Кровавый эквилибриум

Боль? Нет, ничего. Пустота. Глухая, стерильная тишина внутри. Оливер зажмуривается, вжимает голову в плечи, ожидая удара, но… ничего не происходит. Разве не должен был почувствовать вспышку агонии? Лёд в груди, разрывающий мышцы? Или хотя бы тупой толчок? Тяжело, будто через воду, открывает глаза. Рили. Она дрожит, лицо пылает от напряжения, губы сжаты в тонкую линию. Держит когтистую руку Алисы – тонкими пальцами вцепилась в чужое запястье, едва удерживая. Одна нога подломилась, вторую она едва касается земли – та, что ещё не успела превратиться в кровоточащую рану. Алиса скалится, на её губах играет что-то похожее на улыбку, но в глазах – голодная пустота. Капля крови стекает по когтям, смешивается с алым на коже Рили. – Отпусти, – голос Алисы звучит почти нежно. Почти. Рили молчит. Пальцы дрожат, но не разжимаются. Оливер с запозданием осознаёт: задержись он хоть на секунду дольше в этом оцепенении – и всё было бы иначе. Совсем иначе. — Беги… — Голос хриплый, сдавленный, будто каждое слово даётся с трудом. Дрожащий, но твёрдый. В нём — боль, но ни капли сомнения. Оливер моргает, не сразу понимая смысл сказанного. А потом холодный страх пронзает позвоночник, сжимает рёбра, толкает вперёд. Коридор размытой вспышкой проносится перед глазами. Скользкие от спешки шаги гулко отбиваются от стен. Поворот. Ещё один. Дверь шкафа срывается с петель, глухо хлопает. Внутри пахнет пылью, чужими духами и чем-то металлическим. Спрятаться. Закрыться. Исчезнуть. Снаружи раздаётся крик. Высокий, рвущий воздух, как лезвие по стеклу. Затем— влажный, хлюпающий звук, и после него… смех. Тягучий, наполненный торжеством. Грудь сдавливает. Руки сами тянутся к голове, пальцы впиваются в виски. — «Она?» — Горло сжимается, становится трудно дышать. — «Я всегда относился к ней как к раздражающей помехе. А она…» Всё внутри сжимается в болезненный ком. — «Она отдала жизнь, чтобы спасти мою.» Скрежет. Глухой, мерзкий, словно железом по стеклу. Оливер вздрагивает, возвращаясь в реальность, и тут же зажимает рот ладонями. Грудь сдавливает, воздух жжёт лёгкие, но дышать нельзя. Ни звука. Ни движения. Спина вдавлена в холодный металл шкафа, пальцы сжаты так, что ногти впиваются в кожу. В узком просвете между дверцей и стенкой — смутный силуэт. Алиса. Грациозная, неторопливая. В одной руке — что-то влажное, тёмное. Сердце. Окровавленное, ещё трепещущее, с тонкими налипшими жилками. Второй рукой она лениво проводит по стене — когти скользят по бетону, оставляя глубокие борозды. — «Её… сердце?..» — Мозг отказывается принимать увиденное. Мысль вязнет в черепе, тонет в ледяном ужасе. Алиса замирает, скользит взглядом по коридору, будто принюхивается. Затем её силуэт вспыхивает багряным свечением — и исчезает, оставляя после себя лишь запах крови и едкий привкус ржавчины на губах. В шкафу душно. Воздух застоялся, пахнет пылью, старым деревом и чем-то ржавым. В висках стучит, грудь сжимает, но… тишина. Она непривычная, обволакивающая. Минуты тянутся мучительно долго. Оливер медленно, осторожно втягивает воздух. Дрожь в пальцах не проходит, мысли путаются. Надо успокоиться. Вернуть контроль. Медитация. Глубокий вдох, задержка, выдох. Снова. Глубже. Дольше. Когда гул в ушах немного стихает, приоткрывает дверцу. Коридор кажется пустым. Стены, ещё недавно окутанные искажённой, лживой реальностью, постепенно теряют цвета. Линии становятся чётче, текстуры грубеют, возвращаясь в прежнее бумажное состояние. Школа приходит в норму. Оливер делает шаг наружу. Резкая, пронзительная боль взрывается в плече. — Ай! — вскрикивает он, отшатываясь. Горит. Будто рука опущена в кипящее масло. Медленно, с запоздалым ужасом, переводит взгляд вниз. Там, где должна быть кисть, — месиво из разорванной плоти и крови. Обрубок, из которого ещё сочится тёмно-алая жидкость. Воздух срывается с губ резкими, рваными вдохами. — «Когда?..» Тело с опозданием осознаёт, что случилось. Боль накатывает новой волной, вонзается в сознание, выжигая всё, кроме ужаса. — «К врачу. Срочно. Но сначала…» Оливер сжимает изувеченную руку – или то, что от неё осталось. Боль пульсирует, отдаётся в плечо, в виски, но в голове уже поселилась другая мысль. Давящая, требующая ответа. Шаг за шагом он приближается к тому месту, где едва не умер. Коридоры тянутся бесконечной серой лентой. Каждый поворот даётся тяжелее, словно воздух густеет, сопротивляясь движению. Спина покрывается холодным потом, дыхание сбивается. Алисы здесь нет, но ощущение её присутствия не исчезает. Последний поворот. В груди сжимается. Впереди – тёмное пятно на полу. Влажное, липкое. Лужа крови растекается по плитке, отражая тусклый свет ламп. Посреди неё – тело. Узнать его трудно. Одежда разорвана, кожа исполосована так, что от прежнего облика почти ничего не осталось. Но он знает, кто это. Она. Та, что заслонила собой. Страх смешивается с тошнотой, с болью, с чем-то ещё, чему сложно подобрать название. Оливер открывает глаза. Мерцающий свет ламп заливает коридор блеклым сиянием, отражаясь в багровой луже. Всё по-настоящему. Никакой иллюзии. Взгляд снова падает на изуродованное тело. Лицо едва различимо — половина содрана до костей. Ноги оторваны, а из зияющей раны в животе свисают внутренности. Грудная клетка разворочена, словно кто-то безжалостно вырвал то, что там было. Сердце. — «Это… из-за меня?» — Страх накатывает волной, сдавливает горло, превращая дыхание в рваные вдохи. Колени подгибаются, ладони дрожат. Каждый новый звук — хруст стекла, скрип пола, даже собственное дыхание — кажется зловещим. Стоит ли остаться? Или бежать, пока ещё есть шанс? Гулкое эхо шагов прокатывается по коридору. Оливер вздрагивает, сердце резко сжимается. Ладонь рефлекторно тянется к изувеченной руке, но боль тут же заставляет остановиться. Заставляет себя обернуться. Фигура в конце коридора — высокая, знакомая. Напряжение спадает, губы сами собой разжимаются в выдохе. — Оливер? Мисс Циркуль, учительница математики, осматривает его долгим оценивающим взглядом. В глазах — тревога, но голос остаётся ровным, будто пытается не нагнетать панику. — Что здесь произошло? И что с твоей рукой? Губы дрожат, но ответ застревает где-то в горле. Учительница замечает, что он едва держится на ногах, и слегка качает головой. — В медпункт. Немедленно. Я зайду позже. Сил спорить нет. Оливер поворачивается и, хромая, бредёт по коридору. След за ним тянется тёмными пятнами. Кажется, каждое движение становится всё тяжелее, словно кровь вытекает быстрее, чем можно выдержать. Дверь медпункта. Последний рывок. Ручка поддаётся, дверь распахивается, и его тело обмякает, проваливаясь в чьи-то руки. — Ч-ч-что?! Крик медсестры звучит отдалённо. Мир плывёт, рассыпается, растворяется. Ладони хватаются за него, что-то жжёт в ранах, но слова уже не разобрать. Всё гаснет. *** Пустота. Гладкая, бесконечная, чужая. Оливер парит в ней, словно воздух больше не имеет веса. Боль исчезла. Всё тело кажется целым, даже порванная одежда вновь стала невредимой. — «Это что… смерть?» — «Неужели всё напрасно? Жертва Рили… была напрасной?» Мысль проносится, словно осколок стекла, и в ту же секунду пространство вокруг начинает рушиться. Боль вспыхивает с новой силой, разрывает сознание. Левая рука горит адским огнём, каждая клетка пульсирует агонией. Воздух дрожит, переливается, вспыхивает ослепительным светом. Ярким настолько, что глаза закрываются сами собой. А затем — тишина. Оливер тяжело дышит, ловит себя на том, что лежит, что-то мягкое под спиной. Глаза открываются с трудом, в них всё ещё пляшут солнечные пятна. Над ним — силуэт в белом халате. Медицинская маска скрывает нижнюю половину лица, но взгляд направлен прямо на него. — О, Оливер, вы очнулись? — Голос врача звучит спокойно, но в нём проскальзывает удивление. — Д-да… вроде… — шёпот даётся с трудом, будто язык отказывается слушаться. Тело ноет, силы истощены, но сознание проясняется. Взгляд скользит в сторону — на левую руку. И замирает. Карандаш. Простой деревянный карандаш зажат пришит там, где ещё недавно была изуродованная культя. Пульс взлетает, усталость исчезает в один миг. Оливер резко подскакивает, но тут же вскрикивает от боли. Тело протестует, вынуждая осесть обратно на постель. — О-ох, больной, не стоит так резко вставать! — Врач тянется к Оливеру, словно боится, что тот снова рухнет. — Мы еле вытащили вас с того света. Любое резкое движение — и швы могут разойтись. Голос у него усталый, но вежливый. Движения неторопливые, отработанные, как у человека, привыкшего иметь дело с пострадавшими. — Я бы порекомендовал… — Доктор не успевает закончить. Оливер бросается на него, едва держась на ногах. — КАКОГО ЧЁРТА ВЫ СДЕЛАЛИ С МОЕЙ РУКОЙ?! Боль разрывает тело, мышцы дрожат от слабости, но ярость затмевает всё. Если бы не анестезия, он бы точно впечатал этому сукину сыну кулак в лицо. Врач спокойно отступает на шаг, выдерживает паузу. — Ах, об этом? — Голос всё такой же ровный, но в глазах проскальзывает усталость. — Нам ПРИШЛОСЬ заменить вашу левую руку карандашом. Если бы не это, вы бы умерли от потери крови. Он специально выделяет слово «пришлось», словно намекая, что выбора у него не было. Оливер застывает, переводит взгляд на руку. Карандаш. Словно насмешка. Словно издевательство. — Да чтоб вас всех… — Он откидывается назад, вскидывает руки, затем с глухим стуком падает на подушку и отворачивается. Доктор вздыхает, что-то негромко бормочет себе под нос. Задерживается на секунду, будто хочет что-то сказать, но передумывает. Встаёт, направляется к двери. Громкий хлопок разносится по палате. Тишина.