Кто ты теперь?

Улицы всё ещё спят, будто затаили дыхание после долгого сна. Гнетущая тишина рассвета растекается по пустой набережной, сливаясь с тусклым светом фонарей, не успевших потухнуть. Шаги Оливера звучат как удары по стеклу — громкие, резкие, не к месту. Каждый — словно попытка напомнить самому себе, что он ещё существует. Он вышел намного раньше, чем обычно. После вчерашней ночи сидеть в квартире стало невыносимо — стены давили, воздух казался прокисшим. Словно сама комната пыталась говорить с ним — шептала, судила, жалела. От этого становилось только хуже. Закинув через плечо старый рюкзак с болтающимся ремнём, он теперь тащит его словно чемодан с ненужными вещами — не столько в школу, сколько от себя. Хотя какая к чёрту школа? До начала уроков ещё три часа, и ни один нормальный человек не пошёл бы туда в такую рань. Но нормальность — давно не про него. Холодный ветер играет концами его длинного белого хвоста, щекочет лоб. Небольшие чёрные рожки на голове контрастируют с бледной кожей, словно физическое напоминание о том, что внутри — нечто чуждое. Рубашка, белые полосы на рукавах, аккуратные шорты и чёрная повязка на руке создают образ нарочито правильного ученика, но протез в виде карандаша на месте левой руки вносит в эту картину странное, пугающее и почти фарсовое несовершенство. — Ну давай, набережная, удиви, — бросает он в пустоту, усмехаясь. — Или ты, как и все, только молчать умеешь? В голосе — язвительность, но внутри зреет другое. Тонкое, колющее беспокойство, которое не уходит уже несколько недель. И чем громче шаги, тем отчётливее слышно, как оно скребётся внутри, царапает изнутри, не даёт отдышаться. Всё кажется выцветшим — даже утро. Он идёт медленно, нарочито лениво, будто растягивая наказание. Как будто надеется, что если двигаться достаточно долго — можно не приходить никуда. Идти становится тяжелее — не из-за усталости, а потому что что-то в воздухе меняется. Как будто утро решило перестать прятаться за серыми облаками и тихо напомнить: ты здесь не один. — Вот идиот… Вчера на эмоциях пообещал — теперь выкручивайся. Как вообще искать этого... Скелла, или кто он там? Оливер едва успевает обернуться, как чья-то рука резко хватается за его плечо. Тело рефлекторно отшатывается, пятки срываются с мостовой. Ветер взвизгивает, словно предупреждая, но поздно — равновесие почти потеряно. Он едва удерживается, едва не падает, и уже собирается заехать кулаком в челюсть тому, кто посмел — но останавливается. Перед ним — Эдвард. Вечный хаос в его белых, будто выдранных ветром, волосах. Очки в чёрной оправе сверкнули холодным отблеском. Хвост нетерпеливо дёрнулся, когти царапнули воздух, как будто ждали приказа. Оливер медленно опускает руку, но напряжение остаётся — висит между ними, как ржавый нож. — Какого чёрта ты творишь? — голос хриплый, колючий. — Почему здесь? Не рано ли для прогулок? — Это я у тебя хотел спросить, засоня, — Эдвард скалится, но в его глазах — не шутка. — А теперь к делу. Кто она? — Кто?.. — почти не звучит как вопрос. В животе будто что-то падает. — Набережная, ночь, девушка. Не прикидывайся идиотом. Сердце забивается в рёбра. Быстрее. Громче. Но снаружи — всё тот же сарказм:— Не понимаю, о чём ты. — Да брось. Её не узнал, но тебя... С такими рожками трудно ошибиться. — Это тебя не касается, — сухо. Без интонаций. Без выражения. — Посмотрите-ка, кажется, кто-то… Оливер не даёт договорить. Дергается вперёд — резкий, злой рывок. Протез–карандаш взлетает в воздух, и в эту секунду исчезает всё: и рассвет, и холод, и остатки здравого смысла. Только удар. Он целится не в воздух — в лицо. В провокацию. В страх, который пытается спрятать. Эдвард отскакивает. В последний миг. Иначе кости, скорее всего, хрустнули бы, как тот камень, в который врезается Оливер. Глухой треск. Пыль. Осколки. Каменная плита разлетается в стороны, оставляя вмятину. На пару секунд возникла полная тишина. Оливер не смотрит на него. Рука опущена. Плечи дрожат не от холода. В глазах — не ярость. Не страх. Что-то среднее. Тонкое. Опасное. И всё еще — слишком живое. Ветер слегка гудит в провалах разбитой каменной плиты, словно жалуется на внезапный надлом. Воздух тянет сыростью, какой-то обидой — будто сама набережная стала свидетелем того, что не предназначалось для чужих глаз. Эдвард делает шаг назад. Не из страха. Скорее — из инстинкта: рядом с Оливером сейчас небезопасно. Рядом с ним сейчас никто не должен быть. — Т-ты чего творишь, идиот? — пытается вернуть голос, срываясь на высокую ноту. Смех, язва, храбрость — всё куда-то исчезло. Только испуг, скрытый за грубостью. Оливер поднимает глаза. Медленно. Как будто этот взгляд сам по себе — оружие. Он всё ещё тяжело дышит. Лицо будто застывает в гримасе недоверия и усталости, но голос, когда наконец звучит, уже выстроен до миллиметра: — Я же сказал. Тебя. Это. Не. Касается. Каждое слово — гвоздь. Он вбивает их в пространство между ними, как в крышку чего-то важного, спрятанного. Каждая пауза — не для эффекта. Для контроля. Чтобы не соскользнуть в истерику. Чтобы не закричать. Эдвард хочет было хмыкнуть, разрядить обстановку. Привычка. Рефлекс. Но, кажется, впервые не решается. Всё же делает шаг — осторожно, без бравады, как будто забыл, как нужно вести себя с тем, кто стоял с краю слишком долго. — Да ладно тебе, я просто спросил... Он не успевает закончить. Оливер выставляет руку. Остриё протеза смотрит прямо в грудь Эдварда. Выдержанный жест. Без суеты. Почти вяло. Но острота лезвия говорит сама за себя. — Не лезь не в своё дело. Если не хочешь, чтобы я раскроил тебе череп. В уголках губ проступает то, что даже улыбкой назвать трудно — больше похоже на трещину. Зловещая, вывернутая эмоция, в которой нет ни тепла, ни игры. Только холод. Только пустота. Эдвард замирает. Не боится. Просто не знает, что ответить. Он всегда говорил, что у Оливера чердак поехал. Сейчас — впервые — это звучит не как шутка. А Оливер поворачивается. Молча. Будто даже не видит больше никого вокруг. Каждый шаг — сухой удар каблуков по камню. Не оставляя смысла, не оставляя целей. Просто уходит. В пустоту. В туман, что медленно сползает с воды, накрывая набережную, как саван. Ветер вновь поднимается, срываясь с крыш, хлопая в ржавые перила и качая фонари. Всё вокруг будто становится тусклее, туже, дальше. Оливер растворяется в этом утре, которое так и не стало светлым. Эдвард остаётся стоять. Один. Растерянный. Он впервые понимает — возможно, друг, которого он знал, где-то по пути потерялся. И этот, что ушёл сейчас, — уже кто-то другой. Или даже не человек вовсе.