Утро, которое не хочет быть началом

Утро стелется медленным дыханием сквозь тюль. Мягкий, почти неосязаемый солнечный свет касается подушки, нерешительно расползается по простыне. В комнате тихо, только редкое потрескивание старого дерева с улицы напоминает — мир всё ещё существует. Оливер приоткрывает глаза. На потолке пляшет тень от ветки за окном, тонкая и ломкая, как мысль, которую не хочется завершать. Он поворачивает голову — будильник пылает циничным: 07:00. — Прекрасно, — цедит он сквозь зубы, зарываясь в одеяло с видом заключённого, решившего отсидеть лишний срок по доброй воле. — Самое время игнорировать реальность. Сон не возвращается. Веки закрыты, но внутри всё шевелится — как будто мысли включили свой собственный свет. В голове всплывает Алиса. Её голос, её взгляд… и то, как застыло лицо, когда он произнёс имя убийцы. — Да кому это вообще надо было? — мысленно царапает он себя. — Герой-искупитель, чёрт подери. Смешно. Где-то в груди неприятное тянущее ощущение — не боль, но и не пустота. Что-то промежуточное. Он не может объяснить, зачем помогает ей. Наверное, и не хочет. Так легче. Словно бы отгораживаясь от себя, Оливер садится в кровати, морщится от холодного пола, хватает телефон. Палец скользит по экрану — архив, записи, вчерашние материалы. — Отличник чёртов, — бурчит он, — встал пораньше, чтобы снова быть молодцом. Дома никого нет. На кухне прохладно, воздух стоит, как перед бурей, но вместо молний — овсянка. Рука на автопилоте тянется к верхней полке. Пачка хлопьев, молоко — всё в молчаливой, скучной последовательности. Он садится, смотрит на тарелку как на труп ожиданий. — Прекрасно. Сам себя ненавижу — и кормлю. Ложка встречается с кашей. Первый вкус — никакой. Второй — хуже. Он морщится, но жуёт. — Очередной подвиг: не умер с утра. Уже достижение. Оливер не торопится доедать. Глаза впиваются в экран, но взгляд не задерживается ни на одной строке. Всё кажется каким-то чужим, даже собственные мысли. Пальцы невольно замирают над экраном — и тут в комнату резко врывается звонок. Звук как пощёчина — слишком громкий, слишком резкий для этого ватного утра. Оливер вздрагивает, бросает короткий взгляд в сторону телефона, лежащего на краю стола. Имя на экране высвечивается так, будто иронизирует: Эдвард. — Конечно. Кто же ещё, — фыркает он, поднимая трубку с ленивой обречённостью. — Привет, Оливка, — раздаётся в динамике голос, как будто тот нарочно добавил побольше сиропа. — Гулять пойдёшь? Оливер закатывает глаза, откидывается на спинку стула, будто уже пожалел о своём решении ответить. — Убью. Сука, честно. — Ладно-ладно, не кипятись. Это была всего лишь шутка, — без малейшего раскаяния продолжает Эдвард. Улыбка в голосе слышна даже сквозь плохую связь. — Когда-нибудь дошутишься. Я потом на суде твоей мамке так и скажу: сам нарывался, Ваша честь. — Ой, всё. Слушай, гулять-то пойдёшь? Выходные, между прочим. Люди отдыхают, а ты тут опять с лицом "я разочарован во всех". — Зип будет? — В голосе — слишком поспешное равнодушие. Слишком быстро, чтобы быть настоящим. — Будет. Куда мы без неё-то, а? — Тоже верно… — губы Оливера скользят в полуулыбке. — Прости, не подумал. Эдвард без Зипа — как кофе без яда. На секунду в кухне повисает тёплая, почти уютная пауза. Оливер уже тянется за ответом, но останавливается. Подбородок чуть дрожит, как у человека, который уже устал от собственных мыслей. Внутри всё ноет, как будто организм пытается что-то выболтать вместо него. Ответ почти срывается с губ — банальное «да», легкое, как плевок, и такое же бессмысленное. Но прямо в момент, когда голос уже готов вырваться наружу, в голове вспыхивает напоминание. Резкое, как щелчок резинки по запястью. Он вспоминает. — Нет, прости. Сегодня есть дела поважнее, — произносит спокойно. Слишком спокойно. — Ничего себе… — в голосе Эдварда что-то обвисает, как недоеденный бутерброд — то ли удивление, то ли лёгкая досада. Но тут же оживает, едва заметная улыбка пробивается сквозь тонкую маску дружеского разочарования. — Не думал, что ты откажешься. У тебя ж даже причин никаких нет. На секции не ходишь, родители с сестрой уехали, друзей у тебя — ровно два, и оба на проводе, в игры ты не играешь, потому что «графика — говно». Значит, остаётся только одно... Пауза. — Оливер, ты, случайно, не завёл девушку? Обалдеть. Надо срочно Зип рассказать, она тут в обморок упадёт. — Не неси чушь, умник, — бросает он, хрипловато, как будто слова обожгли. — Какая девушка выдержит мой характер? «Кроме Алисы», — отзывается внутри голос. Не его. Или слишком его. «Да и сдалась она мне», — вторит уже привычная защитная мысль, натянутая, как старое одеяло. — Эй, уснул там, что ли? — неожиданно встревает весёлый голос Зип, словно пингвин с гранатой — яркий и немного опасный. — Тут я, — отзывается автоматически. — Значит, не пойдёшь. Ну и ладно, — в её голосе больше теплоты, чем укора, — без тебя тоже не скучно будет. А тебе удачи… на свидании, хех. — Иди ты, — выдыхает Оливер, и сбрасывает звонок. На экране — чёрное зеркало. Отражает потолок. Или пустоту. Пальцы сжимаются вокруг телефона, суставы побелели. «Достали, блин. Я ей просто помогаю. И всё. Ничего более». Мысль звучит, как приказ, не как правда. Или... как попытка уговорить самого себя. Завтрак доедается в тишине. Овсянка давно остыла, ложка звучит в миске будто черпает не еду, а намерения. Вымыв посуду, он заваливается на диван, головой в подушку, глаза в потолок. Полтора часа до выхода. Полтора часа до той, чьи глаза — как шепот под конец. Той, кто просит о помощи, не открывая рта. Той, кого проще отрицать, чем признать. *** Утро стелется мягкой дымкой над набережной, будто сама природа ещё не до конца проснулась. В воздухе витает прохладный запах воды и вчерашнего дождя, а солнце лениво скользит по черепичным крышам. Узкая дорожка вдоль воды блестит в лужах, отражая два контрастных силуэта: один — высокий, с белыми растрёпанными волосами и тонкими чёрными рогами, другой — ниже, шаг за шагом подпрыгивающий, будто в ритме собственной мелодии. Эдвард держится тише обычного. В его походке нет прежней самоуверенности, плечи напряжены, будто он сдерживает что-то тяжёлое внутри. Очки сдвинуты на лоб, а взгляд – остекленелый, направлен в воду. Зип скользит взглядом по его лицу, в котором угадывается едва заметная грусть, и, не говоря ни слова, встаёт на цыпочки. Её когтистая ладонь мягко касается его головы — неожиданно ласково для такой, как она. Эдвард вздрагивает, но не отстраняется. — Только не начинай киснуть, — произносит Зип, ухмыляясь. — Вид у тебя, будто в лужу влюбился. Молчание тянется, словно паутина между ветками. Он медленно поворачивается к ней, губы едва шевелятся, но голос звучит спокойно, почти рассеянно: — Просто… странно. Он ведь всегда звал меня. Эти прогулки — как утренний ритуал. А теперь вдруг — отказ, ни с того, ни с сего. Зип хмыкает, щёлкает когтями по запястью, словно что-то рассчитывает в уме. Отстранённость в её взгляде быстро сменяется блеском озорства. — Значит, скучаешь? Ну, раз так — у меня идея. Проследим за ним. Узнаем, что за дела он там мутит. Может, он тайно гуляет не с тем, кем надо. Представь, какой фильмец можно смонтировать. Покажем — и посмотрим, как отвертится. Лёгкий толчок в сторону реальности. Эдвард моргает, и в глазах проступает то, что казалось утраченным: искра. Азарт. Едва заметный уголок губ поднимается — он снова живой. — А давай. Посмотрим, куда подевался этот ходячий чайник. — Когда-нибудь он тебе точно отольёт… за все эти “оливки”, — протягивает Зип, с притворной тяжестью вздыхая. Затем легонько стукает Эдварда по лбу — щёлк! — и, не отпуская, ловит его за руку. Её пальцы холодные, с острыми когтями, но в этом касании есть что-то тёплое, почти интимное. Они сворачивают в сторону квартала Оливера. В шаге друг от друга, под утренним светом, будто играют в шпионов, а в глубине — не могут отделаться от чувства, что их шутка затянет куда глубже, чем ожидалось. Холодный утренний воздух врывается сквозь приоткрытое окно, будто напоминая: пора вставать, хватит валяться. Слабый гудок с улицы, чиркнувший по тишине комнаты, почти сливается с звоном будильника. Девять тридцать. Вибрация — и следом падение: с глухим стуком тело встречается с полом, лицом вниз, руки не спасают. — Ай… чёрт. — Сквозь зубы. — Ну конечно. Какой идиот ставит будильник за смартфон? Медленно и с раздражением опираясь на диван, Оливер приподнимается, потирая лоб. Его волосы торчат во все стороны, конский хвост сбился, а рожки болезненно заныли — видимо, тоже получили свою долю удара. С пола мир кажется особенно жалким. Или, может, просто привычно кривым. — Девять тридцать… — цедит он, щурясь в экран. — Ну, как раз время умереть от недосыпа. Оставляя за собой след из тихих проклятий, он поднимается, кряхтя. Плечи опущены, левая рука скрипит — не настоящая ведь. Карандаш вместо руки чуть чертит по стене, оставляя чёрную, как настроение, полоску. В прихожей тянет сквозняком. Шорты съехали набок, ботинки всё ещё холодные. Классика. На улице воздух встряхивает. Свежесть не бодрит — скорее бьёт в лицо. Пронзительная, чуть влажная, она холодными пальцами трогает щёки. Оливер втягивает её в себя — резким вдохом, как пощёчину. Растягивается, выгибая спину, но тут же теряет равновесие — и резко опускается, ударяя протезом по асфальту. — Отлично. Ещё одно нападение от мира. — Он смотрит вниз, в трещины на дороге. — Может, вселенная просто хочет, чтобы я поиграл я гравитацией и потерпел поражение? Стиснув зубы, сжав кулак, он идёт дальше. Цель — парк, точка встречи — Алиса. Точка невозврата. Пока идёт, подмечает детали — машинально, как человек, привыкший не доверять очевидному. Птицы щебечут, будто издеваясь. Машины гудят, каждый звук режет ухо, но в этом — странное утешение. У воды — привычный плеск. Там безопасно. Там он — не совсем он. И вдруг — чужой ритм. Едва уловимое. Чужие шаги. Замирают, когда он замедляется. Возобновляются, когда он ускоряется. Зрачки сужаются. В голове — тишина. Все мысли вытесняются одной: кто-то идёт за ним. Он резко останавливается. Небо, выцветшее от утреннего света, висит над домами тусклой тканью. Протез чуть дрожит в воздухе. Ветер цепляется за волосы, треплет конский хвост, будто шепчет на ухо — «не оборачивайся». Но он всё же делает шаг вбок, медленно, будто проверяя, насколько реальна угроза. Потом ещё один шаг — и резкий поворот. Оливер описывает ногой полукруг, точно отмеряя дугу по влажному асфальту. Мимо проносится звук мотора, вдалеке стучат капли с кондиционера. Позади — резкое движение, как тень, прячущаяся от света. Один уходит за угол слишком быстро. Второй — медлит на секунду, как будто не верит, что его заметили. Но он видел. Их. Зип. И Эдвард. Слабый вздох — без удивления, без гнева. Только неизменная усталость, холодная, как лезвие ножа в утренней рутине. Он отступает к другому углу, прячется за выступ стены. Асфальт здесь тёмен, в трещинах, будто карта давно забытой войны. Ждёт. Не двигается. Слух обостряется. Шаги. — Он ушёл? — Зип, почти шёпотом. Лёгкий скрежет когтей по бетону. Она звучит так, словно искренне уверена в своей хитрости. — Вроде да, — Эдвард выдыхает, без особой уверенности. Очки блестят в утреннем свете, как мишени. — Тогда пошли, — скомандовала Зип, и они оба двинулись вперёд, не особенно скрываясь. Как будто чувствуют себя охотниками. Как будто всё это — просто игра. Но едва они заворачивают за угол, их встречает он. Стоит спокойно. Руки опущены, губы тронуты кривой ухмылкой, холодной и вымеренной. Глаза — без искры. Чужие. Ледяные. — Ну и что вы тут делаете? — голос звучит почти вежливо. Но под ним — лезвие. Не вопрос, а предупреждение. — А мы... да так, гуляем, — Зип делает шаг вперёд, всё ещё надеясь отыграть глупость. Пижама чуть шелестит, когти нервно подгибаются. — Мгм, — отзывается Оливер. Ни веры, ни интереса. Только бездонная пустота в тоне. Он поворачивается к Эдварду, словно Зип исчезает из поля внимания. Та же мёртвая улыбка, от которой щёки не двигаются, а зрачки остаются узкими. Та же, что он использовал у набережной, когда слова Эдварда слишком глубоко лезли под кожу. — Кажется, я говорил не лезть в это дело. Разве нет? Ни злости. Ни раздражения. Только отсутствие всего — как будто на месте эмоций зияет дыра. Тишина повисает над троицей. Плотная, вязкая. Чужая. Оливер будто врастает в неё. Выгибает плечи, медленно, с хрустом — будто вытряхивает из себя остатки сомнений. Голова опускается вперёд, свет скользит по чёлке, на которой криво выведено «А+». Левую руку он поднимает неторопливо, словно готовится к выстрелу, хотя это всего лишь карандаш-протез. Пальцы немного дрожат. Глаза… остались прежними. Холодными. Пустыми. Зип невольно отшатывается — ей вдруг становится не по себе. Что-то в нём сломалось. Или было сломано всегда. Эдвард молча вытягивает руку перед собой, заслоняя Зип — редкий, почти инстинктивный жест. Очки поблёскивают в утреннем свете, но за стеклом — тревога. Настоящая. Его губы сжимаются в тонкую линию, а хвост замирает, будто свернувшийся пружиной. Оливер смотрит на них — нет, сквозь них — как будто не узнаёт. Ни сожаления, ни сомнений. Только безмолвная пропасть в глазах, в которой не осталось даже тени того, кем он был. — Не ходите за мной, — голос не повышает тон, но в нём звенит напряжение, как в туго натянутой струне. — Вас это не касается. Ни угрозы. Ни гнева. Только констатация. — Не встревайте в мои дела… если хотите остаться живыми. Слова, как осколки стекла — простые, острые, без права на повтор. Улыбка появляется неожиданно. Мёртвая, перекошенная. Та самая, от которой становится холодно между лопаток. Она не касается глаз. Щёки остаются неподвижны. И в этом — самое страшное. Оливер отворачивается, будто и не было разговора. Спина прямая, походка точная — он уходит не просто прочь. Он возвращается туда, где его уже ждёт что-то хуже воспоминаний. Тишина рвётся крикнуть, но не смеет. А затем — остаётся. Впитав в себя последние шаги Оливера, как шрам, который не затянется. Никто не двигается. Воздух будто становится гуще, липнет к коже. Лишь пыль, поднятая с земли, ещё кружит в свете утра, прежде чем снова осесть — безмолвно, будто отдавая дань уходящему. Зип скашивает взгляд на Эдварда. Кривит губы, не столько от насмешки, сколько от неловкости, которую не умеет выражать иначе. — …Что это с ним? Слова звучат тихо, но не теряются — слишком остро врезаются в пустоту после Оливера. Эдвард сглатывает. Очки криво сидят на переносице, сбились, когда он заслонил Зип, но он даже не пытается их поправить. В его глазах — напряжённое мерцание, будто он всё ещё там, перед этим взглядом. Перед этой дырой в человеке, которого когда-то знал. — Понятия не имею. — Голос хрипнет, будто не слушается. — В прошлый раз он… пообещал убить. Просто так. Ни с того ни с сего. Попробовал ударить — я еле увернулся. Если бы опоздал хоть на секунду — всё. Не было бы меня. Он мотает головой, вспоминая. Улыбки в нём нет. Ни дерзости, ни язвительности. Только выцветший страх, запоздало давящий изнутри. — Он тогда камень сломал, представляешь?.. Один удар — и всё. Камня нет. Зип стискивает губы. На лице — нечто близкое к сочувствию, но не совсем. Не умеет она по-настоящему сочувствовать, не воспитана для этого. Однако что-то в словах Эдварда всё-таки задевает. Резко поворачивает голову, снова вглядываясь в спину уходящего Оливера. — Жуть, — тихо выдыхает. — Видимо, после той… травмы… что-то щёлкнуло. Он больше не тот. Не наш Оливер. И говорит она это без злорадства. Почти с жалостью. Почти. Тишина снова нависает, уже не как восклицание, а как нерешённый вопрос. Эдвард нахмуривается. Черты лица становятся жёстче, как будто он отталкивает мысль, что только что появилась. — Давай так, — наконец говорит. — Просто посмотрим, куда он пойдёт. С кем встретится. Без лишнего шума. А там… видно будет. Честно, не хочу пока с ним говорить. Не тот он. Стал… другим. Слишком другим. Он не добавляет «страшным». Не нужно. Это уже висит в воздухе. Зип скалится. Но не по-настоящему — улыбка выходит кривой, будто нарисованной. — С тобой хоть на край света. Даже если там хуже. Она закидывает когтистую руку за спину, и её хвост покачивается в такт шагам. Эдвард идёт рядом, чуть вперёд, стараясь не встречаться взглядом ни с ней, ни с самой мыслью, что они идут не из любопытства. А из беспокойства. Настоящего. Того, что не отступает. И в воздухе, всё ещё тяжёлом, впервые появляется то, что они боятся назвать вслух — Оливер стал кем-то другим. Или, быть может… всегда был. Сырой утренний ветер шевелит краем чёлки, смахивая с неё воображаемую пыль. Оливер идёт по тропинке, извивающейся среди пожухлой травы, будто по чужому шраму. Парк дышит прохладой, но воздух тяжёлый, с привкусом железа. Под подошвами — щебень, мерзко поскрипывающий на поворотах. Каждый шаг к Алисе будто затягивает петлю. Внутри — зуд, неутихающий и липкий. Не столько злость, сколько что-то странное, тупое, как давний ожог, который всё ещё саднит без причины. Не получается выбросить из головы её взгляд — тот, что пронзал, как нож, но оставался ледяным. Оливер хмыкает. — Гениально, просто гениально. Вот она, дружба: ты орёшь "остановитесь", а они слышат "жмите газ". Голос звучит насмешливо, но в нём нет веселья — только лоскут боли, ловко замаскированный под шутку. Пальцы правой руки дёргаются. — «Если они и после этого не отстанут... Что ж, придётся показать, как выглядит не смешно.» Мысль скользит остро, как лезвие, но остаётся внутри, прячется в складках сознания. Парк сжимается вокруг, деревья всё выше, свет — всё глуше. До встречи остаётся пару поворотов. И именно здесь — под треском веток и скрипом ботинок — приходит она: вспышка, ослепительная, будто изнутри. Память вонзается в висок, не спрашивая разрешения. Алиса. Холодный голос, произносящий нечто невыносимо простое: «Съесть Эдварда?» Оливер замирает. Тело пробирает дрожь, как будто его окунули в ледяную воду. Под ногами — рябь сырости, пропитанная землёй, где даже корни выглядят настороженно. Шепчет память, противно чётко, без искажений. Алиса произносила это не с яростью, не с безумием. С обыденной, пугающей ясностью. Как будто обсуждала, кого позвать на чай. — «Если бы заметила слежку...» — мысли, будто ржавые иглы, впиваются в сознание. Не догадки, не страх — констатация факта. Она действительно могла. Хочется отвлечься. Ускользнуть из этой воронки. Оливер подходит к низкой бетонной ограде и резко прижимает протез к её поверхности. Карандаш скребёт, оставляя зазубренные линии. Не рисунок, не надпись — просто след, призрачная попытка стереть изнутри то, что не уходит. — «Заткнись... заткнись, чёрт возьми...» — губы почти не шевелятся, но в горле всё дрожит. Внутреннее напряжение нарастает, как хруст в позвоночнике перед падением. Камень не выдерживает — в нём появляется тонкая трещина. А мысль — нет. Она сидит глубоко, как заноза под ногтем. Царапины на стене никуда не ведут. Ни освобождения, ни облегчения. Он отрывается от стены, тяжело дышит, будто только что вынырнул. От царапин веет чем-то детским, отчаянным. На лице — маска прежнего сарказма, но уголки губ подрагивают. Уязвимость вырывается наружу даже сквозь привычную браваду. Оливер поправляет повязку на руке, не глядя, как будто это жест обряда, дающий собранность. И идёт дальше — туда, где Алиса, и, возможно, ответы. Или — новые удары Парк раскрывается перед ним, как сцена — влажная трава блестит в утреннем свете, воздух густой, тяжёлый, будто впитывает каждый звук, чтобы потом вернуть его с легким эхом. Ветки качаются в неспешном ритме, словно наблюдают. Оливер стоит, не торопясь делать ни шагу вперёд — только скрещивает руки, опуская взгляд на пустую тропинку. В груди неприятно тянет — не тревога, скорее раздражение. Тишина давит. Ни шагов, ни голосов. — «Серьёзно? Нет её? Не похоже на Алису. Для неё это было… важно. Или я опять поверил в чушь?» Тонкая ирония в мыслях едва прикрывает вспыхнувшую на секунду обиду. Он не любит ждать — в этом есть что-то унизительное. Как только напряжение готово выплеснуться наружу, рядом что-то взрывается красным вихрем. Пахнет железом и грозой. Из облака алых частиц, словно израненная звезда, выходит она. Алиса. Всё та же сизо-синяя ткань платья, черная юбка будто покрыта пеплом — белые пятна на ней напоминают следы горящей бумаги. Бантик дрожит на её растрёпанных волосах, будто и он не ожидал этого появления. — Нашёл что-нибудь? — выпаливает она, едва не налетая. Движения резкие, слишком быстрые, она почти прыгает к нему и сжимает запястья. Контакт — холод пальцев, перехваченных нервами. Внутри у него всё вздрагивает. — Остынь. Я, конечно, рад вниманию, но не настолько, чтобы меня хватали за конечности. — Отдёргивает руку. Резко, но не зло. Не смотрит в глаза — это могло бы выдать больше, чем нужно. Она замирает, почти сразу опуская руки, словно спохватившись. Лицо на миг теряет уверенность. В уголке губ — крохотная складка растерянности. Глаза бегают. — Прости... я просто... — тихо, неуверенно. Но он замечает: щёки тронула тень румянца. Смущение, едва заметное, исчезает с такой же поспешностью, как и появилось. И всё же он его запомнил. Они стоят молча — между ними короткое затишье, в котором только тишина да лёгкий шум ветра, запутавшегося в ветвях. Алиса чуть сжимает подол юбки, будто собирается с мыслями, и уже спокойнее — почти — повторяет: — Ну так что… нашёл что-нибудь? Оливер криво улыбается, недобро, почти лениво. — А ты как думаешь? Конечно нашёл. — Он протягивает ей телефон. — Бесплатно, между прочим. Опции благодарности — по вкусу. Алиса почти выхватывает устройство из его руки. Пальцы дрожат, хоть она этого и не показывает. Вгрызается глазами в текст, пролистывает, снова возвращается — взгляд скачет по строчкам, как будто хочет одновременно прочесть всё и ничего. Губы шевелятся, сжимаются. — Я для них... объект для исследований? — шепчет она, будто спрашивает у себя. А потом уже громче: — Объект, мать их. Убью. Суки. Слова вылетают резко, хищно, но она не бросает чтение. Только плечи напрягаются. Дочитывает, замирает. Потом почти спокойно: — Район Газовых Фонарей, значит? — Он, родимый, — отвечает Оливер, запрокидывая голову и глядя куда-то сквозь небо. — Очень уютное место. Для тех, у кого аллергия на здравомыслие. — Значит, отправляемся, — произносит она с той самой улыбкой, что не сулит ничего хорошего. Губы растягиваются, но в глазах — сталь. Внутри неё что-то включается, и теперь это не Алиса, а лезвие, заточенное под месть. — Туда довольно долго пешком добираться. — Он отмахивается, но без особого энтузиазма. — А кто сказал про «пешком», дурень. — Стук по голове — не больно, но звонко. — Телепортация, между прочим, придумана не только для эффектного выхода в парк. — Да-да, ты-то всесильная, а я… художник с бонусом в виде карандаша вместо руки. — Он фыркает, и даёт ей в ответ щелбан. — Креативный транспорт не прилагается. — Вот дошутишься — и отгрызу тебе бошку. Проверим, будет ли у тебя тогда вдохновение, — бубнит она у него за спиной. Затем — неожиданно серьёзно: — Возьми меня за руку. Оливер дергается. Пауза. Глазами — на протянутую ладонь, потом на её лицо. Без усмешки. Без фокусов. — Эм... Ну, если так надо. — Он берёт её за руку, но взгляд упрямо уводит в сторону. Хмыкает. — Считай, это аванс. — Хи-хи. — Её смешок короткий, как разряд. А потом вспышка — красная, яркая, почти обжигающая. И мир меняется. Перед ними — Ослепительный район. Днём он теряет часть своих огней, но даже сейчас вывески мерцают, словно в ожидании шоу. Всё будто нарисовано чужой рукой: цвет перенасыщен, линии искривлены. Воздух — сладковатый. Оливер нехотя отпускает её руку. — Хм. — Пытается отвлечься, разглядывая огни, вывески, витрины. Всё вокруг — шумное, слишком яркое. Но внутри себя он ощущает какое-то странное тепло. — «Алиса ли всему виной?» Мысль свербит. Не хотел отпускать. Почему? Обернувшись, ловит, как в свете неоновых линий её волосы отдают фиолетовым отблеском. Мягкие, тёплые, не по сезону. — «Красавица. Только судьба у неё, как лезвие — ломает руки, если сжать слишком сильно...» Он глубже вдыхает, будто отгоняет что-то липкое от груди, но вместо этого чувствует её запах. — «Вот бы... Нет, чёрт. Это всё неправильно! Я — не тот, кого любят! Я — тот, от кого уходят. Кто портит, ломает, а потом ещё и рисует это...» — Ловит себя на мысли и спешно отворачивается. — Пойдём, пока я не начал сочинять стихи, — бурчит. Алиса усмехается, но ничего не говорит. Только идёт вперёд — и он, как ни странно, следует за ней без привычной насмешки. *** Воздух в парке вязнет между рёбер, будто чужие пальцы, сдавливающие грудную клетку изнутри. Под ногами — прилипчивая трава, пропитанная росой и тревогой. Эдвард идёт первым, почти не дыша. Зип — за спиной, уставившись в спину приятеля, будто в его лопатках ищет ответы. Шаги по асфальту звучат глухо, отрывисто, как капли крови в тишине. Он молчит. Она — тоже. Слова кажутся ненужным грузом, когда неизвестность стынет в животе, как глыба льда. За углом — парк. Простор, будто чужая сцена, пустая и ожидательно замершая. На скамейке — Оливер. Опущенные плечи, взгляд в землю. Не кричит. Не ухмыляется. Это пугает. И тут — вспышка. Облако алого — режущего, как открытая рана — разлетается вокруг. Из него выходит она. Алиса. Зип замирает, как зверь, впервые учуявший охотника. Глаза распахнуты, когти подрагивают. Сердце сжимается в кулак — и не разжимается. Эдвард хватает её за запястье. Рывок — и земля под ногами словно проваливается. — Ты спятил?! — шипит она, сбив дыхание. — Руку сломаешь, идиот! — Она... — Эдвард глотает воздух, как будто боится, что он может быть отравлен. — Она же пыталась нас убить, чёрт побери! И ты видела, что он... что они... Он не может закончить. Бежит. Тянет. Не оборачивается. В горле — страх, сухой и режущий. Перед глазами — лицо Оливера, спокойное, чужое. Алиса рядом с ним — как выстрел в спину. Никто не говорит вслух, но мысль жжёт обоих: если Оливер теперь с ней, то кто он теперь вообще?.. *** Пыль на тротуарах кажется въевшейся в сам воздух. Листва на деревьях тусклая, не шелестит — скорее шуршит при малейшем дуновении ветра, будто отказывается участвовать в происходящем. Оливер стоит, чуть подавшись вперёд, уставившись на карту района. Черные рожки на голове, как обычно, ловят на себе косые взгляды прохожих, но он не обращает внимания — вглядывается в улицы, как в чужие лица, стараясь что-то вспомнить. — Ну что, где будем искать? — голос Алисы доносится неожиданно близко, как всегда с нервной поспешностью, будто она боится упустить момент. Она смотрит на него из-под прищуренных ресниц, руки скрещены, но пальцы сжимают ткань рукавов. Оливер не сразу отвечает. Его голова медленно склоняется вбок — жест, больше похожий на стряхивание лишней мысли, чем на размышление. — Если логика нам всё ещё друг... — протяжно начинает он, затем делает паузу, вытаскивая из кармана тонкую деревянную палочку и крутит её между пальцами протезированной левой рукой. — Он терпеть не может яркие цвета. В этом районе — два, максимум три дома, окрашенных в чёрный или серый. Один прямо за тобой. Не поворачивайся резко, ты всё испортишь. Алиса делает именно то, что ей сказали не делать. Разворачивается. — Ну тогда пошли снесём этот серый недоразум... — начинает она, но не успевает. — Куда разогналась, дурёха, — сдержанно усмехается Оливер. Усмешка больше для себя, чем для неё — нервное щупальце сарказма, вытянутое в сторону реальности. Он оборачивается к ней, чуть приподнимает бровь. Выражение лица — будто издевается, но в глазах — внимательность, точёная и холодная, как лезвие. — Мы не можем просто пойти и снести дом. Хотя... — он позволяет себе намёк на ухмылку. — Ты, возможно, можешь. Но сейчас не в этом дело. Он щёлкает пальцами и продолжает: — Итак, он не любит толпы, значит, скорее всего, один. Курьер — днём работает, дома не сидит. Значит, вечером. Ждать будем здесь или у второго дома, в зависимости от того, где проще остаться незамеченными. Она с лёгким удивлением смотрит на него, приподняв бровь: — А ты не такой тупой, каким казался. Действительно неплохой план. Если всё пройдёт гладко — сможем его убить. Оливер наклоняет голову, будто благодарит публику. Поклон с насмешкой и лёгким оттенком театральности. — Ага, сможем. Или что ты там делать собиралась? Заколдовать до смерти? — Губы растягиваются в ленивой ухмылке. — И да. Спасибо за комплимент. Пойду вышью его на подушке, ведь он согревает меня, как плесень на стенах! Алиса молчит. Кивает, но как-то неуверенно. Словно внутри неё сражаются сразу две версии — одна хочет доказать свою решимость, другая — спрятаться за спину. Она опускает глаза, будто бы читает невидимую заметку, оставленную на асфальте кем-то умнее. Оливер замечает это. И не давит. Только тихо добавляет: — Главное — не заснуть. Вечер любит сюрпризы. Чаще — неприятные. Алиса подхватывает: — Вечер — хорошее время, чтобы кто-нибудь сделал глупость. Главное, чтобы этими "кто-нибудь" были не мы. Оливер усмехается в ответ, будто соглашается с этой фразой больше, чем готов признать вслух. — Если нас не прибьют раньше, — замечает он спустя пару секунд, — у нас будет шанс поболтать о высоких материях. Алиса фыркает, чуть склонив голову. Взгляд уходит куда-то в сторону — то ли улавливает движение среди прохожих, то ли ловит собственную мысль на бегу. — Чем только весь день маяться будем?.. — пробует она спросить небрежно, но в голосе проскальзывает лёгкая тревога — словно день, в котором нет цели, пугает её не меньше, чем тот, где есть. — Хм. Я думал по кафешкам побродить, — отвечает Оливер, лениво засовывая карту обратно в карман. — Делать-то всё равно нечего. А раз уж нам всё одно нужно торчать тут без дела, то лучше с кофе и видом на нормальных людей. Или на ненормальных, но с расстояния пушечного выстрела. — С удовольствием, — откликается она, затем чуть тише, — но денег у меня нет. Оливер останавливается, делает трагически надменное лицо, будто она нарушила священный кодекс нищеты. — Ну так уж и быть... — выдыхает он с театральной усталостью. — Я тебя угощу. Потом напомни, чтобы я записал это как акт великого милосердия. — Какой вы великодушный, сэр. — Алиса закатывает глаза, но в уголках губ дрожит неуловимая полуулыбка. — Прямо спаситель с рожками. Он бросает через плечо: — Да я вообще чудо инженерной мысли. Особенно с учётом протеза. Так они и идут — по улицам, где пыль уже не кажется такой въедливой, где шум в кронах снова становится звуком, а не гулом тревоги. И даже если этот перерыв — всего лишь иллюзия нормальной жизни, она слишком ценна, чтобы отвергнуть её без улыбки.