Поиски ответов

Утро выдалось блеклым. Тусклое солнце лениво пробивается сквозь слоистые облака, окрашивая мир в бледные, вымытые тона. Влажный асфальт блестит, будто недавно его кто-то отскоблил от ночной темноты. Капли с крыш падают на землю с ритмичным, почти нарочито спокойным звуком — раздражающе неуместным на фоне его мыслей. Воздух сырой, будто застрял между ночью и днем, а небо давит тяжестью, которую не разогнать ни теплом, ни светом. Где-то щебечет птица, и даже этот звук кажется издевкой. Оливер стоит в тени облупленного здания, в плечах — зажатая злость, в горле — привкус металла. Протез в виде карандаша царапает бедро, и каждый шаг будто скребком по нервам. — Ну и кретин, — рычит он сквозь зубы, не столько про другого, сколько про себя. — Залез куда не просят, герой хренов... Сидел бы дома, грел чайник, рассказывал байки коту... но нет. Сначала он, потом я. Отличный дуэт, только концовка — с побоями и протоколом. Пальцы правой руки подрагивают. Сарказм звучит глухо. Слишком много злости, чтобы было по-настоящему смешно. Сквозь упреки — тонкая нить вины. Её не перешутить. — Я конечно, тоже хорош. Сдерживаться? Не, не слышал. Иди, сорвись, покажи, кто тут монстр. Потом сразу — колония, медаль за агрессию, всё как положено. Губы дергаются в ухмылке. Но внутри — рваная, сырая пустота. — После того, что сотворил... можно уже не считать человеком, да? — усмешка вырывается механически. — Камень одним ударом не раскрошишь — если только не сорвешься до самого дна. Он отводит взгляд, будто что-то или кто-то его осуждает. — И что теперь, гений саморазрушения? — хмыкает. — Пошел на дно, теперь ищи спасательный круг? Ответа нет. Потом — едва уловимо, сквозь легкий утренний ветер слышится Голос. Слишком неуместный, чтобы быть частью реальности. — Ищи там же. Он не доносится — нарастает, как внутреннее эхо. Одновременно из-под ног и сверху, с самого края света. Словно Луна не исчезла, а просто спряталась. Оливер вздрагивает. Голова резко поворачивается влево, взгляд — настороженный, почти дикий. — Кто это? — шепчет. Улица пуста. Ни души. Только свет рассвета ползёт по стенам. Только одиночество. “Ищи там же.” Фраза не исчезает. Она словно отпечатывается в воздухе — в дымке дыхания, в легком колебании ветра. Раз за разом возвращается эхом, с каждым повторением будто тяжелее. Не голос — направление. Намёк. Ловушка? Оливер замирает. Ноги будто прилипли к мокрому асфальту, а взгляд застыл в трещине на стене. Моргнуть страшно. Как будто движение нарушит что-то важное. Равновесие? — У меня что, уже крыша съехала окончательно?.. — почти смеётся, глядя в трещину на стене, будто оттуда и раздалось. Но в этом смехе — не веселье. Там страх. Раздражение. И что-то ещё. Что, если не бред? Но голос не повторяется. Лишь тишина, наполненная собой. Он медленно делает шаг назад, затем вперед — словно проверяет: всё ли ещё принадлежит реальности. Холод под кожей подсказывает — принадлежит. К сожалению. Нахмурившись, вглядывается в мутное небо. Сквозь плотные облака солнце размытым пятном ползёт вверх, будто извиняется за своё опоздание. Вокруг — ничего. Ни звука, кроме дыхания, и собственного сердцебиения, сбившегося с ритма. В голове — мысли, спутанные, как провода в ящике без крышки. — «Где — там же?» — Фраза бьётся о череп, как птица, мечущаяся в клетке. — «Там, где я уже искал? Архив?» — память подбрасывает образы: пыльные стеллажи, пожелтевшие страницы, скрип дверей. Школьный архив? Пусто. Пустота в каждом файле, как и в попытках понять, кто он сам. Брови Оливера сдвигаются. Под ссадиной на щеке тянет кожу — вчерашнее напоминание о "геройстве". — «Какой к чёрту школьный архив, если его, возможно, давно сдали в тюрьму? Или... архив, архив...» Слово разрастается, как плесень. И чем больше думает, тем яснее всплывает нужное: — “Следственный. Конечно. Если где и искать правду — так там. В делах, допросах, протоколах. Или хотя бы следах от них.” Вдох — сквозь зубы, резкий, как резаное стекло. — Крыша уехала, а я — следом, — бормочет он, прищурившись в сторону школьного здания, чьи окна поблёскивают пустыми взглядами. — Только вот впервые за долгое время это вроде как даже помогает... Кривится в усмешке. Неуверенной, но искренней. В этом есть что-то пугающее — осознавать, что срыв стал путеводной нитью. Что безумие, быть может, — не болезнь, а подсказка. Он медленно разворачивается, выпрямляется, встряхивает плечи — движение, будто пытается сбросить с них чью-то тень. И направляется в сторону школы. Каждый шаг — с натяжением, будто по льду. Карандаш-протез постукивает по бедру. Холод сквозит сквозь тонкую ткань шорт. А внутри — всё громче: не голос, нет. Предчувствие. Как миг до грозы, когда воздух звенит, а небо будто смотрит в спину. — Ну что, архивариус убогий, посмотрим, что там найдется, — бурчит он, откидывая мокрую прядь с лица. Школа ещё далеко, но с каждой минутой приближается не здание — ожидание. Ответ. Или то, что от него останется. *** Школьный двор шумит как улей — гудит от голосов, хлопающих дверей и отзвуков смеха, разбивающегося о кирпичные стены. Тёплое дневное солнце скользит по асфальту, делая обстановку почти уютной. После недавней тревоги возвращение сюда воспринимается как передышка. Лёгкость, пусть и хрупкая, возвращается в походке Оливера. Он плетётся по коридору, будто несёт на спине невидимый рюкзак с камнями. Белые волосы в тугом хвосте рассыпаются по плечам, чёлка слегка закрывает взгляд — острый, уставший, и в то же время насмешливый. Внутри всё зудит от неясной тревоги, как будто сам воздух слишком чистый после того, что произошло. — «Надо попасть в архив. Школу скоро закроют, а я до сих пор с пустыми руками. Алисе нужен хоть какой-то старт… хоть крошка. Но с чего начать? Что вообще она от меня ждёт — героизма или здравого смысла?» Протез-карандаш на месте левой руки постукивает по бедру в нервном ритме. Пальцы правой вцепляются в повязку. Мысль назойливо вертится: — «Может, подтянуть Эдварда и Зип? Хоть в роли мебели, но будут. Хотя… после утренней сцены... Велик шанс, что пошлют.» Он выдыхает, морщит нос. — Да и к чёрту, — бормочет, стараясь звучать бодро. — Вдруг повезёт. Он разворачивается и направляется в сторону скамейки, где на солнышке развалился Эдвард — вальяжный, с ухмылкой, будто сам себе компания. Тот замечает приближение. В глазах у него мелькает ирония, но взгляд всё ещё насторожен. Голос звучит с нарочитой весёлостью: — Опа, смотрите-ка, психованный воскрес. Оливер поднимает бровь. Сдерживает привычное желание уколоть в ответ. На этот раз нужно иначе. Хочется иначе. Но привычка — крепче намерения. — Помолчи, а? Я тут вообще-то извиниться пришёл. Типа… я мудак, и всё такое. Эдвард приподнимается на локтях, словно не поверил в то, что услышал. Щурится. — Ты? Извиниться? Подожди, дай щеку ущипну — вдруг сон. Оливер криво усмехается, отводит взгляд к растрескавшейся плитке. — Первый раз — он всегда самый противный. Ну… что скажешь? Мир? Пауза тянется чуть дольше, чем нужно. Слишком ощутимо. Но Эдвард наконец встаёт, закатывая глаза, будто делает великое одолжение: — Ладно. Так уж и быть. Только без приступов, ладно? А то я в следующий раз твой карандаш в розетку засуну. Оливер хмыкает. — Тогда, может, хоть мысль появится. А то у некоторых головы — просто черепа, заполненные... самоуверенностью. Эдвард фыркает, но в голосе больше веселья, чем злости. Неловкость между ними висит в воздухе, как невидимая пыльца. Никто не знает, как именно её стряхнуть, но оба делают вид, будто её нет. Школьная суета вокруг помогает — шум отвлекает, подростковая лёгкость постепенно размывает утреннюю тяжесть. Школьная суета постепенно замирает, словно уступая место чему-то более личному, почти интимному — как дыхание, когда затаиваешь его перед прыжком. Оливер и Эдвард ещё стоят у скамейки, не зная, куда себя деть после странного примирения. Слова иссякли, но тишина между ними уже не такая колючая. Из-за угла доносится щелчок каблуков и пронзительный голос, слишком бодрый для этого времени дня: — Привет, мальчики. О чём болтаете? — Зип появляется неожиданно, как всегда, будто материализуется из самой наглости. Она одета не по погоде — в бежевый свитер с белыми и коричневыми полосами и тёмную юбку, которая при каждом шаге едва заметно колышется. Чёрные туфли громко отбивают шаг, как будто подчёркивая её прибытие. Оливер медленно поворачивает голову, выдыхая так, будто увидел третью мировую, а не одноклассницу. — Уж замуж не в терпёж? — хмыкает он, склонив голову набок, голос ядовит, но взгляд цепляется за её одежду с неподдельным интересом. — Ой, да иди ты, — парирует Зип, закатывая глаза. — Платье стирала. Не в грязи ж ходить, как некоторые. — А-а-а... Ну понятно, — протягивает он с театральным разочарованием. — А я уже подумывал, что бы вам на свадьбу подарить... Может, гробик с подогревом? Эдвард фыркает, откидываясь спиной на спинку скамейки. — Лично я бы взял один на пробу. Проверил бы, как работает. — Только если ты сам туда первым ляжешь, — Зип щёлкает когтем по зубу, ухмыляясь с каким-то детским злорадством. Несколько секунд — ни то смех, ни то напряжение, ни то притворное безразличие. В воздухе всё ещё витает утреннее беспокойство, но оно уже не доминирует — уступает место привычной, почти домашней иронии, к которой эти трое давно привыкли. Эдвард потягивается, как кот, которому скучно, и с хрустом тянет спину, заложив руки за голову. — Ну что, прогуляемся? Предлагаю библиотеку. Вдруг там осталась пара душ, которых можно морально расчленить. — Я только за, — одновременно кивают Оливер и Зип. Хулиганы в унисон. Почти хор. Школьные коридоры в этот час становятся длинными, как тени. Свет в окнах бледнеет, будто школа замирает в полудрёме. По линолеуму щёлкают каблуки, стучат подошвы, скользит звук когтей. Всё звучит громче, чем обычно — как в фильме, когда звук подчёркивает тревогу. Но сейчас — не страх, а ожидание. Что-то должно случиться. Что-то давно назревает. Они входят в библиотеку. И тут же останавливаются. Пусто. Ни шагов, ни шороха страниц. Ни шёпота, ни раздражённых вздохов преподавателя. Только книжные шкафы, тени от окон и запах пыли с древесной горечью. — Блин... — Эдвард смотрит по сторонам, опуская руки. — А я так надеялся протестировать дрон на живой цели. Библиотекарь бы идеально подошёл. — Молчать, салага, — бросает Оливер, не оборачиваясь. — Ещё не всё потеряно. Может, все прячутся на нижнем этаже. Или уже сбежали, учуяв твой аромат. Он разворачивается и, не дожидаясь ответа, направляется к лестнице. Остальные идут за ним без лишних слов — шаги синхронны, словно это всё уже репетировали. Но внутри у Оливера всё гудит, как пчелиный улей. Мысли жужжат, не складываясь в чёткий план. Сердце бьётся где-то в горле. Он знает: это лишь начало. И что бы он ни задумал — оно выйдет из-под контроля. "Пора. Время действовать. Алиса ждёт. А я... чёрт, почему внутри всё сжимается? Почему кажется, что это не шаг вперёд, а в пропасть?" Он делает шаг. И тут же срывается с верхней ступени. Нога проскальзывает, тело теряет опору. Он летит вниз, кубарем, с грохотом и эхом, разлетающимся по всей лестничной клетке. — Твою ж… — успевает крикнуть, прежде чем исчезнуть из поля зрения. Эдвард переглядывается с Зип. — Ну, — сухо произносит он, — испытание дрона откладывается. Но как минимум, теперь можно будет испытать дефибриллятор. Зип вздыхает. — Если он выживет, я лично запишу это в учебник по выживанию. Раздел "идиоты и самоуверенность". И они, не спеша, начинают спуск. Слишком спокойно для тех, кто только что стал свидетелем потенциальной катастрофы. Но в их мире паника — роскошь, которую давно перестали себе позволять. *** Медпункт встречает затхлым запахом бинтов и какой-то сладкой химии. Свет тусклый, словно лампы тоже хотят поспать. Оливер сидит на краю кушетки — не столько отдохнуть, сколько осознать масштаб катастрофы. Всё тело гудит, будто внутри кто-то включил дрель. Он двигается с осторожностью похоронного маршала. Стены заставлены коробками: «шприцы», «салфетки», «лекарства». Всё подписано с такой заботой, словно кто-то правда верит, что эти штуки помогают. Пробирки на подоконнике пульсируют мутной жидкостью, как будто варят новый способ умереть от чего-то инновационного. — Великолепно, — шепчет он себе под нос. — План: пролететь один пролёт, остаться невредимым. Реальность: лестница — один, Оливер — ноль. Похоже, боль теперь навсегда поселилась у меня в позвоночнике. Организм, кажется, протестует против самой гравитации. И вообще, против всего. Из-за ширмы появляется женщина в белом халате. Волосы собраны, голос — как у актрисы из рекламы сиропа от кашля. На лице — лёгкая усталость и что-то вроде интереса. — О, вы уже очнулись, — произносит, перелистывая справку. Сидит она, закинув ногу на ногу, как будто ведёт допрос, а не осматривает потерпевшего. — В полном расцвете травм, — кивает он, опережая очевидное. — Если чувствуете себя хорошо, собирайтесь и отправляйтесь домой. И всё-таки советую показаться в больнице. Настоящей. — Обязательно. Прямо завтра. Если, конечно, доживу. Слова сквозят иронией, но при попытке встать он едва не издаёт стон, больше похожий на сдавленное «мээ». Плечи напрягаются, в спине щёлкает что-то подозрительное. Медсестра не комментирует, но взгляд говорит: «Ты выглядишь как тряпка и звучишь, как капризная тряпка, да и на вид, ты та ещё тряпка». Она идёт к шкафу, достаёт упаковку таблеток и стакан воды. Протягивает. — Либо глотаешь сам, либо я вколю тебе это в задницу. Выбирай. Сказано спокойно, даже с игривым изгибом губ, но шприц в руке она держит с профессиональной точностью. И почему-то очень уверенно. Он тянет губы в нечто, отдалённо напоминающее ухмылку: — Что ж, как истинный аристократ боли, принимаю дары медицины. Пейте же за моё здоровье. Шприц возвращается на место. Таблетки исчезают в горле быстрее, чем успевает придумать саркастичный тост. Женщина протягивает упаковку с обезболивающим. Одним движением он забирает, кладет в карман и уходит, не оглядываясь, с походкой драматичной жертвы комедийного триллера. Боль постепенно отпускает тело, ботинки цокают по полу, как запятые в плохо написанном сочинении. Всё вокруг кричит: «План пошёл прахом», но он делает вид, будто это и был план — проверить, как быстро падается вниз по лестнице. Ответ: быстро. Эффектно. И максимально тупо. Коридоры школы в это время пугающе тихие. Свет стынет на потолке редкими пятнами — лампы вяло мерцают, будто тоже устали от происходящего. Редкие стенды отбрасывают длинные, вытянутые тени, и кажется, будто за каждой прячется что-то с личной неприязнью к нему. Боль, слегка приглушенная таблетками, никуда не уходит — просто отступает, как актёр в кулисы, чтобы вернуться в следующем акте с антрактом драматической хромоты. Оливер поворачивает не в сторону выхода, а к комнате охраны. Его шаги — осторожные, почти бесшумные, но каждый скрип обуви в пустом коридоре звучит, как выстрел. Архив. Цель вечера. Причина этого лестничного инцидента. Он крадётся, будто мышь в библиотеке — не потому что боится быть съеденной, а потому что знает: если попадётся, объяснять будет долго, неловко и с потерей очков кармы. У двери охраны — тишина. Внутри — темно, пусто. Ни звука, ни следа бдительности. — А вот это уже подозрительно, — шепчет он в воздух. — Или сон века, или срочный перекур в другой реальности. На всякий случай прислушивается — ничего. Ни шагов, ни храпа. Ни угрозы, ни спасения. Значит, путь открыт. Разворачивается и скользит к архиву. Дверь, к его облегчению и тревоге, не заперта. Рука касается ручки — металл холодный, как змея в морозильнике. Момент замирания. Внутри всё сжимается — сердце, лёгкие, даже мысли. — «А вдруг кто-то внутри? Что если я не один такой хитрый?» Страх не уходит, просто становится частью движения. Он вдыхает глубже, чем нужно, и ныряет в темноту. Запах — пыль, старая бумага, и чёткий намёк на то, что сюда никто не заглядывал уже много бессонных недель. Пространство густое, как тушь — свет фонарика в кармане быстро становится необходимостью, а не роскошью. Полки возвышаются над ним, словно судьи. Папки гудят молчанием. Он находит секцию «Ученики» и медленно, почти церемониально, водит пальцем вдоль корешков. — Скелл, Скелл… А вот и ты, мерзавец картонный. Фонарь освещает нужную папку. Он разворачивает её с тем трепетом, с каким археологи открывают древние саркофаги. Внутри — страницы. Записи. Формуляры. Всё аккуратно. Фотографий нет. — «Скелл Хорос. Скука. Где кровь, интрига, заговор, хотя бы адрес родни? Это всего лишь школьный архив. А он — идиот с планом, который течёт, как крыша после урагана.» Страницы перелистываются одна за другой, а разочарование растёт, как грибы после дождя. — Школьный архив, — цедит он сквозь зубы. — Проникновение века, не иначе. Сейчас откроется папка с великими тайнами… и либо всё изменится, либо сон возьмёт верх. Хотя, честно, на что вообще была надежда? Школьный архив — не ЦРУ, досье на учеников здесь вряд ли водятся. Он уже собирается захлопнуть папку, когда за спиной раздаётся щелчок. Дверь. Замер. Пульс — в горле, дыхание — где-то в пятках. Шаги — медленные, тяжёлые, без попытки быть бесшумным. Кто-то вошёл. Фонарик гаснет с резким щелчком, и Оливер, как кот на сковородке, вскарабкивается на нижнюю полку стеллажа. Пыль в носу, спина протестует, но тело замирает в идеальной неподвижности. Тьма сгущается. Лишь чужой голос вгрызается в напряжение: — Здесь кто-нибудь есть? Нервы — натянутая струна. Мысль — одна: не дышать. Не выдать. Не сдохнуть, чихнув. Топот приближается. Кто бы это ни был, он не торопится. Из-под полки виднеются ботинки — старые, замызганные. Стук каблуков отдаётся в голове, как удары сердца. — Мрази… — бормочет незнакомец себе под нос. — Куда они могли её засунуть?.. Полки дрожат от напряжения. Воздух густой, как сироп. И только когда чужие шаги удаляются, а дверь архива мягко захлопывается, мир позволяет Оливеру сделать первый вдох. — «Живой», — думает он. — «Слегка пыльный, с парой тройкой травм, которые будут мучить меня до конца жизни, но живой». Соскальзывает вниз, приземляется на пятки. Сердце всё ещё барабанит в висках, но инстинкты берут вверх — надо выбираться. Сейчас или никогда. Выскальзывает из архива, проскальзывает вдоль стены, словно собственная тень. Коридор за коридором — школа словно затаила дыхание вместе с ним. Поворот. Дверь. Слабый свет Луны пробивается сквозь оконные щели. — Фух... — выдыхает сквозь зубы и в ту же секунду оседает на землю. Боль накрывает с головой — безжалостная, неотложная. Тело сводит, позвоночник ноет, как предатель. Всё, что держалось на адреналине, теперь требует плату. Пальцы судорожно впиваются в траву. Сквозь сжатые зубы прорывается стон — короткий, злой. Рука лезет в карман, достаёт упаковку таблеток и быстро закидывает сразу несколько в рот. Несколько минут — только дыхание и боль. Потом — тишина. Только ветер играет в волосах, вороша растрёпанный хвост. Он встаёт. Медленно, будто поднимается с чужой планеты. Хромая, исчезает в рассвете, с мыслями — тяжёлыми, как свинец. *** — Сынок, мы пошли на выступление к твоей сестре. Не забудь про посуду, — доносится голос с прихожей, уже сквозь звук закрывающейся двери. Оливер откликается лениво, не отрывая взгляда от потолка: — Ага, мам. Щёлк — замок поворачивается. Тишина. Дом будто выдохнул. Можно. Внутри что-то ворочается. Нет, не голод. Интерес. Зуд в затылке — там, где гнездится идея, которую лучше бы выкинуть. Но уже поздно. Он поднимается, переходит в гостиную, бросая взгляд на оставленную обувь, будто проверяя: точно ушли? Никто не вернётся за зонт? За кошелёк? За «ой, забыла»? Никого. Оливер усмехается. — Приятно, когда отец — глава следственного отдела. В доме как минимум одна причина не скучать, — бормочет с ехидной улыбкой и исчезает в кабинете. Кабинет пахнет кофе и табаком, даже если отец давно не курит. Кожаное кресло, строгие книги, столешница, отполированная до подозрительного блеска — всё тут кричит о порядке. Противоположность самому Оливеру. — «Иронично, правда? В этом святилище закона я сейчас устрою маленький домашний хакинг. Папа был бы горд… или уволен.» Вытаскивает из ящика флешку. Маленькая, чёрная, как предчувствие. Вставляет в порт. Экран оживает, приветствует, мигает. Считывание пошло. Пальцы стучат по столу. Тик-так. В голове шумит. Мысли возвращаются, как комары — назойливо, с жужжанием: — «Зачем всё это? Зачем Алиса? Она — убийца. Или нет? Кто она вообще? Почему рядом с ней… легче дышится?» Он ненавидит эти размышления. Они слабость. Они делают его мягким, уязвимым — а мир не любит мягких. — «Ты что, влюблён?» — эта мысль звучит, как пощёчина. Непрошено и громко. Оливер щёлкает мышкой, будто отгоняя наваждение. Загрузка завершена. Вытаскивает флешку, глядит на неё, как на карту к проклятому сокровищу. Возвращается в комнату. Обои с граффити, на стене — старые чертежи, каракули, пара распечаток с записями «дела Алисы». Всё напоминает ему, во что он влез. Или — во что его втянули. Вставляет флешку в свой ноутбук. Звук — как выстрел старта. На экране — бесконечные папки, цифры, имена, даты. — Ну что же, — хрипло усмехается. — Вперёд, к великим открытиям. Или великим проблемам. Чего там больше — ещё увидим. В комнате тихо, слишком. Даже вентилятор ноутбука крутится приглушённо, будто боится нарушить момент. Экран пульсирует холодным светом, освещая лицо Оливера — бледное, сосредоточенное, с тенью чего-то нехорошего в глазах. Наконец — клик. Поисковая строка всплывает на экране. Белая, как больничная простыня. Он вводит первую букву: "С". Сразу высыпается список — чужие жизни, зашифрованные в фамилиях, именах и цифровых ярлыках. Сайро. Сайриса. Син. Сакрилия. И, наконец — Скелл. — Есть. — В уголке губ подрагивает почти незаметная улыбка. Ни радость, ни злорадство. Просто удовлетворение: мозайка начинает складываться. Файл открывается, и на экране разворачивается резюме, небольшое, сухое, как и все полицейские отчеты, но тревожное: ДЕПАРТАМЕНТ ВНУТРЕННЕЙ БЕЗОПАСНОСТИ ОТЧЁТ № 4.3 / КЛАССИФИКАЦИЯ: ОПАСНЫЙ ОБЪЕКТ (ВТОРАЯ КАТЕГОРИЯ) Дата инцидента: 14.06.2021 Дата составления отчёта: 02.05.2024 Составил: Ст. инспектор Р. Смит 1. Общая информация • ИМЯ: Скелл • ФАМИЛИЯ: ██████ [ Засекречено. Требуется второй уровень допуска ] • ОТЧЕСТВО: ███████ [ Засекречено. Требуется второй уровень допуска ] • ПОЛ: Мужской • ВОЗРАСТ НА МОМЕНТ ИНЦИДЕНТА: 16 лет • ТЕКУЩИЙ ВОЗРАСТ: 19 лет • МЕСТО ПРОЖИВАНИЯ: ████ ██████████, █████ ██████████ █████, ██████ ██████ ██████, ███████ ██ ██. [ Засекречено. Требуется второй уровень допуска ] • ГРАЖДАНСТВО: США • СТАТУС: Освобождён из-под стражи по решению комиссии, 2024 год. Состоит на учёте. • ПРИЧИНА ЗАСЕКРЕЧИВАНИЯ: Данные о лице, к которому субъект Скелл проявлял устойчивую фиксацию, засекречены в связи с его последующей идентификацией как объект №549A3. Поведение субъекта не имеет установленной связи с аномальной природой объекта, однако публикация сведений ограничена в рамках протокола защиты конфиденциальной информации. 2. Внешность и особенности • РОСТ: 172 см • ТЕЛОСЛОЖЕНИЕ: Худощавое • ЦВЕТ ВОЛОС: Тёмно-каштановый • ЦВЕТ ГЛАЗ: Серо-зелёный • ОСОБЫЕ ПРИМЕТЫ: Отсутствуют • ОДЕЖДА: Предпочитает чёрную и тёмную одежду, избегает ярких цветов. Всегда старается быть незаметным. 3. Психологическая характеристика По заключению судебно-психиатрической комиссии (дело №А-42/СК): • Тип личности: Обсессивно-компульсивное расстройство с параноидальными элементами • Психологическое состояние: Психологически изолирован, эмоционально холоден, склонен к фиксации на одном человеке (ж.), которого воспринимает как объект спасения/защиты. Вера в собственную правоту абсолютна. • Нарциссические проявления: Искажённое восприятие "Я" как силы, имеющей право вершить справедливость. • Поведенческие особенности: Предпочитает наблюдение и психологическое давление. Избегает прямой конфронтации. Действия, как правило, расчётливы. При возникновении угрозы объекту фиксации проявляет резкую агрессию. • Уровень опасности: Повышенный. 4. Инцидент 4.3 (14.06.2021) • КРАТКОЕ ОПИСАНИЕ: Субъект Скелл (16 лет) совершил тяжкое нападение с применением холодного оружия на учащегося образовательного учреждения. Мотив — субъективное убеждение, что потерпевший морально навредил объекту №549A3, к которому Скелл испытывал фиксацию. • ПОДРОБНОСТИ ПРЕСТУПНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ: ████ ████████, ████ ███████ ██████████, █████ ███████████ ████ █████ ████ █████ ███. ████████ ████ ███████, ██████████ █████ ███████████ ████. █████ ████ █████. [ Засекречено.Требуется второй уровень допуска ] • ПОТЕРПЕВШИЙ: Мертв • СУДЕБНОЕ РЕШЕНИЕ: Ограниченная вменяемость. Осуждён по ст. 111 УК США. Помещён в закрытое учреждение для несовершеннолетних. Освобождён досрочно 05.12.2024. 5. Текущий статус: ███████, ██████ ██████. ███████ ██ ██. [ Засекречено. Требуется второй уровень допуска ] • СЕМЬЯ: █████ ███████████ █████████, █████████ ███████ ███. ████████ ██, ███████████ █████████. █████████ ███████ ███, ███████. [ Засекречено.Требуется второй уровень допуска ] • СЕМЕЙНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ: ████ ████████, █████████ █████. [ Засекречено.Требуется второй уровень допуска ] • ТРУДОУСТРОЙСТВО: Официально не работает. Предположительно, периодически подрабатывает в сфере курьерской доставки/технического обслуживания. Избегает взаимодействия с коллективами. • ПОВЕДЕНИЕ: Спокойное, сдержанное. Поддерживает контакт с двумя родственниками. На приёмы является регулярно. • УГРОЗЫ: Высока вероятность повторного эпизода при повторной фиксации, эмоциональной нестабильности или чувстве утраты контроля над ситуацией. 6. Рекомендации Продолжить наблюдение в рамках программы "Сфера". Установить запрет на контакт с объектом фиксации. В случае утраты наблюдения — немедленно активировать протокол «Стекло-9». Осуществлять скрытую периодическую проверку мест пребывания, включая виртуальную активность. • ПРИЛОЖЕНИЯ: • Экспертиза №А-42/СК • Решение суда по делу №11234/21 • Видео и фото с места инцидента [архив]. [ Засекречено.Требуется второй уровень допуска ] • Психологическое заключение – уровень риска: высокий • СОГЛАСОВАНО: Капитан В. Джонсон Оперуполномоченный службы внутреннего контроля ПЕЧАТЬ: [СКР — ДВБ — конфиденциально] Файл закрывается с тихим щелчком. На секунду — полная тишина. Даже вентилятор ноутбука будто замирает, прислушиваясь к напряжённой тишине, расправленной между мыслями. Оливер откидывается в кресле. Медленно. Без удовлетворения. Он смотрит на тёмный экран, где только что мерцала чужая жизнь, заархивированная как связанная с аномалией. Скелл Хорос. Шестнадцать лет — и уже приговор, запаянный в формулировки, которые не оставляют воздуха. Список диагнозов как шрамы. Пальцы медленно стискиваются на краю стола. Карандаш-протез скользит по пластику. Он чувствует, как щекочет кожу надрывная мысль: это было бы смешно, если бы не так больно узнаваемо. — Мы знаем его настоящую фамилию из школьного архива, — бормочет, будто озвучивая уже не для себя. — Хорос. Внешность описана. Но где же он живёт? В голосе звучит привычная насмешка, но она не удерживает разрастающегося внутри беспокойства. Как будто кто-то тянет за ниточку под рёбрами. Алиса… она ведь всё ещё… объект №549A3. Не имя. Не человек. Маркер. Категория. Изучаемый ресурс. За окном дневной свет окрашивает стены в неестественно-бледный оттенок, как у интернатов или моргов. Пахнет пылью, остывшим кофе и чем-то железным — запах напряжённого утра, когда ты понимаешь, что копаешься в чужих жизнях, чтобы объяснить собственную. Он щёлкает мышью, извлекает флешку из гнезда ноутбука с жестом, будто выдёргивает клинок. Хруст пластика звучит громче, чем должен бы. Пальцы — тонкие, с чернилами под ногтями — вновь замирают над клавиатурой. Вводит имя и фамилию: Скелл Хорос. Запрос уходит в сеть. Результат: пять страниц. Ни одного профиля, за который можно было бы уцепиться. Мёртвая зона. Но одна из страниц цепляет взгляд. Не именем — фотографией. Женщина и мужчина. Она — с серо-зелёными глазами, взгляд упрямый. Он — с тёмно-каштановыми волосами и слишком правильной улыбкой, как у тех, кто всегда знает, где находится камера. Оливер щурится, усмехается перекошенным ухмылом, поднимает протез — тот чуть постукивает по столу, как задумчивый метроном. — Возможно, мамочка и папочка, — бурчит он себе под нос. — Социальные сети... Ах, как же я вас люблю и ненавижу. Вы — как детский рисунок на стене камеры пыток: наивны, бесполезны и чертовски откровенны. Он откидывается на спинку стула, хруст позвоночника перекрывает скрип пластика. Губы кривятся ещё шире. — Ай, глупы, как пробки, дети. Их затягивают в сети. Там и жизнь они кончают, им не выбраться назад. Сотни щелчков. На экране мелькают снимки. Вдруг картинка замирает. Женщина — та же, но теперь она стоит, обняв молодого парня. Те же серо-зелёные глаза. Те же темно-каштановые волосы. Неуверенный взгляд. Один комментарий под фотографией привлек моё внимание: [ Жасмин Вайт ]: Скелл так вырос! А я ведь видела его ещё совсем карапузом! — Вот ты и нашёлся, — произносит с лёгкой издёвкой, но в голосе слышится что-то, похожее на напряжение. Не злость. Не радость. Что-то между. В профиле указан город — Элион. Без улицы. Без дома. Но Элион — это здесь. Это уже не в сети. Это в пределах его досягаемости. — Город наш. Значит, не придётся таскаться на поездах. В лучшем случае, конечно. Если только ты не любишь кататься по кладбищам, — бормочет он и щёлкает на альбом. Просматривая фотографии, Оливер замечает, что некоторые из них сделаны около одного и того же дома, но с разных ракурсов. Не видно номера или названия улицы, но есть приметная крыша — выцветшая жёлтая черепица, как старый цирковой шатёр. Слишком яркая для Элиона, слишком «живая», как заноза в глазу. Следующий час уходит на поиск. Google-карты, панорамы улиц, сравнение окон, гаражей, обрамлений. Работа, которая требует терпения. А у Оливера его либо нет, либо слишком много. Наконец — совпадение. Район Газовых Фонарей. Жилой сектор с названием — «Ослепительный». Как будто кто-то хотел замаскировать усталость под витрину. — Хм. Место жительства — Ослепительный район, а терпеть не может яркое. Гений контраста. Видимо, жизнь — вечеринка, а он в ней гость без приглашения. Небрежный тон в голосе, но глаза — цепкие, внимательные. Мозг обрабатывает детали, как сканер. И всё равно — мало. Недостаточно, чтобы понять, кто такой Скелл, но вполне, чтобы его найти. Пауза. Переход к рутине — как попытка сбежать от собственных мыслей. На автомате он идёт к кухне, ставит грязную посуду в посудомойку. Металлический лоток лязгает, как замок, закрывающийся за кем-то. Мозг, однако, не отпускает. — «Ещё ведь надо передать всё это Алисе… Надеюсь, будет в том же месте. Нужно выбрать, куда её позвать. Если Эдвард и правда нас видел…» Мысль не заканчивается — сминается сама в себе. Напряжение возвращается с удвоенной силой, стягивая грудную клетку. Почти физически чувствуется, как воображаемые щупальца сомнений обвиваются вокруг шеи. Давят. Давят. И не дают забыть — это всё не игра. Это может закончиться плохо. Для него. Для неё. Но почему беспокоит именно она? Не может понять. Или не хочет. Шум воды из посудомойки приглушает тревогу, но ненадолго. Дом — всё такой же пустой, дневной свет режет через жалюзи, и в этом дневном свете Оливер — почти чужой себе. — «Слишком много вопросов. Слишком мало времени. И слишком тепла в тех моментах, где должно быть только недоверие…» Он стискивает зубы. Надо сосредоточиться. Но сосредоточенность — это роскошь. Когда чувства играют в шпионов, спрятанных между строк. *** Ночь стелется по набережной вязким туманом, поглощая очертания фонарей, превращая их свет в мутные ореолы. Влажный воздух пахнет ржавчиной, мокрым камнем и чем-то неуловимо металлическим, как предчувствие крови. Оливер выходит из тени, его шаги глухо отдаются в пустоте, будто город вымер, оставив сцену только для них двоих. Белые волосы прилипают к лбу, пропитанные сыростью. Скамейка пуста. Тот самый край набережной, где когда-то всё завертелось, теперь выглядит чересчур спокойным — настолько, что хочется отойти, не оставляя спины открытой. — Забыла? Прекрасно. Мне даже лучше… — бормочет он себе под нос, склонив голову и усмехаясь криво, с той странной радостью, которую испытывает человек, избежавший капкана, только чтобы попасть в другой. — Думаешь, я забуду? — голос, как лезвие по стеклу. За спиной — когтистая ладонь. Холодная. Живая. Чужая. — Я найду его. И убью. Он заслужил. Алиса. Всегда появляется, когда сердце ещё не решило, биться ли от облегчения или страха. Он медленно оборачивается. Узкие, почти не мигающие глаза сверлят насквозь. Платье слегка колышется на ветру, а кулон на её шее поблескивает, как предупреждение. — Ну что? Раздобыл что-нибудь, сыщик? — скалится она, но в уголках губ — напряжение. Ожидание. Голос будто наполовину играет, наполовину кричит изнутри. — Газовые фонари. Он живёт там. Завтра утром двинем — посмотрим, как дышит, — отвечает спокойно, даже не моргнув. Он слишком хорошо знает правила этой игры, чтобы позволить ей почувствовать его тревогу. — Завтра? — зрачки Алисы сужаются. Улыбка расползается, как трещина по стеклу. — Мы идём туда. Завтра. — И каждое слово — как занозой под ноготь. Радость мести, страх сделать шаг. Молчание между ними гуще тумана. И в нём прячется всё, чего они не договорили. Алиса стоит близко, слишком близко, и кажется, что в темноте её глаза светятся. А может, это просто Оливер слишком долго смотрит, пытаясь разгадать, кто перед ним — союзник или нечто, выпущенное из кошмара. И всё же он остаётся. Потому что отступать уже некуда. Алиса всё ещё стоит перед ним — хрупкая, будто слепленная из мрака и ветра, и в то же время невыносимо весомая. Как мысль, которую невозможно выбросить из головы. Он ощущает, как напряжение между ними пульсирует — не словами, не жестами, а каким-то подспудным током. Чужое присутствие, незримое и липкое, будто небо опустилось чуть ниже, чтобы подслушать разговор. — Кстати... — Оливер отводит взгляд, словно ищет спасения в темноте набережной. Губы дёргаются в кривой усмешке. — Место встречи лучше сменить. Один мой... знакомый уже нас видел. Он пытается держаться непринуждённо, но в голосе проскальзывает недосказанность — не страх, нет, скорее предчувствие, сжавшееся в комок где-то под рёбрами. В памяти всплывает короткий миг: Эдвард, шаг назад, лоб в нескольких сантиметрах от карандашного острия, и сердце, сорвавшееся с такта. Алиса смотрит на него с каким-то странным оживлением, будто из этой тревоги можно сделать игру. — Хочешь, я его сожру? — выдыхает она сладко, почти мурлыча, и проводит рукой по каменной стене. Там, где скользят её пальцы, остаются чернильные полосы, и камень под ними кажется мертвее обычного. — Нет-нет, обойдёмся без гастрономических эксцессов, — отшатывается он, подняв руки. Пальцы привычно сжимают воздух, будто ищут сигарету, которой у него никогда не было. — Ну лааадно... — протяжно тянет она, и в её голосе слишком много лёгкости, чтобы быть искренней. Он замечает. Конечно, замечает. Губы у неё улыбаются, а вот глаза выдают всё — в них тень разочарования, как смятая записка, не подлежащая разглаживанию. Он уже не уверен, от кого в этом диалоге исходит угроза — от неё, от себя, или от чего-то третьего, надвигающегося из-за спины. — «Насколько глубока эта её тяга к крови? Или это просто роль? А если нет?» — Парк. Завтра. Там мало народа, и туман ложится плотнее. Нас никто не услышит, — говорит он, вновь возвращая себе хрупкий контроль. Слова вылетают почти буднично, но внутри всё дрожит на грани: слишком много недомолвок, слишком мало опор. Алиса кивает. Медленно, с тем самым взглядом, от которого по позвоночнику пробегает что-то холодное. — Без проблем. Только к 13:55 будь уже на месте. Завтра мы идём за Ним. — И исчезает, как шепот, рассыпаясь в вихре тёмно-красных частиц, будто кто-то вскрыл вену самого времени. Он остаётся один. Только ветер теперь чуть громче, и даже туман кажется тяжелее. Стоит, прислушиваясь к сердцу — не своему, нет. К её сердцу. К её желаниям, что могут вырваться наружу. И к страху, что всё это — не игра. — Чёрт. Мне бы так уметь исчезать, — бормочет он, тронутый странным восхищением и усталостью. — Но мне остаётся только шагать. Готовиться. Мало ли, что она ещё выкинет… Он разворачивается и исчезает в тумане, оставляя на набережной только эхо — и чужую тень, всё ещё не успевшую уйти.