуже. Шиён стискивает зубы, потому что ответ ей нужен. Не потом. Не завтра. А сейчас.       — Я не позволю им выбирать за меня. Я не игрушка, не вещь, чтобы отдать в руки «подходящему». И если ты так не считаешь — лучше скажи прямо.       Мужчина тяжело выдыхает, вдавливая спину в сиденье, опуская голову на секунду назад, словно бы ища на потолке машины ответ, которого не было. Он проводит ладонью по лицу — жест раздражения. Ладонь возвращается на руль, пальцы сжимают его крепче, чем надо. Машина сворачивает в знакомый переулок, окна потемневших зданий отражают тусклые огни фар.       — Почему ты молчишь, Юнги? — Шиён звучит иначе. Тише. Надломленнее. В ней проскакивает дрожь — не та, что слышится в истерике, а та, что застывает на грани предательства. — Скажи хоть что-нибудь.       И он молчит ещё мгновение. Как будто измеряет в уме каждый возможный вариант — от честности до ухода. Внутри у неё уже не страх — оцепенение. Он может в этот момент сказать нечто, что превратит всю её веру в них — в ничто. И она знает, он способен. У него ведь получается всё: быть нужным, быть ласковым, быть холодным. И сейчас он выбирает.       — Я не знаю, что тебе сказать, — тихо произносит он наконец. Он звучит, как мост, по которому никто не решается пройти первым.       — Не знаешь, что сказать?! — повторяет она, не веря, что услышала это. Голос срывается на нервный смешок. — Прекрасно. Просто идеально.       — Я имел в виду… — начинает мужчина, и в интонации — скрытое напряжение, как струна на лютне, которая может порваться от одного неосторожного касания, — …что она не так уж и неправа. Мне действительно нужна семья.       Эти слова, сказанные без обвинения, без нажима, режут её сильнее, чем любой крик. Они кажутся обыденными. Разумными. Логичными. И от этого — невыносимыми. Она прикрывает глаза ладонью, сглатывает, ощущая, как внутри всё крошится: мечты, надежды, будущее, в которое она так отчаянно пытается поверить.       — Понятно, — произносит она сдержанно, и в этом слове — не согласие, а капитуляция.       — Милая, послушай… — Юнги звучит неуверенно, едва уловимо срываясь в попытке сгладить напряжение, но она уже не может. Не хочет. Не в силах.       Пальцы на секунду замирают над экраном, затем — резкое движение, отключённый звонок, телефон отлетает в сторону, с глухим стуком ударяясь о край подушки и скользя к изножью. Тело Шиён обмякает. Она прикрывает рот ладонью и, не сдержавшись, проваливается в безмолвные рыдания — те, что рвут изнутри, оставляя пустоту. Боль не выкрикивается — она просто течёт по щекам, горячая, мучительно откровенная. Наступает осознание: всё рушится. Не сразу, не взрывом, а будто бы ниточка за ниточкой её тянут в сторону, распуская всё то, что ещё утром казалось прочным.       «Она права…» — эхом отзывается в голове. «Мне действительно нужна семья…» И в этом «семья» почему-то не чувствуется её — той, которая влюбляется первый раз в жизни. Той, которая верит, что ради неё он свернёт горы, преодолеет скепсис семьи, время, разницу в возрасте и мнения посторонних. А сейчас она чувствует, как трещит всё, чему поверила.       Он не говорит, что она не подходит. Не говорит, что слишком молода, что не его уровень. Он просто не говорит, что она его. Не спешит развеять её страх, не бросается убеждать, не встаёт на защиту — ни её, ни их. И этого хватает.       Телефон снова дрожит где-то в постели, как живой, подаёт признаки жизни, умоляет быть замеченным. Шиён медленно тянется, поднимает его — но не с надеждой. Просто выключает совсем.       Девушка плачет до самого рассвета. Прижавшись к подушке, как к единственному свидетелю своей беспомощности. Сон настигает её лишь под утро — короткий, не приносящий облегчения, тяжёлый, как камень на груди. Он не отдых, а скорее, отсрочка боли. Едва небо бледнеет, она поднимается, приводит себя в порядок машинально — как солдат, выполняющий приказы. Ни к завтраку, ни к разговорам она не спускается. Промолчав, как призрак, надевает простую одежду, хватает сумку и вызывает такси. Уезжает.       Город, который ей родной, вдруг обесцвечивается. Всё кажется выцветшим. Асфальт — серее обычного, небо — безжизненным. Даже лица прохожих, обычно шумных, торопящихся, словно погружается в ту же самую тишину, что и она. Шиён чувствует себя так, словно её выворачивают наизнанку и ставят обратно — но уже в ином, чужом мире. Хочется спрятаться, раствориться в тени, исчезнуть в какой-нибудь сырой нише, где не достанет ни взгляд, ни голос, ни одно «тебе же говорили».       Но, увы. Ей нельзя позволить себе слабость. Выпуск. Остаётся совсем немного, и она знает: путь, по которому она идёт, требует закончить его достойно. Финальная практика — чертовски тяжело. Но она числится в списке сильнейших студентов своего потока. Её уже рекомендовали в одну из научных лабораторий при полиции. Это почти конец пути, и нужно его дойти. Даже если всё внутри кричит остановиться.       Однако разум не может удержать сердце.       Юнги.       Он не покидает её. В мыслях, во вспышках памяти, в неожиданных ощущениях. Вот он: стоит, прислонившись к своей машине в ту первую ночь, когда ждал её у кафе. Сигарета между пальцев, полуулыбка, полувзгляд. Снова: его рука на её спине в его квартире, когда весь мир сжимается до размеров их дыхания. И снова: цепочка. Та самая, которую она подарила ему. Она помнит, как она раскачивалась у него на шее, перед её глазами.       Слёзы предательски появляются снова. Без предупреждения. Без пауз. И приходится отворачиваться, опускать голову, прятать лицо в локоть, притворяться, что читает. Или вовсе отходить в коридор и сжимать губы, чтобы ни звука, ни всхлипа.       Телефон она не хочет трогать. Где он, она не помнит — оставляет его на тумбе у выхода или всё-таки кидает в сумочку — не важно. Главное, что его молчание не может достать её, и её молчание — его. И это, по её мнению, даже правильно. Иначе она снова открывает бы галерею, снова находит бы ту фотографию — где он целует её висок, а она смеётся. Утром она уже делает это. И загоняет в себя ещё один осколок.       Воздух не шевелится, как и лица тех, кто работает рядом. Каждый сосредоточен, внимателен, собран. Шиён пытается влиться в этот ритм, будто в чужую музыку. Надевает перчатки, закалывает волосы, накидывает халат и проходит к столу, где уже ждут отпечатки с места преступления.       В этот день она занимается сравнительным анализом частиц, найденных под ногтями жертвы. Работает с микроскопом. Ищет совпадения. Сопоставляет с базой. Пропускает образцы через спектрометр, записывает результаты в протокол. Всё механически, почти бездумно. Только руки продолжают выполнять работу, а разум то и дело скатывается куда-то вниз — туда, где сидит Юнги, куривший, молчавший в трубку, отвечавший слишком спокойно, слишком сухо. Слишком не так.       Она резко выдыхает, накрывая глаза ладонью. Перчатка натягивается на пальцах. Хочется разодрать лицо, кожу, сердце — вычистить оттуда всё, что касается его имени. Волна подступает, как прилив — накатывает без предупреждения, заставляя на секунду застыть, перестать дышать, глядя сквозь линзы микроскопа, не в силах сосредоточиться на срезе ткани или следах кератина.       К вечеру тело словно утрачивает вес — уставшее, измотанное, опустошённое. Сбросив с плеч медицинский халат, она распускает волосы — пряди медленно рассыпаются по спине, цепляются за ткань, за воротник, за чужую память. На сегодня всё. За дверью гулкое «ш-ш-ш» — створки расходятся, выпуская её наружу в объятия вечернего воздуха, удивительно тёплого, плотного, пропитанного городом. Ветер поднимается с асфальта и бьёт прямо в лицо, срывая с лба упрямые пряди. Волосы взлетают, как дым, разметая утомлённое лицо — такое бледное, что свет уличного фонаря отбрасывает на скулы тень.       На улице уже почти сгущается сумеречный мрак — не ночь, но уже не день. Она закидывает сумку на плечо, не поправляя лямку — сил нет даже на это. Спускаясь по ступенькам с гулким, тяжёлым эхом, достаёт из глубины сумки телефон — жест почти машинальный, лишённый ожидания. Экран подсвечивается серым отблеском: несколько пропущенных вызовов. От него. Шиён просто смахивает уведомления, они сильно ранят. С тяжёлым вздохом и наигранной сосредоточенностью открывает приложение, чтобы вызвать машину. Её шаги становятся короче, тише, когда она идёт вдоль парковки, обогнув чей-то чёрный внедорожник, чтобы добраться до ворот. Такси назначено. Без эмоций. Телефон снова прячется в глубину, туда, где ему самое место — подальше от сердца.       Прошло не более пяти минут, когда её взгляд невольно цепляется за знакомый силуэт — автомобиль, вынырнувший из вечернего потока и остановившийся под деревом напротив, по другую сторону дороги. «Ауди». Её сердце предательски вздрагивает. Воздух в лёгких словно застывает. Конечности наливаются свинцом, тело замирает в тревожном ступоре — даже шаг вперёд кажется невозможным.       Фары гаснут. Машина замирает. И вот, как по сценарию дурного сна, распахивается дверь. И он выходит.       Всё в нём — знакомо до боли. Она неосознанно скользит взглядом по его образу, как делала это сотни раз: чёрная рубашка, идеально сидящая на плечах, рукава закатаны до локтей, ткань заправлена в строгие брюки с острыми стрелками. Лакированные туфли в тон, пряжки чуть сверкают под фонарями. Волосы приглажены, зачёсаны назад — безупречно. На руке массивные часы, на пальцах — кольца, на шее… её цепочка.       Но стоит ему резко захлопнуть дверь — и всё в ней вздрагивает. В тишине резко звучит металлический лязг, как выстрел. Она тут же отступает на шаг назад, резко втянув воздух. По его походке, по сжатыми челюстям и взгляду, прожигающему сквозь асфальт, она мгновенно понимает: он злой. По-настоящему. До дрожи в пальцах.       Он идёт к ней быстро, почти стремительно, шаги длинные, без колебаний. И прежде чем она успевает что-либо сказать, мужчина хватает её за локоть — его хватка крепкая, жёсткая. Ткань тонкой рубашки на её руке морщится под пальцами. Она дёргается, но безуспешно — он тянет её за собой через дорогу, не давая ни секунды на протест.       — Отпусти! Что ты вообще делаешь?! — её голос срывается, как щепка в потоке.       — Закрой рот, — отрезает он, даже не взглянув на неё, — и сядь в машину.       Слова режут по коже. Голос его — низкий, глухой, наполненный гневом и чем-то, что пугает сильнее, чем сама ситуация. Шиён снова пытается вырваться, но он уже перехватывает её вторую руку, сжимает так, что в висках отзывается гул.       Сопротивление бессмысленно — она это осознаёт, хоть и не хочет признавать. Но даже зная, что проигрывает, Шиён всё равно пытается — из принципа, из крошечного остатка достоинства, которое ещё не растоптала его ярость. Она сбивается с шага, подворачивает ногу на бордюре, цепляется за воздух, едва не падает, но он лишь сильнее сжимает пальцы на её руках — не оставляя ей ни сантиметра свободы. Как будто наказывает.       Дверь автомобиля с грохотом распахивается, и, прежде чем она успевает опомниться, он грубо вталкивает её внутрь, безапелляционно, властно, точно силой вбивая её хрупкое тело в кожаное кресло. Щелчок замков — сухой, резкий, как последний звон меча перед казнью — отрезает её от внешнего мира. Всё. Она внутри. В клетке. Рядом с Юнги, который в эту минуту опасен, как никогда. Она дёргает ручку двери — безрезультатно. Заперта. Заблокирована.       Он обходит машину. Садится за руль. Хлопок двери. Гул двигателя. И в следующую секунду машина рвётся вперёд, врываясь в пространство с бешеным рывком, как бешеный зверь, сорвавшийся с цепи.       — Что ты себе позволяешь?! — выкрикивает она, толкая его в руку, но момент тут же становится опасным — он резко сворачивает на перекрёстке, и её швыряет в его сторону. Она влетает в него плечом, чуть не оседая на его колени.       — Ты, сучка, домой больше не вернёшься, — рычит он сквозь зубы, не глядя.       Её глаза округляются. Словно кипящее масло плещет прямо под кожу — так остро и внезапно в ней вспыхивает страх.       — Что?.. — слова дрожат. Едва слышны. — Что ты сейчас сказал?..       — Ты всё правильно услышала, — рвёт фразы, пальцы впиваются в руль, словно хотят его разорвать. — Какого, чёрт возьми, хуя ты ведёшь себя так? — он поворачивается к ней на секунду, глаза полыхают.       — Так это я виновата теперь?! — голос взрывается. — Это я должна извиняться, да?! После того как ты выдал: «Мне нужна жена, а ты…»       — Ты ёбнулась вчера по дороге на второй этаж? — он дёргает ртом в гримасе. — Серьёзно, Шиён? Ты даже не дала мне договорить. Блядь, — нервно выдыхает, — я сорвался со встречи, оставил Хосока одного, потому что у меня в голове, мать твою, ты!       — А я, по-твоему, весь день в цветах валялась?! — кричит она. — Ты сломал меня словами! Ты намекнул, что мне не место рядом!       Он стучит ладонью по рулю.       — Малолетка… — шипит сквозь зубы, — ты нихрена не поняла…       Красный свет. Он останавливается на светофоре.       — Ах так, значит?.. — голос Шиён срывается, дрожит, в нём ледяная обида. — «Малолетка», говоришь?       Он молчит. Но взгляд исподлобья — тяжёлый, как свинец.       — Тогда останавливай машину. Сейчас же. Меня есть кому забрать. Дохён. Ровесник. Его точно одобрят мои родители. Он точно не будет называть меня «малолеткой».       Он не отвечает. Только хмыкает коротко. Затем — резкий поворот в сторону. Он тормозит на обочине с таким скрежетом, что в груди у неё замирает сердце. Тишина на миг звенит. Поворачивается к ней медленно. Смотрит несколько секунд прямо в глаза, будто сканирует, прожигает. Затем его рука резко взлетает, пальцы жёстко сжимаются на её щеках, притягивая лицо ближе, почти впритык.       — Ты серьёзно? — усмехается ей в лицо с такой хладнокровной насмешкой, что мороз по коже. — Не испытывай моё терпение, Шиён.       Второй рукой он неспешно, почти лениво проводит по её затылку — небрежно, с той самой нарочитой неторопливостью, за которой всегда скрывается взрыв. Его пальцы бесцеремонно вцепляются в волосы, и в следующий миг он резко дёргает их, заставляя её вскинуть голову, открыть ему шею, подчиниться без слов.       — Сейчас, — произносит он тихо, с мрачным спокойствием, — мы поедем в ресторан. У меня там встреча, и ты будешь рядом. Потом — отвезу тебя домой, чтобы ты собрала минимум вещей. И выйдешь ко мне. Без возражений. Без глупых сцен. И если ещё хоть однажды услышу из твоего рта имя этого урода, хоть в косвенном тоне или случайной фразе, клянусь, я сам вырву тебе язык. Поняла меня?       Он смотрит на неё пристально, без тени сомнений, не моргая — его глаза, тёмные и тяжёлые, буквально прожигают её насквозь. Она моргает — раз, другой, третий — как будто только что столкнулась с чем-то, что слишком велико, чтобы переварить сразу. Пауза длится чуть дольше обычного, и в конце концов она медленно, едва заметно кивает.       Не дожидаясь большего, он резко наклоняется к ней, накрывает её губы ртом — слишком нежно для всего этого. Он сминает её губы, но тянет волосы ещё сильнее. Каждое его движение — продуманное, контролирующее, подчёркивающее, кто здесь главный.       Спустя несколько секунд он резко отстраняется. Выпрямляется, выдыхает тяжело, замирает вполоборота и, не глядя на неё, запускает двигатель. В салоне становится тихо — слишком тихо, гулко, напряжённо. Воздух наполняется чем-то густым, вязким, невыносимо плотным — как перед бурей, которая вот-вот сорвёт крышу.       Они едут в молчании, натянутом и тяжёлом. Ни один из них не произносит ни слова, и только равномерное гудение мотора нарушает эту звенящую тишину. Шиён, не выдерживая, медленно склоняет голову к прохладному стеклу, прикрыв глаза. Пальцы незаметно сжимаются в тугие узлы, вцепившись в ткань собственной рубашки, как в якорь, удерживающий на поверхности после штормового выброса эмоций.       Когда машина плавно останавливается у здания, он не оборачивается, не меняется в лице — голос его звучит тихо, но твёрдо, без намёка на раздражение или усталость:       — Останешься здесь или поднимешься со мной?       — Останусь, — отвечает она шёпотом, не двигаясь.       Он кивает, коротко, без лишних слов. В его жестах по-прежнему нет ни резкости, ни обиды — только сдержанность. Он молча тянется вперёд, достал ключи от машины и оставил их перед ней, на панели. Жест обыденный, но слишком ясный в своём значении.       — Если станет прохладно — включи обогрев, — бросает он, прежде чем открыть дверь и выйти.       На улице стоит тёплый вечер — мягкий, насыщенный остаточным дыханием дня, совсем не тот прохладный утренний воздух, с которого начинается это всё. Она остаётся одна в салоне. И только тогда, в отсутствие его взгляда, слов и просто присутствия, в голове начинает всплывать горькая, обжигающая ясность.       Шиён сжимает губы, закрывает глаза и позволяет себе короткий выдох. Всё, что она устраивает… не просто глупость. Это какой-то детский, непродуманный выпад, импульсивный порыв, не имеющий под собой никакой логики. Она сама искусственно выстраивает проблему, сама в неё верит, сама доводит себя до слёз, мысленно разрывает с ним всё и — что хуже всего — заставляет его пройти через это вместе с ней.       Появляется ощущение неприятного стыда. Не от того, что он сердится, а от того, что она — взрослая, умная девушка — ведёт себя так инфантильно. Но чем больше она прокручивает в голове случившееся, тем явственнее к стыду примешивается странная, еле уловимая ирония. Почти смех. Лёгкий, нервный. Потому что всё это, вся буря, которой она себя накрывает, оказывается в итоге мыльным пузырём. Лопает. Оседает.       Глубоко вдыхает, выдыхает и шепчет:       — Боже…       Погружённая в мысли, Шиён не замечает, как стрелка часов пересекает сорокаминутную отметку. Она продолжает сидеть в той же позе, склонившись к окну, обнимая себя руками и мысленно прогоняя варианты того, как извинится. Что скажет. Как объяснит свою вспышку, эту необоснованную драму, устроенную ровно в тот момент, когда всё идёт так же, как и всегда.       И именно в момент, когда она почти нащупывает нужные слова, водительская дверь негромко открывается. Она вздрагивает — не испугавшись, а скорее вернувшись в реальность. Краем глаза смотрит на него. На секунду задерживает взгляд. И почти сразу отводит, снова уткнувшись в стекло, словно пряча остатки эмоций, не успевших осесть.       Юнги молчит. Просто садится за руль, как будто и нет сорока минут молчаливого разъединения. Он заводит двигатель, и когда машина плавно выезжает на дорогу, не глядя в её сторону, спокойно спрашивает:       — Голодная?       Она моргает, удивлённо оборачивается и тихо кивает:       — Немного.       Он усмехается коротко, тихо, будто сам с собой, и бросает на неё взгляд сбоку. Шиён ловит его взгляд и с трудом удерживается, чтобы не улыбнуться в ответ. Пока она тут сидела и думала, он тоже провёл анализ ситуации и её поведения. Пришёл к выводу, что она просто слишком устала за последний месяц, а тут ещё и сестра свалилась, и он со своим «она права».       Юнги отворачивается первым.       — Заедем к тебе, — говорит спокойно, — возьмёшь необходимые вещи. Потом поедем перекусим.       — Зачем?       Он не отвечает сразу, ищет формулировку, подходящую под то, что уже крутилось у него на языке. Наконец, глубоко выдыхает, кладёт руку на коробку передач, слегка сжимает руль и говорит негромко:       — Останешься со мной эту ночь.       — Но… — начинает она, но он перебивает, не дав договорить, спокойно и почти мягко:       — Я не буду к тебе прикасаться. Завтра отвезу тебя на учёбу. Просто выспишься у меня. Спокойно, без лишнего.       Шиён хмурится. Что-то странное расползается внутри, разливается по телу тёплым, тревожным ощущением — не страх, не сомнение, а нечто неопределённое, почти болезненное. Она быстро берёт себя в руки, говоря себе, что это всего лишь осадок от собственных истерик.       Вскоре перед машиной появляется знакомый вывеской круглосуточный ресторанчик. Он плавно тормозит, останавливаясь у того же места, где был уже не раз.       — Только быстро, Шиён, — просит Юнги, откидываясь на спинку сиденья и заглушая двигатель.       Она коротко кивает, поспешно открывает дверь и, не теряя времени, направляется в сторону дома. Машины Джина во дворе не оказывается — и это, без преувеличения, огромная удача. Последнее, чего ей сейчас хочется, — это насквозь пронизывающие взгляды Джиа и её дотошные вопросы после вчерашнего спектакля.       Зайдя в дом, она быстро закидывает в сумку к папкам пижаму, сменные джинсы, простую футболку, выдвигает ящик туалетного столика и достаёт косметичку с базовым набором — только самое нужное. Затем скидывает с себя рубашку, надевает любимую чёрную укороченную кожанку и почти бегом спускается.       — Шиён? Ты сегодня как-то рано вернулась, — мама встречает её у лестницы, с любопытством осматривая собранную наспех дочь. — Куда ты собралась?       — К Чондже. Останусь у неё на ночь, — отвечает та на ходу, завязывая шнурки на конверсах. — Она плохо себя чувствует, хочу просто рядом побыть.       — Что случилось? Может, ей лекарства какие-то нужны? У нас остались…       — У неё всё есть, мам. Правда. Просто… я побуду с ней.       Женщина вздыхает, но не настаивает. В её взгляде — тревога, привычная материнская осторожность, но она улыбается. Подходит ближе, целует дочь в лоб, и негромко прощается.       — Тогда позвони, если что.       Шиён молча кивает и выходит. За её спиной дверь захлопывается с характерным щелчком.       Пока она идёт к машине, в груди начинает стремительно нарастать тревога — плотная, вязкая, лишённая формы, но слишком ощутимая, чтобы её игнорировать. Сердце сжимается от нехорошего предчувствия, и с каждым шагом это ощущение лишь усиливается. Ей стоит извиниться. Стоит выдохнуть и сказать ему, что всё обдумала. Ей нужно признать: ведёт себя глупо, по-детски, срывается в самый неподходящий момент, обижает — и себя, и его. Избавиться от вины можно только через честный разговор. Она знает это. И всё равно тянет.       Когда она садится в машину, хлопает дверцей, щелчок замков прозвучал особенно резко. Он не смотрит на неё. Спокойно забирает сумку, откидывает её на заднее сиденье, запускает двигатель.       — Дай мне свой телефон, — говорит он спустя несколько секунд, вытягивая руку вперёд, ладонью вверх, требуя без объяснений.       — Зачем?.. — голос её звучит глуше, чем она хотела. Тем не менее почти рефлекторно она уже тянется к карману куртки, достаёт смартфон, передаёт его в его ладонь, не в силах отвести взгляд.       Он берёт. Разблокирует. Работает быстро. Его пальцы чётко двигаются по экрану. Он знает, что ищет. Открывает мессенджер, пролистывает список контактов, находит нужное имя — и нажимает. «Джиа».       Внутри неё всё обрывается. Сердце замирает на полудыхании. В висках вспыхивает паника.       — Юнги… — едва выдыхает она, понимая, что он делает. Или уже сделал.       Но он молчит. Его правая рука держит руль, левая всё ещё занята телефоном. Он ведёт машину неторопливо. Они даже не выезжают с их улицы. Печатает. Не быстро — размеренно. Лишь изредка отрывая взгляд от экрана, чтобы проверить дорогу.       Она тянется ближе, пытается взглянуть, перехватить, остановить — но он тут же перехватывает телефон крепче. Мягко, но жёстко даёт понять: не лезь.       На экране — уже набранный текст. Всего четыре слова.       «Я сбежала с Юнги».       И отправляет.       Она теряется, сбивается, едва понимая, что происходит. Инстинктивно тянется снова перехватить телефон, попытаться остановить, вырвать его из рук, надеясь, что всё ещё можно повернуть назад. Но мужчина действует быстрее: ловко зажимает боковую кнопку, экран гаснет, и в следующую секунду он прячет устройство в карман, не давая ни малейшего шанса вернуть его обратно.       Шиён резко выпрямляется, словно её толкают. Откидывается на спинку кресла, обеими руками хватается за голову, пальцы дрожат, сжимаются в корни волос.       — Что ты наделал… — выдыхает она, голос срывается, неустойчивый и наполненный паникой.       — Она знает, что мы вместе, — спокойно отвечает он, в его тоне и нет той же тревоги, что разрывает её изнутри. — Утром узнала. Нашла в телефоне Джина фотографии.       Шиён вскидывается. Резко поворачивается к нему, её взгляд насторожен, брови изогнуты в шоке.       — Что за фотографии?! — почти выкрикивает, не узнавая собственный голос.       — С нашего первого свидания, — спокойно цокает он языком, будто проговаривает что-то очевидное. — Я ему скидывал, он просил — хотел посмотреть. Джин целый день держит её, как может, чтобы я успел тебя забрать. Он даже телефон у неё отобрал. Честно, я переживаю за него, — усмехается Юнги, нажимая на газ, и наконец выруливает на главную дорогу.       А Шиён будто язык проглатывает. Она сидит в полной тишине, даже не моргает. Мысли в голове перемешиваются, налетают одна на другую, создавая сплошной шум. Девушка не знает, что делать. Вообще. Что будет теперь? Что она скажет матери? Что скажет отец? А братья? Они ведь не простят. Они никогда не поймут. И что теперь — она считается замужней? Так ведь?       — Вот это я и имел в виду, Шиён. Когда сказал, что твоя сестра права. А я хотел предложить это тебе вчера, но, как назло, у тебя в тот момент гормоны решили взять инициативу на себя.       Девушка молчит. Она больше не может выдавить из себя ни слова, все звуки, которые могут родиться в ней, застывают глубоко внутри, скованные стыдом, страхом и необратимостью сделанного. Мысли путаются, эмоции то вспыхивают, то затихают, оставляя после себя только глухую, тянущую боль где-то под рёбрами.       Они заезжают в кафе. Всё происходит быстро и внешне обыденно: Юнги выходит, делает заказ, спокойно садится за стол, листает телефон и в какой-то момент начинает есть. Он не говорит ничего лишнего, не давит, не смотрит на неё пристально, не заставляет делать вид, что всё в порядке. Просто ест. Спокойно. Без суеты. Словно всё это — обычный вечер обычной пары.       А ей — не лезет. Даже самый маленький кусочек вызывает спазм. Аппетит исчезает полностью, вместе с ощущением, что она контролирует хоть что-то в своей жизни. Горло сжато, тело напряжено, взгляд опущен. Она находится здесь физически, но душа её — где-то за пределами, между домом, которого она больше не чувствует своим, и человеком, с которым теперь связана на совершенно ином уровне.       Слёзы начинают медленно стекать по щекам в тот момент, когда они возвращаются в машину. Не рыдания, не истерика — нет. Это те слёзы, которые капают беззвучно, потому что внутри слишком много и ни капли сил, чтобы это выразить.       И вот — подтверждение. Телефон Юнги гудит. Экран загорается. На дисплее — имя Джина. Она сразу понимает: всё, момент истины настал.       — Чё там? — спрашивает Юнги, поднимая трубку, глядя вперёд.       Шиён, не оборачиваясь, тихо, но отчётливо просит:       — Включи громкую связь.       Он выполняет её просьбу без лишних слов. Из динамика сразу же раздаётся резкий, гневный голос Джихо — короткий, сдавленный, как будто он сдерживает себя изо всех сил. Затем — голос Джиа, её слова идут вразнобой, неразборчиво, сбивчиво. Эмоции явно переполняют.       — Да нормально всё, не переживайте, — спокойно отвечает Джин, но Шиён понимает: он знает, что она слышит. — Пока злятся, но скоро всё утихнет.       — Папа что говорит? — спрашивает она и дрожит. Страшно. Очень.       — Ничего, Шиён, — выдыхает Джин после паузы, и его интонация становится мягче, теплее. — Злится. Сильно. Молчит. Ходит по дому, как будто ищет, что разбить. Расстроен, ты же знаешь, какой он… но другого я и не ожидал. Он отец.       Шиён отворачивается. Лицо прячется в ладонях, и сдерживаемая буря вырывается наружу — слёзы больше не текут молча. Она начинает плакать по-настоящему. С придыханием. С надрывом. С тем отчаянным звуком, который рождается только тогда, когда осознание касается слишком глубоко.       Она покинула родительский дом. И это не про крышу. Это не про адрес и не про ключи в кармане. Это про ощущение, что детство кончилось не в момент, когда ей исполнилось восемнадцать, а именно сейчас — в этой машине, среди ночи, в его присутствии и под тяжестью сделанного выбора.       Перед глазами — лица родителей. Голос матери. Строгий, но заботливый отец. Комната, которую она знает наизусть: от скрипа двери до занавесок. Всё это — как будто позади. Навсегда. И страшно не то, что она уехала. Страшно то, что назад уже нельзя.       Юнги всё ещё говорит с Джином. Он держит телефон у уха одной рукой, а другой на автомате достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой и прикуривает, приоткрыв окно, чтобы дым не повис в салоне.       Разговор длится недолго, но в нём чувствуется тяжесть — та самая, что висит между словами, а не в них. Джин говорит сдержанно, не паникует. Когда звонок заканчивается, Юнги коротко выдыхает, выбрасывает бычок в открытую щель, закрывает окно и оборачивается к Шиён.       — Всё будет хорошо, — произносит он негромко, но твёрдо. — Сейчас просто больно. Но потом всё уляжется. Они поймут.       Она не отвечает. Не хочет. Не может. Хочется только одного — чтобы всё это оказалось дурным, затянутым сном. Чтобы она открыла глаза у себя в комнате, в своём одеяле, и услышала, как на кухне близнецы громко ругаются, переворачивая блины.       Но она знает — не сон. Всё уже по-настоящему. Слёзы продолжают течь — не истерично, не взахлёб, а тихо, тяжело, как если бы её душа понемногу расставалась с чем-то родным и безвозвратным. И она будет плакать ещё. Столько, сколько понадобится, пока не примет: всё. Она уходит. И назад дороги нет.       Она не хочет. По крайней мере, не сейчас — точно не в этот момент, не в таком виде, не по этим правилам. Возможно, когда-нибудь, где-то в будущем, в условиях, на которые она сама даст осознанное согласие. Но не так. Не через обман. Он выманивает её из дома ловко, методично, подло — прикрывшись ласковыми словами и мнимой заботой. А она, увязнув в собственной сумбурной истерике и захлёбываясь водоворотом навязчивых мыслей, напрочь забывает про его ранее брошенное, пугающе конкретное предупреждение: «ты больше не вернёшься домой».       Если бы она остановилась хотя бы на минуту. Если бы её сознание очистилось от паники и дало возможность увидеть картину целиком. Если бы ей удалось вникнуть хотя бы в крупицы происходящего — она бы никогда, ни при каких обстоятельствах, не дала согласия. И уж точно не села бы в эту чёртову машину снова.       Теперь всё. Поздно. Обратного пути больше нет, и попытки вырваться не имеют смысла — её исчезновение уже заметили. Дома начинается суматоха. Скоро, совсем скоро, это дойдёт до всех. Информация разлетится, и тогда… тогда Шиён официально станет его. Даже если юридически она всё ещё свободна, даже если ни один документ пока не подписан — в глазах окружающих, в восприятии семьи, родственников, друзей — всё уже решено. Её, как девушку, теперь ассоциируют с ним. Она ушла с ним — а значит, замужем.       А Юнги… Юнги, похоже, искренне наслаждается происходящим. В его глазах пляшет едва сдерживаемая радость, в голосе — тихий, почти неуловимый напев. Он уверенно ведёт машину, лавируя между полосами, обгоняя одну за другой. Его поведение больше похоже на азартную игру — он словно играет в шахматы, только вместо фигур — машины, а дорога — его личная доска, на которой он заранее просчитал каждый ход.       Она входит в знакомую квартиру, двигаясь, как человек, утративший ощущение земли под ногами. Ступни неуверенно касаются пола, шаги глухие, как в воде. Не сбрасывая напряжения, она сдёргивает с себя кеды и почему-то, оставляет куртку — словно та последний слой между её телом и ледяной реальностью, которой она не даёт поглотить себя до конца.       Проходит вглубь квартиры и безмолвно опускается на диван, как падает ветка под тяжестью наледи — не с протестом, а с обречённой тишиной. Свет не включает. Тьма заполняет комнату, укрывает её от взгляда внешнего мира, от самой себя. Перед глазами — пустой экран, отражающий безжизненность её состояния. Она не смотрит, а вгрызается в пространство напротив, будто в этой чёрной прямоугольной глади может найти хоть что-то знакомое, что-то объясняющее происходящее.       В голове кружатся обрывки образов — один тревожнее другого. Что там сейчас происходит? Плачет ли мать? Что думает Джихо? Всё происходит одновременно — в мыслях, в груди, в теле. И вместе с этим — слёзы. Сухие ладони пытаются стереть их с лица, но они продолжают течь, как если бы душа пыталась выйти наружу с каждой каплей. Ни усилие, ни усталость не могут их остановить.       Мужчина спокойно и без слов проходит в ванную. Дверь за ним закрывается, время тянется. Когда он возвращается, включает свет — мягкий, обволакивающий, почти тёплый в своей искусственной невиновности. Присаживается рядом. Его взгляд не блуждаеи — он изучает. Он читает по лицу боль, по жестам — опустошение, по дыханию — борьбу между отчаянием и остатками контроля.       Юнги понимает, в каком она состоянии. Ему жаль её — глубоко, по-настоящему. Но нет ни капли сомнения. Ни мгновения сожаления.       — Малыш, — негромко произносит он, осторожно склонившись ближе, медленно убирая с щеки упавшую прядь волос, — остановись… Если продолжишь в том же духе, утром будешь выглядеть, как человек, три дня пивший без перерыва.       Она даже не дёргается. Не поворачивает головы. Лишь короткий, едва слышный всхлип. Её тело будто замыкается в себе: руки прижаты к груди, плечи сведены, спина — как будто врастает в диван. А взгляд — острый, сосредоточенный, точно игла, впивающаяся в одну точку на ткани, не отрываясь, не смещаясь. Ни малейшего отклика.       — Это всё равно должно было случиться. Рано или поздно, — продолжает он уже тише, почти на грани шёпота, — ты знала это. Просто всё произошло раньше, чем ты была готова. Это не конец. Это не утрата. Это — перемещение. Ты не лишилась семьи. Ты просто сменила стены. Очень скоро ты снова увидишь родителей. Сможешь приезжать к ним, когда захочешь. Сколько захочешь.       Но одно-единственное слово, выпущенное им без остановки, будто камень, пробивает в ней пустоту. Навещать. Как чужая. Как та, что больше не принадлежит. Как гость в доме, который когда-то назывался домом. Как та, кто уходит — и теперь возвращается не жить, а приходить.       — Ты ведь обманул меня.       Юнги протягивает руку, осторожно берёт её ладонь, сжимает мягко, не пытаясь переубедить или оправдаться.       — Нам всё равно пришлось бы это сделать сегодня, — говорит ровно. — Джиа узнала же.       Её пальцы остаются в его руке, но взгляд не смещается. Шиён не пытается вырваться, она даже не злится на него.       — Я не хотела, Юнги, — бормочет девушка, опуская голову.       Он немного наклоняется вперёд, касается губами её лба и чуть дольше задерживается.       — Я знаю, родная. Но дело уже сделано.       Мужчина аккуратно притягивает её к себе, не торопясь, давая ей возможность отказаться, но она не сопротивляется. Голова опускается ему на грудь, он обнимает одной рукой, прижимая ближе, надёжно. Второй начинает медленно гладить её по голове — по волосам, по виску, по затылку.       — Тебе удобно? — спрашивает он, глядя на неё сверху. — Ты хочешь лечь? Или просто посидим так?       Она не отвечает, но слегка кивает, оставаясь в том же положении.       — Ты устала. Всё случилось быстро. Я это понимаю… — Юнги делает паузу и продолжает тише, ближе к уху, — но ты со мной. Я рядом. Ничего плохого с тобой не случится, я тебе это обещаю.       Наклоняется, убирает ладонью волосы с её щеки, поднимает её лицо за подбородок. Делает это неторопливо, с вниманием. Юнги смотрит в глаза, задерживается на секунду, а потом целует её. Нежно, ласково, медленно.       — Я знаю, ты злишься на меня. Может, даже ненавидишь сейчас. Но я бы всё равно поступил точно так же. Я бы не оставил тебя, Шиён. Понимаешь?       Пальцы слегка сжались на его футболке. Юнги чувствует это и улыбается.       — Я люблю тебя, — шепчет ей в губы.       В уголках её губ что-то едва заметно дрожит. Совсем чуть-чуть — почти призрак улыбки. Настолько тонкое движение, что другой бы и не заметил, но Юнги ловит сразу.       Пальцы его свободной руки скользят к её щеке — лёгкие, тёплые, осторожные. Кончиками он проводит от скулы к подбородку, затем обратно, чуть медленнее. Его прикосновение как ток — не обжигающий, а пульсирующий. Её кожа покрывается мурашками, тонкие волоски на шее встают, дыхание сбивается, но она не отстраняется. Наоборот — чуть тянется ближе.       Юнги замечает это движение, сдвигается сам — чуть ближе, чуть глубже. Голову наклоняет иначе, меняет угол, чтобы их губы сходятся точнее, плотнее. Поцелуй становится длиннее, чуть смелее, но не теряет ни нежности, ни контроля.

* * *

      Автомобиль Джина замедляет ход перед массивными воротами, дожидаясь, пока створки медленно распахнутся, позволяя въехать на территорию. Однако Джиа, очевидно, считает это ожидание невыносимо затянутым: с резким движением отстегнув ремень безопасности, она выбирается из салона и направляется к калитке. Ту можно легко открыть, просунув руку через узкую щель в заборе и нажав изнутри на кнопку механизма — проверенный способ, известный, похоже, только домочадцам.       Джин тяжело выдыхает, проводит ладонью по лицу, задержав пальцы на глазах, словно пытаясь стереть остатки раздражения. Затем бросает усталый взгляд на детей, устроившихся на заднем сидении, и наконец въезжает во двор. В этот момент он всерьёз подавляет желание разорвать собственную жену на части — настолько глубоко она вонзается ему под кожу с самого утра. Он и так держится из последних сил, но теперь, когда вытаскивает Туёна из детского автокресла, а Минхо берёт за руку и ведёт в сторону дома, у него появляется острое, почти животное желание — схватить Джиа за волосы и протащить через весь квартал.       — Ты вообще в своём уме? — доносится до него голос Юбина, как только он пересекает порог гостиной.       К счастью, Мина тут же подхватывает малыша и ловко снимает с него куртку — за эту молчаливую помощь Джин ей почти невыразимо благодарен.       — Они встречались, папа! — восклицает Джиа, разводя руками. — Она сама прислала мне сообщение, что убежала с ним!       По выражению лица мужчины становится очевидно, насколько он напрягается — он мгновенно вытаскивает телефон, чтобы набрать номер дочери, но аппарат оказывается отключён. Тем временем мать девочек сидит за столом, сжав голову руками, и слёзы, подступившие к глазам, говорят о внутреннем крахе сильнее любых слов. Джихо резко поворачивается к Джину:       — Где твои фразы теперь? — цедит он, жёстко кивая в его сторону. — Что ты там нам твердил? Что он уважает…       — Джихо, да поумерь ты этот тон, для начала, — Джин сдвигает брови и глухо отзывается, — он уважал. И, между прочим, продолжает уважать. Он не подходил к Шиён долгое время. Не лез.       — Он вчера сидел за этим самым столом! — сорвавшись с места, Джихо резко указывает рукой в сторону стола, за которым сейчас молча сидит его мать. — Сидел с нами, ел, пил, улыбался, а за спиной — глаз положил на Шиён?! — голос срывается, шаг — угрожающе приближающий.       — Твоя сестра — не ребёнок, — Джин разводит руками, стараясь говорить ровно, но в голосе чувствуется напряжение. — Она взрослая и красивая девушка. Конечно приглянулась. И никто бы не смог её заставить. Ни он, ни кто другой.       — Он просто одурманил ей голову, — тихо, но жёстко произносит Джиа. — Пусть возвращается домой, пока всё это не вылезло наружу и не разошлось по людям. Пока не поздно, — она опускается на диван рядом с отцом, сжав губы.       — Не думаю, что она захочет, — вмешивается Юонг, голос спокойный, но в нём сквозит понимание. — Она любит его.       — Ты тоже знал?! — вспыхивает Джихо, резко оборачиваясь к близнецам. — Значит, вы все прекрасно знали и сделали из меня последнего идиота, пока он сидел за моим столом, перед моими глазами. И отца тоже опозорили?       — А при чём здесь вообще это? — хмурится Юбин. — Что мы должны были сказать, по-твоему? Ты же себя не контролируешь. Всегда на грани. Если бы мы что-то сказали — ты бы разнёс этот дом.       Челюсти Джихо сжимаются — настолько, что на висках заходят жилы. Он будто проглатывает гнев, не позволяя ему вырваться в крик.       — Звоните ей. Или ему. Мне всё равно как. Пусть возвращается домой. Я не даю своего согласия на этот позор, — голос твёрдый, как камень, без колебаний.       — Я тоже, — коротко кивает отец, но с холодом в глазах. — Джин, дай его номер. Надо связаться. Мы поговорим.       — То есть… вы всерьёз готовы сломать ей жизнь? — неожиданно подаёт голос Мина. Её тон тихий, но звенящий от внутреннего напряжения. — Почему она должна жить по вашим шаблонам, по вашим правилам, как будто своих у неё нет?       Взгляд Джихо мечется к жене с такой яростью, что, кажется, ещё секунда — и он вцепится ей в горло.       — Замолчи. Просто… молчи, — цедит он сквозь зубы, не скрывая раздражения.       — А что не так, Джихо?! — Мина не отступает, тон крепнет с каждым словом. — Почему вы вдвоём решаете за неё, как ей жить? — её взгляд мечется к Джиа. — Вы с ней не живёте — вы её окутали. Вы сжимаете вокруг неё кольцо, называя это заботой. Я понимаю, что вы боитесь, хотите ей добра, но она сделала свой выбор. Почему вы не можете просто… уважать его? Тем более, по-моему, он не такой уж и плохой, как вы его малюете.       — Не плохой?! — срывается на ноги Джиа, в глазах которой уже пылает праведный гнев. — Мина, ты плохо его знаешь. А я знаю прекрасно. И если она ушла к нему — в этом есть и твоя доля вины. Ты потакала ей. Подталкивала.       — А ты откуда вообще знаешь?! — вспыхивает Мина, её голос повышается до крика. — Даже если это и правда — мне что, теперь у тебя разрешения спрашивать, как разговаривать с Шиён?! Ты кто ей — надзиратель?!       — И вообще, — вмешивается в накаляющийся хаос Джин вроде спокойно, но с опасной ноткой, — скажи мне, дорогая, чем именно плох Юнги? Что он сделал? Что тебе известно такого, о чём не знаю я?       Мина отступает на шаг, продолжая крепко прижимать к себе малыша. Свекровь бросает ей быстрый взгляд и едва заметно кивает в сторону стола — приглашая присесть, но больше умоляя: успокойся, пожалуйста. Мина нехотя подчиняется, садится рядом, раздражённая, сжав губы в тонкую линию.       — Скажи хоть слово, — бурчит она, глядя на мужа, — если вы оттащите её от него, вы ей жизнь в клочья порвете.       — А вдруг она сама захочет вернуться?.. — слабо, почти с надеждой произносит женщина. В голосе — дрожь, растерянность. — Может, она… этого не хотела. Может, это всё…       Мина закатывает глаза и резко выдыхает, но молчит. Смысла спорить нет.       Тем временем Джиа вновь садится рядом с отцом, стараясь выглядеть спокойной, но в плечах её по-прежнему застывает напряжение. Джин, продиктовав номер, наблюдает, как все мгновенно стягиваются ближе — будто сцена. Один звонок, и тишина в комнате становится звенящей. Мина, Джин и близнецы переглядываются, стоя в плотном полукруге за спиной главы семьи, который набирает номер. Каждый будто задерживает дыхание.       — Сейчас всё полетит, — тихо бормочет Юбин, сжав губы, — Джихо явно не сдержится.       Юонг кивает, не отрывая взгляда от брата:       — Он же никогда себя не контролировал.       — Тогда вам придётся держать меня, честно, — шепчет Мина так, чтобы муж не услышал. — Я ему все волосы из башки повыдираю, если он сорвётся.       Уголки губ Джина дрожат — он едва заметно улыбается, не оборачиваясь.       На том конце трубки по-прежнему стоит глухая, упрямая тишина. Ни единого звука, ни малейшего шороха — словно сам воздух отказывается отвечать. Мужчина раздражённо выдыхает, пальцы с усилием вновь нажимают кнопку вызова. Звонки снова тянутся — тягучие, упрямо длинные, и в какой-то момент он уже готов сбросить вызов сам, положить конец этому терпеливому ожиданию, но в самый последний момент гудки резко прерываются. В динамике звучит голос — хриплый, сонный, но твердый.       — Слушаю.

* * *

      Шиён засыпает у него на плече — тихо, почти незаметно. Юнги мягко перебирает её волосы, его пальцы скользят по коже головы, замирая в затылочной впадине, и это ритмичное, успокаивающее движение растворяло в себе остатки напряжения. Он не снимает с неё куртку, не тревожит, просто аккуратно укладывает на диван. Сам ложится рядом, не отрываясь, не отстраняясь, и она сразу же инстинктивно прижимается ближе, уткнувшись носом в изгиб его шеи, словно вся её тревога может раствориться там, где бьётся его сердце.       Юнги бы с радостью остался в этом мгновении. Сон оказывается удивительно глубоким, почти непривычно плотным. Даже несмотря на неудобную позу и сдавливающую ткань одежды, он ощущает покой.       Телефон, выпавший на пол, начинает вибрировать, раздражающе трещать в тишине. Ему приходится осторожно, почти выверено, выбраться из захвата спящей девушки, отводя её ладонь, отлепляя себя сантиметр за сантиметром. Она не просыпается, не говорит ни слова — только поворачивается набок и слегка потягивается, будто в такт собственному дыханию.       Он аккуратно поправляет на ней футболку, задравшуюся выше талии, потом выпрямляется, поднимает телефон и глядит на экран. Незнакомый номер, без сомнений — кто-то из её родных. Отвечает.       — Слушаю.       — Где моя дочь? — голос мужчины в телефоне звучит сдержанно, но металлический оттенок не оставляет сомнений: за этой спокойной фразой кипит вулкан.       Юнги на секунду прикрывает глаза, переводит взгляд на спящую девушку. Затем медленно поднимает телефон ближе к лицу.       — Спит, — отвечает он ровно, почти отрешённо.       — Сейчас же вези мою сестру домой. По-хорошему, Юнги, — голос Джихо пронзает эфир, громкий, резкий, как удар.       Юнги медленно хмурится. Не произнеся больше ни слова, поднимается и выходит на балкон. Холодный воздух ударяет в лицо, он берёт со стола пачку и закуривает, делает глубокую затяжку, затем отвечает:       — Шиён не вернётся домой.       На той стороне воцаряется тишина. Но она недолгая. Отец говорит снова — голос стал хриплым и жёстким, уже без прикрытия.       — Тебе стоит подумать, что ты делаешь. Это моя дочь, тебе не кажется, что ты слишком многое себе позволяешь?       Юнги молчит пару секунд, дым уходит в ночь. Он чувствует каждое слово, каждую эмоцию — и злость, и страх, и бессилие. Он их понимает. Это их ребёнок. Это сестра. Это шок. И всё же, тон…       — Я понимаю, — тихо, но твёрдо отвечает он. — И вы имеете право злиться. Я бы, наверное, чувствовал то же самое. Но я не позволю вам разговаривать со мной в таком тоне.       — Да ты охуел! — срывается Джихо. — Кто ты такой, чтобы решать, вернётся она или нет? Тебя вообще кто спрашивал, мразь, ты у меня…       — Остынь, Джихо, — перебивает Юнги уже другим голосом. Резким. Холодным. Как лезвие по стеклу. — Я не твоё дерьмо на подошве. Я не маленькую девочку украл. Мы встречались. И домой она не пойдёт, потому что сама этого не хочет. Либо учись разговаривать подобающе твоему возрасту, либо иди к чёрту со своими угрозами.       Джихо застывает, как будто кто-то вышибает из него воздух. Он медленно обводит взглядом всех, кто стоит рядом, — ища подтверждение, оправдание, хоть какой-то намёк на то, что неправильно услышал. Никто не отвечает. Внутри него начинает закипать нечто настолько тяжёлое и знакомое, что тело само напрягается — рефлекторно, как перед ударом.       Вот бы он сейчас стоял перед ним. Вот бы просто протянуть руку — и всё.       Снова грубый голос отца:       — Верни Шиён домой. Немедленно. Она ещё совсем девочка. Не осознаёт, что делает. А ты взрослый мужчина и будешь в ответе за то, что сотворил.       Юнги выпускает дым, затяжка выходит слишком глубокой, щипнула лёгкие. Его челюсти сжимаются. Но он знает, каким козырем им рот закрыть. Ответ срывается без паузы, выстрелом:       — Она уже не девочка.       Тишина в комнате такая плотная, что, кажется, ею можно задохнуться.       Мать резко распахивает глаза, будто кто-то её бьёт. Губы дрожат, руки сжимаются на коленях. Джиа оборачивается на Мину, и их взгляды встречаются — резкие, электрические. Мина, наоборот, чуть склоняет голову, иронично улыбается, кивает, без слов говоря: «А ты что думала, на чай она к нему ушла?»       Даже Джин удивляется такому заявлению. А вот Джихо… он больше не сдерживается. Тело дрожит от ярости. Всё лицо идёт пятнами — красными, яркими, пульсирующими.       — Ты, сука, блядь, серьёзно?! — голос срывается в гортанный рёв, ни один нерв уже не слушается. — Ты коснулся моей сестры и сейчас рассказываешь нам, что она взрослая?! Тебе жопу не порвало ещё от собственного самомнения, мразь?! В тебе хоть капля совести имеется?       На балконе — спокойный выдох. Последняя капля скатывается.       — Да, я коснулся твоей сестры. И ни у кого из вас я не спрашивал разрешения. И, кстати, никогда не собирался. Так что закрой рот, Джихо, и перестань истерить, как малолетка. А если тебе так чешется кому-то набить морду — выбирай зеркало, ублюдок.