Неуклюжие следы

Оливер медленно идёт по пустынной улице, утопая в ритме музыки. Сумерки окрашивают город в размытые оттенки, уличные фонари лениво пробуждаются, разливая блеклый свет по потрескавшемуся асфальту. Холодный ветер шуршит листвой, иногда подхватывая её и закручивая в воздухе. Шаги глухо отдаются в тишине – тяжёлые, рассеянные, с едва заметным шорохом. Сбор вещей затянулся. Раздражение тлеет где-то внутри, медленно разгораясь при каждом воспоминании. Всё из-за этой чёртовой руки. Взгляд машинально опускается вниз, туда, где раньше была ладонь, а теперь – неуклюжий, почти карикатурный заменитель. — «Карандаш вместо конечности. Смешно, нелепо, мерзко... Но главное — бессмысленно. Всё, что осталось от моей руки — эта шутка.» Ему кажется, что протез живёт собственной жизнью — не слушается, не ощущает прикосновений, остаётся безразличным ко всему, что он делает. Грубый, деревянный, будто из дешёвой театральной постановки, где роль инвалида играет тот, кто на самом деле может двигать пальцами. — «Как теперь учиться?» – невесело думает он, сжимая руку в кулак. Благо, писать правой по-прежнему возможно. Но сколько в этом утешения? И Алиса… С ней тоже надо разобраться. Вряд ли удастся заставить её извиниться, но хотя бы прекратить нападения – уже победа. Мысли ныряют глубже, напоминая о странной выписке, о деталях, которые никак не укладываются в голове. Тяжесть наваливается на плечи, но он заставляет себя отмахнуться. Позже. Разберётся позже. Сейчас хочется просто идти, слушать музыку, раствориться в ритме шагов и в холоде вечернего воздуха. Оливер бредёт по вечернему городу, переходя с одной улицы на другую, словно бы плывёт по течению. Ветер несёт запахи мокрого асфальта и далёкого дыма, редкие прохожие мелькают тенями, не привлекая внимания. В ушах гулко звучит музыка, но даже она не заглушает усталость, тянущуюся липким следом. Он снова смотрит на протез, как на чужеродный предмет, который случайно оказался при нём. Деревянный наконечник цепляется за внутреннюю сторону кармана, не давая засунуть руку глубже, а когда он пытается поправить наушник, резкий, неуклюжий тычок выдаёт его беспомощность. Люди рядом ничего не замечают, но ему хочется, чтобы они отвернулись. На набережной чуть тише — только плеск воды и редкие шаги. Оливер опускается на скамейку, вытягивает ноги и прикрывает глаза. Несколько минут покоя, прежде чем снова погружаться в привычный хаос. Впрочем, спокойствие рушится мгновенно. Чуть дальше, возле фонаря, мелькают знакомые силуэты. Высокий парень с лёгкой улыбкой, девушка, поправляющая прядь волос. Слишком узнаваемые жесты. — Опять эта слащавая парочка… — раздражённо бормочет он, чувствуя, как внутри поднимается недовольство. Какого чёрта они тут делают? Слишком ли уж совпадение? Или просто не стоит искать скрытый смысл там, где его нет? Раздражение накатывает волной, холодной и липкой. Оливер резко встаёт, встряхивает плечами, словно пытаясь сбросить напряжение, и, сунув руки в карманы, быстро уходит в сторону дома. За дверью пахнет чем-то домашним, тёплым — жареным луком, специями и свежим хлебом. В прихожей тусклый свет, тишина всего на пару секунд, а потом: — Сынок? — Голос матери звучит осторожно, будто не верит, что он действительно здесь. Следом из-за угла выглядывает встревоженное лицо, но сомнение мгновенно сменяется радостью. — Сынок! — Она бросается к нему, крепко обнимает, не давая даже шагу сделать. Запах родного дома, тепло чужих рук — всё это должно бы быть приятным, но что-то внутри сжимается. Слишком многое изменилось. — Как ты? Рука не болит? Всё нормально? В больнице, наверное, ужасно скучно? — Вопросы сыплются один за другим, заглушая шум улицы за окном. Оливер чуть отстраняется, выдыхает. — Мам, давай потом, ладно? Есть хочется, а в больнице кормят так себе. — О, конечно, конечно! Мой руки и приходи, мы уже ждём. — Она всё ещё смотрит пристально, но отступает, давая пространство. Вода в ванной холоднее, чем ожидалось. Зеркало отражает усталое лицо, блеклый свет придаёт коже сероватый оттенок. За столом уже все. Взгляды цепляются за него, ожидают — слов, объяснений, чего-то ещё. Тяжёлое молчание тянется секунду-другую, а потом кто-то ставит перед ним тарелку. Запах еды обостряет голод, но аппетит, кажется, пропал. — Хорошо, хорошо, расскажу. Только сначала поем. — Оливер опускается на стул, стараясь не встречаться взглядом ни с кем за столом. Тишина затягивается, нарушаемая только приглушенным звоном приборов. Вилка неторопливо разрезает кусок мяса, ложка скользит по тарелке, собирая остатки соуса. Вкус еды почти не ощущается, но желудок благодарно принимает хоть что-то. И всё это время взгляды семьи неотступно следят за каждым движением. Не просто ждут — изучают. Отец привычно хмурит брови, сестра слегка кусает губу, мать замерла с чашкой в руках. — «Что за выражение на их лицах? Радость? Беспокойство? Или что-то ещё?» — Последний кусок исчезает, и в тот же миг молчание лопается, как натянутая струна. — Так что там случилось? — Правда, как всё было? — И рука… Это ведь… не навсегда? Тишина в комнате натянута, как перетянутая струна, готовая лопнуть в любой момент. Вопросы, один за другим, давят, словно волны на растрескавшийся берег. Ожидание. Напряжённое, глухое. Оливер наклоняет голову, смотрит на бледные пальцы, стиснувшие край стола. — Не навсегда? — Голос звучит глухо, чуть сдавленно. — Если бы. Вилки царапают тарелки, кто-то тихо вздыхает, но никто не решается нарушить паузу. Где-то за окном медленно проезжает машина, фары на мгновение освещают стены, но в комнате свет остаётся прежним – приглушённым, теплым, чужим. Губы дрожат, но не от холода. — Я должен был умереть. — Слова выходят сухими, будто выжженными изнутри. — Всё происходило слишком быстро: крики, кровь, страх… Рили. Имя застревает в горле, будто раскалённый осколок стекла. Из глубины памяти всплывает её лицо – упрямый взгляд, взлохмаченные волосы, чуть резкий голос, в котором всегда звучала скрытая уверенность. Она не боялась. Даже тогда. — Она сражалась за меня, а я… — Ладонь сжимается в кулак, но карандашный протез остаётся неподвижным. — Я просто стоял. Цепенел. Перед глазами вспыхивает сцена – кровь, разлитая по полу, как разбитая краска, и крик, который разорвал воздух. — Она сказала мне бежать. Я бежал. Слепо, отчаянно. До тех пор, пока не услышал её последний крик. Голова опускается, взгляд упирается в столешницу. — А потом этот смех. По спине пробегает холод. Торжествующий, наполненный хищной радостью… Алиса. Мать прижимает руку к губам, отец напрягается, взгляд сестры вспыхивает тревогой. — Прятался, как трус. В шкафу. — Голос ломается, дыхание перехватывает. — А потом увидел её сердце. Свет в комнате кажется тусклым, будто погружённым в вязкую тьму. — В руках Алисы. Никто не произносит ни слова. Отец подаётся вперёд, но не решается заговорить. Мать кажется меньше, хрупче. Сестра сжимает ладони так сильно, что костяшки белеют. — Когда кошмар закончился, я снова оказался в коридоре. Школа… — Губы дрожат. — Та же, как всегда. Только в луже крови лежало тело. Изувеченное до неузнаваемости. Молчание сдавливает грудь, не даёт вдохнуть. — Я виноват. Слова срываются почти шёпотом. Пауза. Тягучая, давящая. Оливер поднимает голову, взгляд цепляется за беспокойство в глазах семьи, за тревогу, смешанную с чем-то ещё — страхом? — А теперь я здесь. Живой. Пальцы медленно касаются карандашного протеза. — Вместо руки – насмешка. Грубая, нелепая замена. Тишина. — Почему я выжил, а она – нет? Какой смысл в её жертве, если я не смог её спасти? Мать прижимает его, и всё, что он ощущает, — тяжесть её рук. Он хочет ответить, но слова не находят выхода. В её объятиях не теплеет. Здесь слишком много пустоты. Отец отводит взгляд. Сестра опускает руки, пряча их под стол. Оливер смотрит перед собой, глаза сухие, голос ровный, слишком ровный. — Я должен найти ответ. Слова повисают в воздухе, впитываясь в стены, мебель, дыхание тех, кто сидит напротив. — Иначе всё это было напрасно. — Рад, что вернулся домой? — Голос отца звучит ровно, без явных эмоций, но в этой внешней сдержанности скрывается нечто большее. Ожидание. Возможно, надежда. Оливер замирает. Слишком простой вопрос. Слишком сложный ответ. Рад ли он? Воздух в комнате кажется плотнее, будто стены стали ближе. Бросает взгляд на мать, но она лишь мягко смотрит на него, изучая, будто пытается увидеть что-то за словами, за жестами. — Конечно, — наконец, отвечает он. И тут же понимает, насколько искусственно звучит этот ответ. Отец не реагирует сразу. Вновь переводит взгляд в книгу, но не переворачивает страницы. Пальцы лежат на краю, словно он собирается что-то сказать, но передумывает. Мать чуть склоняет голову, вздыхает. — Если хочешь уйти — иди, мы не будем тебя держать. — Она поворачивается к раковине, принимаясь за посуду. Звук воды заглушает тишину в комнате, оставляя после себя ощущение недосказанности. От этих слов внутри что-то вздрагивает. Не в самих словах — в интонации. Не упрёк, не отчаяние, даже не смирение. Просто… принятие? Или это его собственный страх делает голос матери тише, чем он есть? Оливер открывает рот, чтобы ответить, но слова застревают. Он хочет сказать, что не уйдёт. Что не бросит их. Что дом — это дом. Но будет ли это правдой? В груди поднимается тяжесть. Они ведь понимают. Чувствуют. Видят, как он изменился. Здесь всё должно быть знакомым, родным… но стены давят. А воздух кажется другим. Гулко стучит сердце. Оливер медленно кивает, поднимается. — Поздно. Мне нужно отдохнуть. — Голос звучит чуть хрипло. Он выходит в коридор. Комната встречает привычным полумраком. Лунный свет мягко очерчивает контуры мебели, оставляя серебристые блики на полу. Здесь всё, как прежде, но теперь в этом «прежде» что-то не так. Мысли путаются. — «Что теперь? » — Он сделал шаг назад в прошлое, но будет ли оно прежним? Оливер опускается на кровать, ощущая, как матрас прогибается под его весом, но почти не замечая этого. В полутьме комнаты тёмные углы кажутся глубже, чем должны быть, а воздух несёт в себе тяжёлую, застоявшуюся тишину. Пальцы касаются карандашного протеза. Холодный, шершавый на ощупь. Не рука. Замена. Проводит кончиком по бумаге — едва ощутимое сопротивление, сухой шорох. Прикосновение странно живое, будто тело пытается принять чуждое, но не может. Ошибка. Ощущение, что эта тонкая деревянная палочка стала продолжением его самого, но не по его воле. Как чужая конечность, приросшая к нему в насмешку. Пальцы дрогнули. Желание сжать, разломать, почувствовать подушечками привычное тепло кожи, но там лишь жёсткие грани. Ладонь вздрагивает от фантомной боли — фантомного зуда, который невозможно унять. Инстинктивное движение — потереть руку, но наталкивается на пустоту. Мысли скребутся в черепе, как мыши в заколоченном доме. Привык? Возможно. Но почему тогда с каждым днём становится только хуже? В попытках отвлечься, Оливер размышляет о ином: — «Нужно придумать, как поговорить с Алисой.» — Желание избежать встречи — сильное, но игнорировать ситуацию не выйдет. Демон, который при любой возможности готов вырвать сердце, вряд ли согласится на разговор просто так. — Что, просто подойти и сказать: «Привет, поговорим?» — саркастически фыркает он себе под нос. — Отличный способ превратиться в фарш. Мысль о том, что может произойти, вызывает неприятный холод в груди. — «Но что если…» — Решение приходит внезапно, как вспышка. Записка. — «Подбросить её под дверь и ждать. Если решит ответить — оставит свою.» —Чем больше обдумывает, тем логичнее кажется план. Не риск, а проверка. Оливер встаёт, в тишине вытаскивает из тумбочки листок. Теперь — лестница. Дверь открывается без скрипа. Дом спит, только где-то внизу тикают старые часы. Шаги осторожные, почти бесшумные, но сердце стучит так, будто его можно услышать даже в соседней комнате. Тишина давит. Оливер осторожно вытаскивает из тумбочки сложенный листок, чувствуя, как каждый шорох раздается в комнате слишком громко. В коридоре—темнота, лишь призрачный свет от уличных фонарей сочится сквозь шторы. Старые часы внизу отбивают секунды, их мерный стук сливается с глухими ударами сердца. Дверь на лестницу открывается плавно, без скрипа, но напряжение не спадает. Ступени холодны под босыми ногами. Один неловкий шаг — и дерево жалобно хрустит, замерев в ожидании. Кажется, будто дом дышит во сне, и любое движение может его разбудить. Оказавшись внизу, берет с тумбочки ключи. Замок послушно щелкает, и, проскользнув за дверь, наконец вдыхает влажный, пропитанный ночной сыростью воздух. Острее слышится далёкий лай, где-то хлопает ставня, но улочки пусты, и этот город сейчас принадлежит лишь ему. Мысли спутаны. Слова на записке должны быть точными, но любые варианты звучат глупо. — «Просто давай поговорим?» — нет, слишком банально. — «Алиса, мне нужно с тобой поговорить. Если не против, оставь записку на том же месте.» — Лучше. Главное, чтобы не сожрали при встрече. Хотя… могут. Под ногами хрустит гравий. До школы остается всего несколько минут. Подойдя к воротам, привычным движением извлекает отмычку и принимается за замок. Металл послушно поддается, словно школа сама впускает внутрь. Темные коридоры встречают густым, удушающим мраком. Воздух стоит тяжелый, спертый, с примесью влажной штукатурки и старых учебников. Каждый шаг по скрипучему полу кажется невыносимо громким. В стенах скрывается что-то неподвижное, ждущее. — «Опять это чувство…» — За спиной — ничего. Но почему тогда кажется, что кто-то смотрит? Мурашки пробегают по коже, пальцы стискивают записку крепче. Оливер вздрагивает, но продолжает идти вперед — туда, где за запертой дверью спит Алиса. Школа кажется еще более безжизненной, чем ночью должно быть дозволено. Оливер бесшумно двигается по коридорам, но каждое движение отдается в теле напряженной вибрацией. Страх — липкий, вязкий — впивается в кожу. Дверь. Сердце пропускает удар. Воспоминания всплывают слишком резко, слишком ярко. В темноте — искаженное лицо, взгляд, пронизывающий насквозь, голос, от которого холод проникает в кости. Глубокий вдох. Бумага касается пола, тихий шорох звучит оглушительно. Костяшки пальцев — к дереву. Один короткий стук. А потом — бег. Пол коридора, поворот, еще один. Мышцы будто взрываются болью, легкие жжет. Воздух, кажется, сопротивляется, пытаясь остановить. Выход. Прохладная ночь встречает его безмолвием. Оливер пробегает еще несколько сотен метров, только тогда позволяет себе остановиться. Ладони дрожат. — «Пронесло?» Губы сухие. В груди все еще ноет. Страх, конечно, никуда не делся, просто теперь он давит не так сильно. Дом. Тишина. Подъем по лестнице — осторожный, каждая ступень подчинена строгой дисциплине. Комната. Постель. Глаза закрываются сами собой. — «Завтра... Но разве завтра станет легче?»