Шаги по серым улицам

Будильник не звенит — его давно выбросили за ненадобностью. Но утро приходит всё равно. Открываются глаза, сквозь ресницы просачивается холодный свет. Потолок трещиноватый, словно изнутри его выгрызает что-то невидимое. Оливер тяжело поднимается. Тело ноет. Слишком жёсткий матрас или слишком мягкий позвоночник? Подняться оказывается задачей не из лёгких — суставы протестуют, мышцы натянулись, как старые резинки. Кажется, если резко дернуться, что-то обязательно хрустнет. На секунду накатывает дурнота — мир будто подрагивает, грани комнаты дрожат, линии предметов чуть-чуть расплываются. На часах 8:00. — Проклятье, — вырывается сквозь зубы, но без особых эмоций. Он садится на край кровати, ссутулившись, глядя перед собой невидящим взглядом. Внутри пустота — не тревога, не усталость, просто тихая, тянущая пустота. Как давно это началось? Учебники разбросаны по столу, страницы кое-где загнуты, будто кто-то листал их небрежными, рвущими пальцами. Алгебра, геометрия, история... Пальцы автоматически перетасовывают стопку. — «Обществознание, ОБЖ, труд, музыка. Всё? Вроде всё.» На секунду его взгляд задерживается на телефоне. — «Ответила ли Алиса?» — Внутри что-то неприятно сжимается, но он отгоняет это чувство. Проверить — значит дать надежду. — «Лучше не стоит.» Спускаясь по лестнице, Оливер замечает, как тусклый утренний свет ложится на пол тонкими полосами. Воздух пахнет кофе и чем-то едва уловимо тёплым. В кухне мама стоит у плиты, её силуэт кажется неестественно неподвижным. Она поворачивает голову, но он опережает её вопрос: — В школе позавтракаю, уже опаздываю. — Голос звучит глухо, словно слова исходят откуда-то из-под воды. Мама слегка склоняет голову набок. В её взгляде проскальзывает что-то непонятное — словно она замечает в нём что-то, чего он сам не видит. — Разве у тебя уроки не в десять начинаются? На мгновение пространство словно искажается. Будто в голове кто-то резко дёрнул невидимую нить, а за ней потянулись болезненные воспоминания. — Сегодня на девять перенесли, — отвечает он ровно, без запинки. Мама молча кивает. На губах появляется тёплая, но странно лёгкая улыбка. Как дымка на воде. Когда дверь захлопывается, за спиной остаётся тишина. На улице воздух режет кожу, холод пробирается под рубашку, скользит по позвоночнику липким ощущением. Мир кажется неправильным, слишком серым, слишком гулким. Оливер медленно сжимает пальцы на лямке рюкзака. Пора идти. Серые тучи висели низко, размытые, как грязные пятна на стекле. Город словно застывал в этом удушающем утре — вязком, неподвижном, тоскливо-затхлом. Набережная тонула в сырости, и вода в реке текла лениво, будто уставшая от собственного существования. Зип шла по каменной дорожке, застыв в своей отстранённой реальности. Длинные волосы, разделённые на две контрастные половины, двигались в такт её шагам. Над белыми прядями выделялись синие символы, словно небрежно оставленный кем-то код ошибки. Из наушников лилась глухая, приглушённая музыка — словно гул далёких машин, скрытых туманом. За её спиной скользил Оливер. Его движения были мягкими, почти текучими, как у хищника, приближающегося к своей жертве. Белые, растрёпанные волосы собраны в длинный хвост, из-под прядей выглядывают маленькие чёрные рожки. Рывок. Резкий захват за плечи, встряска — словно куклу выдёрнули из витрины, не спросив разрешения. Зип застыла на миг, как зависшая программа. Затем резко дёрнулась, вырываясь из чужого контроля. — Чего?.. Ах ты, маленький… — Голос срывался, будто треснувшее стекло. — Да-да, Зип, я тоже рад тебя видеть, — ухмыльнулся Оливер, не дав ей договорить. Она медленно откинула с лица пряди волос. Взгляд — оценивающий, пустой, с легким проблеском чего-то опасного. — Ну-ну… — Голос ленивый, почти безразличный, но в этой бесцветности скользило что-то липкое. — Я тебе это ещё припомню. Уголки её губ приподнялись в неестественной улыбке — словно кто-то пытался научить манекен изображать эмоции, но дал ему неправильные инструкции. Оливер коротко рассмеялся. — Готова немного развлечься? — Зип сняла наушники, её голос вплёлся в воздух, будто незримая тень, проползающая сквозь трещины реальности. — Как же без этого? — Оливер ухмыльнулся, в его глазах вспыхнуло что-то живое — но слишком искажённое, чтобы назваться радостью. — Ты не видела Эдварда? — голос Оливера звучит лениво, но в нем проскальзывает напряжение. Зип хмыкает, скользя по нему равнодушным взглядом. — С чего бы мне его видеть? — голос отдает насмешкой, но в тоне слышится легкое раздражение. Оливер не отводит глаз. В этой игре взглядов важно не моргнуть первым. Уголки губ расползаются в ехидной улыбке. — Ну, ты ведь 'должна' знать, — слова тянутся, как капли чернил, впитывающиеся в бумагу. Зип морщится. — Что ты имеешь в виду? — голос звучит резко, но неуверенно. Тонкая пауза зависает между ними. Оливер медленно склоняет голову набок, будто смакуя момент. — Вы же… встреч… Ему не дают договорить. Что-то мягкое и неожиданно теплое врезается в губы, заставляя его отшатнуться. В следующую секунду Зип дергает руку обратно, сжимая её в кулак, будто боясь, что предмет её предательства откажется подчиняться. — Н-нет! Это не так! — в голосе проскальзывает паника. Но глаза выдают больше, чем слова. Оливер замечает, как румянец расползается по её белой коже, выдавая её даже в этом призрачном свете. — «Интересно. Очень интересно.» — Он медленно облизывает губы, будто пробуя на вкус её отчаяние. Зип шипит что-то непереводимое. Оливер неторопливо вытаскивает изо рта что-то мягкое, скептически оглядывает находку, затем с преувеличенной небрежностью швыряет её в сторону. — Ты 'очень' убедительна, — тянет он, не скрывая довольного выражения. — Не беспокойся, никто не узнает. — Голос звучит нарочито успокаивающе, но в глазах пляшет затаенное веселье. — К тому же, я уже всё видел. Он наклоняется ближе, почти доверительно шепчет: — Вы ведь целовались, верно? Мир вокруг будто на мгновение останавливается. Зип резко отшатывается, будто от ожога. Щёки, еще секунду назад мертвенно-бледные, наливаются багрянцем. В глазах — смесь паники, злости и чего-то еще, неясного, но опасного. — В-видел? — голос дрожит, но не срывается. — Когда? Оливер довольно прищуривается, скрещивает руки на груди и ухмыляется. — Ага. Значит, правда. Еще одно доказательство, — щелчок языка, и пальцы складываются в беззаботный жест пистолета. Зип впивается в него взглядом. Черные когти сжимаются, цепляются за ткань её белой туники. Дыхание сбивается. В следующую секунду она делает шаг вперед, рука уже занесена для удара. Но её резко останавливают. Чужие пальцы сжимаются на её запястье, удерживая в мертвой хватке. — Так, что тут происходит? — Голос Эдварда раздаётся за спиной, и напряжение, зависшее в воздухе, на мгновение рассыпается. Он держит руку Зип, не позволяя продолжить. В очках отражается тусклый свет лампы, а взгляд, скользнув по сцене, приподнимает бровь. — Зип, зачем ты пытаешься ударить Оливку? Она вздрагивает, как застигнутый на месте преступления преступник, и моментально указывает пальцем в сторону беловолосого парня. — Д-да он… Оливер картинно вздыхает и пожимает плечами: — Просто небольшая психологическая манипуляция. Чуть-чуть давления, капелька провокации, и вот, Зип сама признаётся в ваших отношениях. — А что, проблемы? — Эдвард чуть наклоняет голову, разглядывая его с явным подозрением. Потом медленно отодвигает Зип за плечи, словно перед ним не друг, а потенциальный сумасшедший. — Ты серьёзно? — В голосе нет злости, только недоверие, сдобренное лёгким оттенком усталости. — «Ну вот, ещё один. Почему все реагируют так, будто я только что сознался в серийных убийствах?» — Оливер делает шаг вперёд, разводит руками, словно пытаясь обернуть всё в шутку. — Да ладно, ребята! Просто стало обидно, что скрывали. Вы ведь постоянно гуляете вместе, держитесь за руки, обнимаетесь… Ну, раз так, я решил узнать всё своими методами. Зип напрягается. Эдвард замирает. — Т-ты нас видел? — Голос Эдварда звучит слишком тихо. Зип медленно переводит взгляд на Оливера, будто тот внезапно превратился в чудовище. — Мы же специально смотрели, чтобы никого не было… И гуляли не так уж часто... — Если вам казалось, что рядом никого нет, вынужден разочаровать, — тянет с нарочитой ленцой. — И если ты считаешь «раз в два дня» нечастым, ну что ж… пусть будет так. Эдвард, ещё не полностью отошедший от шока, моргает, скользит взглядом по лицу друга, будто пытаясь определить, насколько тот серьёзен. — Он даже периоды знает… — выдыхает, чуть качая головой. — Разумеется, знаю, — Оливер пожимает плечами, словно обсуждает нечто само собой разумеющееся. — И кстати, Эдвард, сколько раз просил — не называй меня Оливкой. Может, тебе это кажется смешным, но меня совершенно не радует. Ладно там ученики школы, эти отбросы общества ни на что не годны, плевать. Но ты-то мог бы проявить уважение, всё-таки друг. Голос звучит ровно, но в жестах появляется демонстративная обида — руки резко скрещиваются на груди, улыбка сползает, взгляд становится изучающим. — Ой, да ладно тебе, дружеский прикол, — отмахивается Эдвард, похлопывая его по плечу. Разворачивается к Зип — та застыла, будто сознание зависло в попытке переварить услышанное. — Ладно тебе, — голос звучит мягче, почти успокаивающе. — Он всё равно бы догадался. Оливер ведь не дурак. Лучше пойдём в школу, а то опоздаем. Девушка медленно моргает, тяжело выдыхает. — Д-да, наверное, ты прав… Глаза закрываются, плечи расслабляются — она уже готова утонуть в объятиях Эдварда, но резкий голос Оливера прерывает момент: — Эй, только не при мне, ладно? Вы ещё начнёте держаться за руки, и мне придётся вызывать экзорциста. Зип поднимает на него взгляд, губы дёргаются. В глазах всё ещё напряжение, но теперь там и тень знакомой насмешки. — Как же ты жалок. — А как же, — парирует он. — Кем бы я был без этой своей жалкости? — Эдвард закатывает глаза, но уголки губ всё же чуть дрогнули. Тень неловкости остаётся, но атмосфера постепенно возвращается в привычное русло. Оливер закатывает глаза и демонстративно кивает на свою руку, место которой теперь занимает карандаш. — Пойдёмте быстрее, не планировал лишаться головы, — тянет с деланым равнодушием. Эдвард хмыкает, словно только сейчас вспомнил о времени, тянет Зип за руку и направляется к уже отошедшему от них Оливеру. Взгляд скользит за ними, задерживается на сцепленных пальцах. Мысли идут вразнос, сталкиваются, формируют неуютную тень где-то в груди. — «Опять за руки… Но правда ли всё дело в страхе опоздать? Или спешка вызвана другим? Может, дело в ответе Алисы?» Лёгкий укол раздражения — и неясное беспокойство, которому сложно подобрать форму. Внутренний голос насмешливо ухмыляется, задавая вопросы, на которые нет желания искать ответы. — «Что заставляет помогать ей? Что мной движет?» Зип кидает короткий взгляд на часы, Эдвард машинально поправляет очки. Оливер снова замечает их сцепленные пальцы. — За руки прекратите держаться, — бросает он, кривовато усмехаясь. — Вся школа ваш роман раскроет. Девушка вздрагивает, будто только сейчас осознаёт, что их пальцы всё ещё переплетены. — А, да, точно… — бормочет она, нехотя выпуская руку Эдварда. Тот не говорит ничего, но по лёгкому движению пальцев понятно, что разжимать хватку тоже не хотелось. Оливер отворачивается, делая вид, что ничего не замечает. Подходя к школе, Оливер замедляет шаг, позволяя взгляду скользнуть вверх по фасаду здания. Высокие окна, массивные колонны, строгие линии архитектуры — всё это кажется незыблемым, как будто само время здесь замерло. В груди странное ощущение: словно не пару месяцев он отсутствовал, а несколько лет. — Эй, чего застыл, дурень? — ворчит Эдвард, приподняв бровь за тёмной оправой очков. — Сам нас торопил, а теперь стоишь, как статуя. — Да ладно тебе, он тут давно не был. Пусть посмотрит, ностальгия там, всё такое, — фыркает Зип и без предупреждения шлёпает Эдварда по плечу. Тот вздрагивает и бросает на неё возмущённый взгляд: — Ай! А бить-то зачем? Это вообще-то больно! — Ну и потерпишь, — невозмутимо отзывается она, складывая руки на груди. Её аллигаторовый хвост покачивается из стороны в сторону, словно выражая лёгкую скуку. Эдвард закатывает глаза и уже открывает рот для колкости, но вовремя замечает, как Зип прищуривается и делает шаг вперёд, явно намереваясь двинуть ему посерьёзнее. — Оливер, спасай! — в панике шепчет он и тут же прячется за спиной друга, чуть не сбивая его с ног. Оливер тяжело выдыхает. Внутри растёт знакомое чувство — смесь усталости, привычного раздражения и лёгкого, почти забытого тепла. — Ведёте себя, как малые дети, — протягивает он, наблюдая за их беготнёй. — Ладно, раз уж так рветесь внутрь, пошли. — И, не дожидаясь ответа, первым переступает порог школы. Оливер неспешно бредёт по коридору, растягивая момент. Полосы света, пробивающиеся сквозь пыльные окна, чертят на полу длинные тени. Воздух застоялся, пахнет бумагой, старым деревом и чем-то сладковатым — видимо, кто-то опять принёс в класс контрабандные леденцы. Посещение Алисы он планирует на середину урока, когда в коридоре почти никого не будет. Меньше свидетелей — меньше ненужных вопросов. — Где же эти голубки шляются? — бормочет он, лениво проведя когтем по дверце своего шкафчика. Щелчок замка, скрип петель — внутри, среди привычного хаоса из тетрадей, карандашей и забытых с прошлого семестра чеков, его взгляд выхватывает нечто новое. На самом верху стопки бумаги лежит большое сердце, вырезанное из ярко-алой бумаги. Броский, почти вызывающий цвет. Оливер приподнимает его за угол и переворачивает. — Райли, — губы трогает усмешка. — О, будет чем развлечься. Её записки всегда такие… вдохновляющие. Прислонившись к шкафчику, Оливер разглядывает послание, размышляя, как преподнести этот маленький спектакль друзьям. Возможно, зачитать вслух с торжественным видом? Или сделать из него сюрприз для самой Райли? В любом случае, сегодняшний день обещает стать интереснее. С последней ленивой мыслью он отрывается от шкафчика и отправляется на поиски развлечений. Оливер плетётся по коридору, лениво скользя взглядом по пустым стенам. Холодный свет ламп делает всё вокруг невыразительным, но внутри кипит привычное ожидание — кого бы поддеть, над кем бы позабавиться. Впереди, у автомата с напитками, замирает пара фигур: Энгель и Клер, увлечённые разговором настолько, что даже не замечают его приближения. Чуть приблизившись, он ловит обрывки их слов. — А ты слышал? Кто-то ночью в школу пробрался, — оживлённо говорит Клер, понижая голос, будто обсуждает заговор мирового масштаба. — Конечно. Вся школа только об этом и говорит, — без особого интереса отзывается Энгель. «Похоже, мой ночной поход не остался незамеченным. Ну, ничего, пусть гадают», — мысленно усмехается Оливер. Эта мысль могла бы его позабавить сильнее, но сейчас есть задача поважнее — развеять скуку. Двигаясь бесшумно, он ждёт удобного момента, а затем ловко толкает Энгеля прямо на Клер. Раздаётся короткий вскрик, смешанный с глухим звуком столкновения, и оба валятся на пол, в полной растерянности. Оливер достаёт телефон и с довольной улыбкой запечатлевает сцену. Лицо Энгеля — смесь удивления и лёгкого смущения, а Клер, придавленная его весом, явно готова кого-то убить. — Я вам не помешал? — растягивая каждое слово, с невинной улыбкой интересуется он. — А... э... Оливер? — Энгель медленно поднимает голову, взгляд его бегает, щёки окрашиваются лёгким румянцем. — Слезь с меня, недоразумение, — процедила сквозь зубы Клер, пытаясь выбраться из-под него. — А? О-о, да, конечно! — торопливо отвечает Энгель, вскакивая на ноги, словно его ужалили. Оливер лишь хихикает, отступая назад. Руки за спиной, походка непринуждённая, голос — полный самодовольства: — Ладно, видимо, всё же помешал. Буду знать, когда не стоит вас отвлекать… Оставляя за спиной возмущённое сопение Клер и сбитого с толку Энгеля, он исчезает за углом, наслаждаясь работой собственного мастерства. Звонок. Глухой металлический сигнал режет воздух, как нож тупым лезвием — не больно, но раздражающе до дрожи. Класс реагирует лениво: кто-то шарит по столу в поисках ручки, кто-то вяло поправляет воротник, пряча зевок. Всё предсказуемо. Всё — как всегда. Дверь скрипит, пропуская фигуру, которую трудно не заметить. Белые волосы, стянутые в длинный, упрямый хвост, качаются при каждом шаге, будто нарочно бросают вызов тишине. Чёрные рожки на голове — нечто среднее между насмешкой и заявкой на неприятности. На чёлке красуется криво нарисованное «А+», словно оценка, выданная самому себе, наперекор системе. Оливер входит, не удостаивая никого даже полуприветствия. Знакомое движение — швыряет себя на стул возле окна, как будто это не парту занимает, а объявляет территорию. Протез в виде карандаша лениво простукивает ритм — безмятежно и насмешливо. Шум раздражает, но не настолько, чтобы кто-то осмелился сделать замечание. Он это знает. Потому и делает. Мисс Циркуль раздаёт тесты. Пальцы учительницы слегка дрожат, когда она приближается к его парте — то ли от нервов, то ли от возраста. Бумага ложится перед ним. Он не благодарит, даже не смотрит в её сторону. Взгляд скользит по вопросам — скука. Всё это он уже видел: клише, цифры, предсказуемость. Лёгкая усмешка появляется на губах. Пишет быстро, небрежно, будто не отвечает, а издевается над самой идеей контроля. Буквы ложатся криво, линии — дерзко. Он словно рисует, а не пишет. Ждёт. Не из страха быть замеченным, а из лени нарушать привычный распорядок. Всё должно выглядеть… скучно. Обыденно. Без причины. Он не торопится. Время само к нему приходит. Лист кладёт на стол мисс Циркуль с лёгким хрустом — бумага слегка помята. Смотрит на неё с видом лениво заинтересованного зверя, которому предложили не ту игрушку. — Можно выйти? Пока не уснул от вашей интеллектуальной пытки. — Голос звучит вкрадчиво, с ноткой театрального разочарования. Учительница не поднимает взгляда, отвечает, будто читает с заранее заученной карточки: — Если сделал — иди. Он уходит, не прощаясь. Слишком предсказуемо, чтобы быть грубостью. Дверь за спиной тихо закрывается.Тело двигается по инерции, мысли плывут свободно. Звенит в голове: — Сколько можно повторять одну и ту же сцену? Те же лица, те же взгляды, тот же тест. И каждый из них — персонаж, который даже не понимает, что участвует в чужом спектакле. Он — режиссёр. Или, по крайней мере, так удобно думать. На губах — улыбка, усталая и насмешливая. Рутина — не повод для отчаяния. Это удобная ширма. Под ней можно прятать всё, что угодно. Даже нож. Коридор — выстланный бледным, холодным кафелем — звенит тишиной. Шаги раздаются гулко, будто кто-то стучит костяшками по черепу. Свет от потолочных ламп дробится на плитке, отражаясь мёртвыми бликами. — «Ответила ли? Или просто решила исчезнуть из поля зрения, как все остальные?» Подходя к знакомой двери, взгляд замечает чужеродное пятно — свернутый листок на полу. Бумага лежит точно по центру, будто кто-то нарочно вымерял место. Кафель под ней чуть влажный, отражает белёсый свет, словно предупреждение. Губы Оливера чуть искривляются. — Подарочек? Какая щедрость... Он поднимает свёрток, бумага прохладная, хрупкая. Разворачивает. Читает. Глаза на секунду замирают. «Хорошо, я могу поговорить с тобой. Но если ничего из этого не выйдет, тебе не жить :) Жду на набережной. Два часа ночи.» Смайлик на конце строчки — как ржавый крюк, воткнутый в улыбку. — Как мило… Угроза с ароматом подростковой драмы. Хотя… — он хмыкает, взгляд темнеет — …возможно, она знает больше, чем говорит. Мысленно обводит строчку. Слова будто пульсируют, прилипают к разуму, мешают думать. В груди тянет. Не тревога — азарт. Поворачивается. Протезом царапает по стене, оставляя почти незаметную борозду. Выходит из здания, минуя пустые аудитории. Небо снаружи затянуто, ветер хлёсткий, но голова горячая — от мысли, что эта ночь может стать последней. Или самой интересной. Сегодня нужно лечь пораньше. Завтра он, возможно, не встанет вовсе.