Глава первая: «Магический шар»

— О нет, нет, опять она… скажите, что меня нет на месте!.. что я уехал в Шеффилд!       Викторианская Англия была эпохой строгих социальных норм, индустриального прогресса, колониального могущества и жёстких классовых границ. Последнее могло означать, что постыдное пересечение между аристократией и рабочим классом было явлением столь редким, сколь лобковые волосы столетнего покойного деда Ирби, оставившего её без капли наследства семьи Фицкларенс.       Да я… да я! Барон Фицкларенс! В ясном уме и здравом рассудке!.. не позволю бабе в штанах — хоть и крови от крови моей — превратить старинное английское поместье в притон! — вопил дед и с истинно английской мудростью завещал всё состояние Фицкларенсов тринадцатой жене — девке с глазами телёнка и мозгом жареного лука. А потом — с куда меньшим величием — иронично скончался впоследствии сифилиса. Или гонореи? Нет, наверняка это была та самая паховая гранулёма, что разъела дряблые бёдра до жёлтых склизких костей. Впрочем, не важно. Важно другое: в Викторианской Англии для любой женщины скромность и благопристойность стояли на втором месте сразу после замужества.       — Мистер Брауэр? Ах, так вы здесь, мистер Брауэр! Что же вы прячетесь от меня, мистер Брауэр? Не нужно! Ловите, вонючий вы болван! Да не убегайте, в самом-то деле! Лучше-ка присядьте — поговорим.       Дверь кабинета чиновника едва не слетела с петель. Ирби появилась здесь, как гроза в летнюю ночь. Она собиралась бросить в Брауэра — заместителя секретаря по делам Индии Лорда Солсбери — первое, что попалось бы под руку. Бумаги на столе взметнулись голубями вверх, а сам чиновник дёрнулся так, будто кто-то выстрелил над ухом. Парадоксально, как костлявые пальцы женщины вроде Ирби смогли сжать семь фунтов чистого колониального серебра в форме льва и основательно замахнуться им.       Чиновник вжимался в спинку своего честерфилдского кресла с каретной стяжкой, опасаясь быть прибитым сумасшедшей женщиной из Фицкларенсов.       — Во имя королевы, да что вы творите, чокнутая вы женщина?! — схватившись за сердце, взвизгнул Брауэр. Он лихорадочно оглядывался в поисках свидетелей, но все они успели улизнуть аккурат до её прихода. Ирби лишь слегка повела плечом, но это скромное действие заставило Брауэра дёрнуться.       — То-то же и я хочу у вас спросить, мистер Брауэр, — в голове чиновника голос Ирби был ядом, стекающим с клыков кобры. — Скажите мне, какого дьявола…       — Я вынужден буду вызвать констебля, если вы… если вы… — Брауэр заикался, пятился вместе со стулом, рискуя врезаться в книжный шкаф и спустить на себя кипу книг.       — Если я? Если я что? Не слышу. Повторите, пожалуйста, громче, — Ирби повысила тон, — чтобы будущие биографы расслышали.       Брауэр поперхнулся воздухом. Впервые в жизни пожалел, что не последовал примеру отца, сбежавшего на юг Франции от кредиторов. В глазах Ирби плясал адский огонь. Ей понадобилось пару шагов, чтобы предстать перед спрятавшимся под столом Брауэром. Она демонстративно впечатала тяжёлое дно статуэтки в стол, пробив рваную дыру в одной из тумбочек. После чего хлёстко — как пощёчиной — шлёпнула перчаткой по столу. Маленькие, серые глазки чиновника метались по белым стенам кабинета, а толстые, влажные пальцы выискивали в тумбе дамский коллекционный револьвер — позолоченную безделушку с гравировкой Моему трусику.       Ирби упёрлась обеими руками в мебель. Тень от её широкополой шляпы скользнула по тушке Брауэра, что выглядывал из пространства для ног особью бедной жертвы, глядевшей прямо в дуло ружья охотника.       — Мисс Фицкларенс, да что вы себе позволяете?! — прошипел он. Его мокрые пальцы соскальзывали с дубовой поверхности. В конечном итоге чиновник свалился на задницу, пока Ирби нервно расхаживала кабинетом и кляла его на чём свет стоит.       — А я же говорила… он сделал это — он убил жену, Брауэр. Ты должен был доложить лорду Солсбери, что в той семье были проблемы, но ваши законы… господи, о чём речь, какие законы… — она расхохоталась так резко, что Брауэр инстинктивно закрыл голову руками. Ирби было смешно от собственных слов, от реальности индустриальной сверхдержавы, от чёртовой королевы — от всего британского. — Да господь правый, законы должны защищать жертв, а не наоборот. Ах… прости, ты ведь даже не потрудился сказать ему, правда? Я права, Брауэр? — повторила она куда громче. — Ты же не сказал ему, так?       Брауэр сглотнул, будто пытался этим протолкнуть в горло собственный язык. Его галстук болтался сбоку, а капля пота — жирная, точно масло с его утреннего тоста, сползла в складку грязной шеи.       — Ясно.       Не сказал.       Ирби шумно вздохнула. Она сжала пальцами переносицу, пытаясь на мгновение забыть о Брауэре и сконцентрироваться на возможностях, что ускользали из рук, словно форель. Как можно было избежать смерти обездоленной индианки — одной из тех женщин, которых Ирби опекала?       Колониальный период подарил Британии не только чай, алмазы и сифилис, но и моду на индийских жён. Британские джентльмены — особенно те, кому не хватало средств на приличную по викторианским меркам невесту — иногда женились на индианках. Но эти женщины были полностью зависимы, не имели юридической защиты и повсеместно подвергались насилию. Они были декорациями в чужом спектакле — красивыми, но безмолвными. Ирби Фицкларенс собирала их, как разбитые вазы — те, что англичане привозили с Востока. Она знала — секретариат по делам Индии лишь перекладывал бумаги, будто это могло скрыть следы крови на полу. Что могли сделать с этим заседавшие в секретариате чинуши? Наказать словами именитого лорда, избившего жену до беспамятства? Они не могли — не хотели.       Ирби была бунтаркой, активисткой, бойцом, женщиной всего лишь немного за тридцать. Её лишили наследства, ведь — жуть какая — она носила брюки, симпатизировала, как плевался покойный дед, всяким маргиналам. И ни в какую не желала выходить замуж. Ирби всеми силами пыталась найти себя в мире мужчин — но тщетно, тщетно, всё было тщетно. Без титула — да и с мёртвым дедом — все двери для неё были закрыты.       И их приходилось выламывать плечами.       Ирби предоставляла и содержала тайное убежище для индийских женщин, которых британские мужья избивали или, вдоволь насладившись экзотикой, выбрасывали на улицу. Она помогала с юридическими вопросами, когда угрожали отнять детей якобы по причине ненадлежащего материнства или оставить без средств к существованию. Она подделывала документы, чтобы хоть кто-то из них мог вернуться домой, в Индию, если того желал. Или же просто — давала работу тем, кто не знал, как выживать в Англии и дальше. Она уважала этих женщин, любила их детей — словно те были её собственными, и ненавидела несправедливость, что преследовала женщин, как смерть, что идёт — молчком — по стопам умирающего.       Но годы шли, финансы иссякали. Ирби никогда не была замужем, иного денежного покровителя не имела, а тяжёлый труд на фабриках, где она однажды даже пыталась работать, не приносил нужных ей и приюту средств. Тем не менее, Ирби обожала цифры — была крайне сильна в математике и нашла себя в этой науке. Именно ум спасал её, когда богатые вдовы, не доверяющие более финансовые вопросы незнакомым мужчинам, нанимали Ирби в качестве личного счетовода.       Помимо смерти индианки, Ирби угнетала ещё одна кончина, лишившая её основной страницы доходов. Внезапная смерть Анджелины Даллес — Мадам Рэд — больно ударила по Ирби, оставив её без главного козыря. А Брауэр, эта ходячая гиена в цилиндре, ещё не сообразил. Но вот-вот придёт в себя, оближет жирные губы и поймёт: на его руках истинный флеш-рояль. И тогда — Господь Бог, как она ненавидела это слово тогда — все её девочки окажутся в опасности.       Ведь Викторианская Англия была колыбелью двойной морали. Публично сами только приличия, а в частной же жизни — сплошь пороков и преступлений.       — Мисс Фицкларенс, — посмелел вдруг Брауэр, завидев на лице Ирби тень замешательства. Он давно был готов провернуть махинацию с Ирби — но не был готов к столь резкому её приходу и несколько минут назад очень сильно боялся за свою жизнь. — Как женщина образованная, вы должны понимать: подобные инциденты — это компетенция Британского общества защиты туземцев и прочих уродцев. Если почтённые джентльмены не посчитали сиё проблемой, значит, никакой проблемы и в помине не было. Несчастный бытовой случай, маточное сумасшествие, с кем не бывает? Не раздувайте драм, бога ради, вы не у себя в Ирландии…       — Бога ради? Сперва покажи мне своего ублюдочного бога, кретин. — Ирби впилась пальцами в его шею, где под кожей тут же выступили багровые полосы. Брауэр, дёргая пальцами рук, возобновил поиски револьвера в тумбочке под столом. — Быть может тогда я попрошу у него помощи, вместо обычной свиньи, вроде тебя. А, Брауэр? Ты стал дураком. Канцелярской помаркой на странице истории.       — Ты сейчас подписываешь приговор себе и своему приюту, Фицкларенс, — прохрипел бурый, как свёкла, чиновник, расплываясь в улыбке, на что Ирби ослабила хват. — Если местные власти прознают о существовании твоего приюта, а уж тем более об его этнической принадлежности, то ты, Ирби, не отделаешься слезами в шёлковый платочек с инициалами почившей фамилии. Одна бумага от меня — и твой пансион превратится в публичный дом на всех полицейских рапортах. Твоё благополучие целиком и полностью зависит от моего настроения и меня самого. — Радикально осмелевший Брауэр облизнулся, смотря Ирби прямо в её яркие, жёлтые глаза. — Последний человек, способный тебя защитить, умер! Какая досада! Прощай, Анджелина Даллес! Прощайте, денежки! Пока-пока!       — Какой же ты мерзкий…       Ирби отпустила сальную шею чиновника. Но прежде чем Брауэр успел перевести дух, её ладонь со свистом рассекла воздух, оставив на его щеке багровый отпечаток и царапины от ногтей. Терять было нечего — у неё давно протекала крыша. Без адекватного финансирования огромному приюту рано или поздно придёт конец. Она же имела несчастье заручиться поддержкой именно Брауэра.       Ирби уже стояла в дверном проёме, когда Брауэр — второй человек после самого секретаря Солсбери — окликнул:       — Эй, Фицкларенс! Не спеши покидать кабинет заместителя секретаря по делам Индии — Шона Джозефа Брауэра. — Он чинно откашлялся, поправив помятый галстук и расправил плечи. — Позволь мне прояснить твоё положение. Ты — женщина. Ирландка. Католичка — прости Господи! Влиятельного мужчины, который заступится за тебя перед английским законом, у тебя нет. Дед твой, хоть и уважаемый, но покойный барон Фицкларенс, мёртв. Анджелина Даллес, потенциальная покровительница, мертва. Ну а я, старый добрый Брауэр — настоящий джентльмен, могу лично поспособствовать процветанию твоего приюта. Без ведома Солсбери, конечно. Знаешь ли, для меня это рисковое дело, ведь Солсбери не потерпит непослушаний. Но я могу пойти на это правое дельце, если ты примешь мои условия беспрекословно.       Воздух был густым от смеси тяжёлого мужского одеколона, пота и гнилостного дыхания — будто в кабинете разложилась дохлая крыса за панелью. Но это был всего лишь запах Брауэра.       — Ближе к делу. Условия?       — Я помогаю тебе, ты помогаешь мне. Работа сложная — да. Кропотливая — конечно. И, преимущественно, ночная. Зато, Фицкларенс, хорошо оплачиваемая.       — Что, трупы неугодных Солсбери закапывать? Дай лопату, и я слова не скажу. Руки марать не боюсь.       — Какая же ты смешная женщина, Ирби. — Брауэр закатил крошечные глазки. — Вроде не юная леди, но не понимаешь простейшего: твоя несвойственная викторианской даме доминантность поддевает мой меч короля Артура из заржавелых ножен. Смекаешь?       — Что? Какой меч, дурак? Какой Артур? Ты предлагаешь пороть тебя, как школьника? Я могу сделать это хоть сейчас. И разойдёмся.       Ирби начала закатывать рукава своего пиджака, но Брауэр её остановил — его ладони взметнулись в защитном жесте.       — Я о плотских утехах и запретных удовольствиях, чокнутая ты Фицкларенс! Ирландцы все такие тугодоходящие? Будешь исполнять в постели всё, что захочу. В благодарность твой смрадный приют будет купаться в моём благородном финансировании.       — В твоём? Ха! Ты, может, хотел сказать в финансировании Короны?       — Какая разница? Подумай, Фицкларенс, это хорошее предложение и лёгкие деньги для твоего, заметь, незаконного дельца. Иначе в тюрьме сгниёшь вместе со своими блохастыми суками и их щенятами. В худшем случае — тебя повесят, а шавок утопят. Этого хочешь? Ты ведь взяла за их жизни ответственность.       Господи, какая же ты мразь, — Ирби была преисполнена смертельной ненавистью к до чего подлому бюрократу. Она уничижительно бросила на Брауэра тяжёлым взглядом, звучно сплюнула в сторону, развернулась и вышла из кабинета, хлопнув дверьми так, что те, несчастные, таки слетели с петель.       — …но я терпелив! — донёсся из кабинета визгливый вопль. — Я умею ждать, Фицкларенс! Жду-у-у тебя!       Но сегодня у неё ещё имелись дела. Покамест скорбит о Мадам, завтра об индианке, а потом — потом, возможно, она найдёт в себе силы подумать о большом чинуше Брауэре. Ещё никогда ей не было так плохо — даже во время болезни, когда всё тело горело, словно пеклось в костре. Она, Ирби Фицкларенс, хозяйка спасительного приюта для попавших в беду индианок и последняя из знатного ирландского рода, должна будет распластаться перед отвратительным, омерзительным, вечно потеющим и крайне ублюдочным счастливым семьянином Брауэром ради денег.       Да лучше в земле сгнить.       О земле…

***

Похоронные традиции Викторианской Англии поражали специфичностью. В них преобладал культ смерти: чёрные платья, вуали, медальоны с прядями усопших, посмертные фотографии, сеансы спиритизма, различные поверья и страхи быть похороненными заживо. А что касалось гробовщиков — гробовщики были не просто погребальными работниками, а вместилищами жутких тайн клиентов. Эти тёмные архивариусы человеческих судеб знали все семейные секреты: от незаконнорождённых младенцев до странных отметин на шеях случайно застрелившихся аристократов. Ирби часто заказывала гробы у местного специалиста. В её приют, бывало, попадали женщины при смерти или же умирали там вследствие полученных травм. Бывали и выкидыши — после насилия или душевного надлома. Ирби не могла дозволить себе опускать холодные, кровавые свёртки, не успевшие увидеть свет, в сырую землю — без гробов, без почестей, в одних лишь грубых саванах. В такие моменты она наблюдала, как гробовщик вбивал гвозди в крышку очередного миниатюрного домика и уходила домой.       Ирби грустила по Анджелине Даллес. Она восхищалась великолепием женщины, что имела достаточно власти и влияния надевать красное в столь дикое — в чрезмерной нравственности — время. Красные одежды, помады, волосы… да чёрные брюки Ирби вызывали у людей заворот кишок. Алый цвет был форменным скандалом. Сейчас Анджелина, должно быть, идиллически возлежала в открытом гробу — пышном и изысканном — внутри роскошной Англиканской церкви, помпезно украшенной ныне трауром лишь для неё одной.       Ирби стояла у кованых ворот церкви, решаясь: войти ей или пойти да умереть в ближайшей выгребной яме. Ветер сорвал со шляпы Ирби траурную вуаль — а она даже не посмотрела вслед.       — Кое-кто задумался о вечном. Когда порадуете свеженькой работой, пташечка? — раздалось за спиной у Ирби шелестом церковных риз в пустом нефе.       Пташечка? Обращались, должно быть, к Ирби. Голос — низкий, хрипловатый, слегка тянущий, с насмешливыми нотками и перманентным хихиканьем в длинный рукав — не вызывал у неё ощущения неприятной внезапности вынужденного разговора, от которого хотелось поскорее скрыться в первой попавшейся кроличьей норе. Она, всё думая об Анджелине, не сразу заметила чудную фигуру Гробовщика, что выглядела эксцентрично и пугающе для любого нездешнего. Высокий, костлявый — если под многослойным траурным облачением вообще оставалось что-то человеческое, —несколько сгорбленный, возрастом между тридцатью и бесконечностью. Волосы цвета инея — ниспадавшие тяжёлым водопадом почти до земли — скрывали большую часть лица Гробовщика, оставляя невольному зрителю лицезреть лишь широкий ухмыляющийся рот — то, что Ирби, как и все остальные, замечала первым — да кончик острого, бледного носа. Чёрное, свободное одеяние погребального служителя доходило до тонких лодыжек, словно прятало его от привычного мира живых. А цилиндр — с широкими и слегка кривыми полями — слыл истинной поэмой в жанре похоронного гротеска. Он, словно жирная клякса иронии и панихидного шутовства, стоял совсем рядом, с лопатой, воткнутой в землю. Длинные пальцы лениво поглаживали черенок лопаты — точно шею очередного клиента, погибшего от удушья.       Помимо сырости Ирби чувствовала запах увядающих цветов, исходивший от его вещей. Конечно, где ему сегодня быть, если не здесь?       — Завтра. Уже некуда тянуть. Тело воняет, уксус не вечный, а лёд дорогой, — ответила она.       Однажды — хоть Ирби и не просила — Гробовщик поведал ей, что смерть — при всём его неуважении к ней — искуснейший мясник, а разложение — лучший маринад. Чем старше мяско, тем легче его разделывать, — пояснял он, любовно поглаживая ногтем иссохшую грудину трупа, готового к погребению. Ирби было мерзко. С тех пор она воспринимала слова Гробовщика — и самого Гробовщика — только как мрачный эксцесс, не более реальный, чем пьесы Шекспира в дешёвом трактире.       — Завтра? А-ах, да вы мне прям сердце согрели, пташечка. Как говорят — услада для слуха, экстракт для души, — услаждал Гробовщик. — Отрадно знать, что в завтрашний день можно смотреть с таким… предвкушением. — Он сложил пальцы — длинные, с пугающе выразительными чёрными ногтями — на черенке, подперев ими острый подбородок, будто вовсе не о заказе гроба говорил, а о приглашении на чаепитие. Гробовщик склонил голову, как любопытная ворона и, расплывшись в лукавой улыбке, пристально глядел на Ирби. Даже сквозь завесу серебристых волос его прищур резал взглядом. Эта странная, почти инфантильная, но лишённая жестокости игривость — как Ирби поняла давно — была присуща лишь одному человеку во всём Лондоне. Ему.       Гробовщик понизил голос до заговорщического шёпота, будто делился зловещей тайной:       — Постоянные клиенты на дороге не валяются…       — …и легко не умирают, — закончила за него Ирби. Она заставила себя выжать улыбку — жёсткую, как проволоку для венков. — Ведь нас Бог бережёт. Для вас бережёт.       Я помогаю тебе, ты — помогаешь мне, — застряло у неё в голове. После произошедшего в кабинете Брауэра, это слово было схоже на маслянистый след от ветчины. Ирби сморгнула влагу, и перед глазами всплыла вонючая туша, готовая залезть ей под кожу. И вдруг Ирби рассмеялась. Смех её был коротким, отрывистым, кладбищенским — сообразно месту. Просто звук — бесполезный, как и всё остальное, когда теряешь смысл.       Да и самого Гробовщика Ирби было немудрено рассмешить — Бог ему, дураку, судья. Стоило лишь подыграть его извечному флирту со смертью, кинуть пару гнусных самоироничных фраз или пошутить о чреслах местного священника — и Гробовщик заливался смехом, похожим на лязг костей в старом склепе. За годы деятельности Ирби едва ли не каждую неделю была вынуждена вспоминать о существовании упокоения в скорби, делая заказы у утрировано весёлого Гробовщика. Одному дьяволу было известно, сколько лет они знакомы, но никогда ни одна из их встреч — на манер исполнителя и клиента — не длилась дольше четырёх лаконичных, иногда витиеватых, как узор, последовательных реплик. Поэтому, кивнув Гробовщику на прощанье из вежливости, Ирби всё же решила войти внутрь церкви, дабы проститься с Анджелиной, но что-то громко треснуло в её долго возводимом мироздании.       С неба свалилась пятая реплика Гробовщика.       — Хороший денёк, — с воодушевлением протянул он, оставляя лопату торчать в земле.       Он преспокойно покачивался с носка на каблук в такт органу и хоровому пению, что доносились из церкви. Рваный шрам — который Ирби увидела впервые — выглядывал из-под тени цилиндра. Для всех Гробовщик был тайной, покрытой мраком. Его лицо — если такое вообще существовало под серебряной паутиной волос — ни в Лондоне, ни в окрестностях никто отроду не видел. Его прошлое тонуло и гнило во мраке глубже, чем тела, найденные на дне Темзы.       — Ах, а какой же у нас главный день в жизни? Ну-ка, ну-ка, пташечка… смерть! Вот же, — заметил Гробовщик, смахивая с волос капли мороси. — Отчего бы тогда не запустить фейерверки в её честь, м? — он хихикнул в рукав, будто поделился с Ирби пошлой шуткой. — Но, пташечка, правды не утаить: люди так и не научились ценить смех, — покачал он головой. — Порох, конечно, может разнести кого-нибудь, случайно… но, разве не станет день от этого ещё веселее? В самый раз для торжества! Вам так не кажется, пташечка?       Гробовщик говорил, будто гладил сам слух — томно, с ленивой мелодичностью, как кот, развалившийся на солнце. Теперь он покачивался из стороны в сторону — как китайский болванчик, сложив руки за спиной. Казалось, Гробовщик просто вслух размышлял о своих болезненных фантазиях, не ожидая ответа.       Ирби не знала, как вести себя с Гробовщиком дольше привычных четырёх реплик. Она хмыкнула. И вправду, почему бы дню смерти не стать лучшим днём в жизни каждого? В безумной логике Гробовщика всё же было возможно отыскать правду. Смерть как освобождение? Быть может лишь смерти под силу сделать женщину свободной.       — Только не зазнавайтесь, дорогой Гробовщик. Смерть — хлеб ваш и верная подруга. Поэтому замолвите-ка ей словечко об одном мерзком господине — уж больно надоедает. Как раз размышляла, где бы его так аккуратно обронить… чтобы больше не поднялся.       — А-а-х-х, один бедолажечка и пташка-злополучница, — плечи его дёргались от нарочито сдерживаемого смеха. — Говорят, Темза — лучшее решение многих проблем: водичка, рыбки… ах, да! Но я ведь о совсем другом… — вдруг спохватился Гробовщик. Он постукивал ногтями по идеальным, крепким зубам, которые так любил показывать. — Не спешите надрывать свои и так натруженные плечики, пташечка, ведь у меня для вас… и-хи-хи… маленький подарочек! — милый, забавный подарочек.       Ирби нахмурилась. Она почувствовала знакомое покалывание в висках — верный признак того, что сейчас увидит то, что предпочла бы не видеть вовсе. Это же Гробовщик.       — Может, сойдёмся на деньгах? — предложила Ирби. Если вести разговор с Гробовщиком дольше необходимого — невольно перестаёшь доверять ему. И сейчас Ирби хотелось уйти.       — А-а-х, будьте же снисходительны к бедному гробовщику! — Гробовщик достал из складок одежды небольшую вещицу. Ловко покрутил её в пальцах и протянул Ирби, сверкая ногтями. — Примите, пташечка, от всего сердца. О-о, не благодарите, только не благодарите… сердечко и само удивлено, что дожило до этого момента.       — Что это?       Она потянулась взять подарок, как вдруг пальцы Гробовщика резко сомкнулись вокруг её запястья. Холодные, костлявые щупальца скользнули по коже Ирби, словно отсчитывали данное ей время. Ирби не дёрнулась, лишь глаза сузились. Ей стало холодно, жутко, не по себе.       — Это, пташечка, называется очень просто: магический шар, — Гробовщик проговорил это с широкой ухмылкой. Он склонился так, что между ними осталось лишь пару дюймов расстояния — уж слишком фривольная затея. Пряди его волос невесомо касались лица Ирби — мягкие, щекочущие. Это странным образом контрастировало с её собственной кожей — шероховатой от ветра, мороси и сухого воздуха внутри её приюта. Они — двое — были слишком странными, чтобы кто-то из присутствующих моралистов обратил на них внимание. Да и, в конце концов, все здесь знали характер Гробовщика, оттого и его театральную игру с образом.       — Вы задаёте всезнающему шарику вопрос, на который можно ответить просто — да или нет, а затем переворачиваете, чтоб узнать, чего такого интересненького он вам приготовил. Ведь истина рождается в сомнениях, не правда ли, пташечка?       — А мудрость в осознании собственного невежества, — всплывшие в памяти слова Платона звучали горькой иронией из её уст. Гробовщик рассмеялся.       Холодная рука Гробовщика всё ещё оставалась поверх руки Ирби. Он направлял её пальцы, заставляя медленно вращать хрустальный шар в ладонях. Это были осторожные, почти ленивые, нарочито неторопливые движения, залитые в янтарь в ритуале эксгумации. Вот так, пташечка, — буднично повторял он. — Вот так…       — Ответы, конечно, не всегда конкретные: почти наверняка, вряд ли можно на это рассчитывать, спросите, когда луна окажется в Скорпионе… — всё в таком духе. Игрушка! Так почему бы вам не задать вопросик? Интригует…       — Сейчас? — голос Ирби дрогнул. Она вздохнула, но Гробовщик не дал ей времени — надавил на её пальцы с прежней ухмылкой, физически вынуждая перевернуть шар.       — Ну разумеется, пташечка, — улыбнулся он. — Сейчас.       — Хорошо. — Ирби чуть крепче сжала шар, ощущая его идеальную округлость. Ей хотелось придумать что-то нелепое, смехотворное, достойное разве что королевского бала снобов в Букингеме. И она спросила: — Вкушу ли я самую вкусную жаворонкову пасту и ледяной пудинг завтра?       Гробовщик выпрямился, но прячущийся взгляд от шара не отвёл. Ему нравилось следить за спутанными движениями пальцев Ирби — ровно как и за всеми прочими запутавшимися душами, что иногда заглядывали на его огонёк. Ирби потрусила шар и перевернула его.       — А ну, что там? — с преувеличенным нетерпением Гробовщик поддался вперёд, почти уткнувшись носом в ладонь Ирби. Его губы расплылись в широкой ухмылке, когда в маленьком окошке шара всплыло сахарное исключительно да. Ирби вздрогнула. Но это всего лишь Гробовщик разминал связки перед очередным представлением.       — А-а! Да вы просто ходячий талисман удачи, пташечка! — воскликнул Гробовщик, взметнув руки в жесте иллюзиониста перед исчезновением в клубах дыма. — Ни в коем случае не прячьте свой дар в сундучок.       — Это всего лишь игрушка, господин Гробовщик. Однако благодарю. Непременно сохраню ваш… милый подарок, — Ирби слегка улыбнулась. Она намеренно задержала взгляд на белых зубах Гробовщика, прежде чем ловко подбросить шар в воздух и убрать в глубокий карман твидового пальто.       — А-х-х, запомните, пташечка: в умелых руках даже детская погремушка становится орудием пыток, — его голос тянулся, как липкая паутина за спиной идущего. — С нетерпением буду ждать вас завтра! Подберём гробик для одной из ваших прекрасных, осчастливленных смертушкой дам.       Кладбищенская сырость, влажный воздух, запах гнили, ржавчина на старых оградах — всё это действовало гипнотически. Ирби слышала бормотание Гробовщика с самим собой.       — Лиловый… определённо лиловый… — Гробовщик почёсывал ногтем губу, кружа вокруг воткнутой в землю лопаты. — Как жаль, что они так быстро теряют этот восхитительный оттенок кожи… — бормотал он куда-то вниз, в землю, себе под ноги. — Всего-то пару дней — и вместо шоколада получаешь тусклую глину. Эх…       Ветер подхватывал его слова, смешивая с лепестками увядших хризантем, что кружили у их ног в макабрическом вальсе. Ирби попрощалась — но он не услышал или просто сделал вид. У дверей церкви ей вручили траурную карточку с золотым тиснением. «Благодарим за участие в скорби» — гласила витиеватая вязь над именем, которое уже начало блекнуть: Анджелина Даллес. Внутри церковь дышала густым пчелиным воском. Снаружи доносился неровный звук лопаты, которой столь любовно вскапывали влажную землю.       Спустя два часа Ирби уже была в своём приюте.

***

— Вам письмо, мисс Ирби.       Одетая в сари юная индианка — одна из её помощниц по имени Рави — протянула Ирби синий конверт, на котором красовался сургуч с гербом семьи Фантомхайв. Ирби была уверена, что это простое, рядовое письмо с прозаическими благодарностями приближённым к Анджелине, но нервозность дня всё не покидала её. Войдя в кабинет, Ирби быстро вскрыла конверт. Идеальным, размашистым, явно взрослым — очевидно, граф Фантомхайв не утруждался — почерком было написано крайне вежливое приглашение посетить графа Сиэля Фантомхайва для исключительно важного, конфиденциального разговора. Теперь Ирби оставалось лишь голову ломать: для чего графу понадобилась именно она — Ирби Фицкларенс? Связано ли это со смертью Мадам? С её счетами? Всё возможно. Но и у Ирби всегда всё было задокументировано в идеальный, математический порядок и щедро приправлено добропорядочностью. Посему проблем возникнуть не должно, но юный граф славился своей искренней любовью к расследованиям. Не может же Ирби лишить ребёнка толики радости после стольких бед? Она выслушает его. К тому же, приглашение от графа — честь.       На следующий день, отложив все дела и Гробовщика — как холодный десерт — на вечер, Ирби отправилась в поместье Фантомхайв в специально посланном за ней экипаже: в закрытой карете, которую использовали при визитах и только в плохую погоду.       Всю дорогу Ирби думала об умершей — подопечной индианке. В день, когда та впервые наведалась к жертве, на ней не было ни единого живого места, одно чёрно-красное, затвердевшее месиво. Всё началось с удушений руками, после в дело пошли тряпки, потом и другие предметы быта. Делалось всё для того, чтобы «усмирить» бурную индийскую кровь наречённой, что требовала изысканного английского воспитания. И каждый чёртов раз эта женщина возвращалась к тирану. Ирби этого не понимала: она не знала, что такое быть зависимой от мужчины, что такое любить мужчину. Всё дошло до того, что ублюдок выжег на теле несчастной клеймо, насиловал в унизительных условиях прямо на глазах у слуг, а также одалживал коллегам для их мерзких прихотей. Простыми словами, он держал супругу в качестве наложницы, а может даже и скота. Ирби не могла забрать её насильно — не имела законного права, — поэтому обратилась за помощью к компетентным, как она тогда думала, властям. Оказалось, власти были лишь сборищем без яйцевых импотентов. Оттого все усилия Ирби оказались напрасными. За её спиной над ней насмехались. В последствии бездеятельности власть имущих индианку нашли мёртвой с куском говядины во рту, во влагалище, а также в анальном отверстии. Убийство, естественно, повесили на местного дурачка, который не осознавал даже собственного отражения в зеркале. Скотланд-Ярд, как и всё в Англии, погряз в тине коррупции.

***

— Смел взять на себя ответственность в выборе блюд для мисс Фицкларенс. Надеюсь удивить вас особым приготовлением Соттернской жаворонковой пасты: запеченные маленькие жаворонки в слоёном тесте с трюфелями и винным соусом не оставят вас равнодушной, мисс Ирби. На десерт решил избрать Викторианский ледяной пудинг из сливок, отборнейших яиц, фруктов и ликёров с подачей на подушке из золотой стружки, — лелейным голосом лил в уши Ирби дворецкий семьи Фантомхайв. — В качестве комплимента напиток: настоящий фермерский яблочный сидр из личной фермы семьи Фантомхайв.       Паста и пудинг.       Чёртов Гробовщик со своими шарами, будь он трижды проклят, что за сатанизм? — злилась у себя в голове Ирби.       Как вообще дворецкий Фантомхайва мог прознать, о чём шушукались Ирби с Гробовщиком у церкви? Магии не существовало, а магический шар — не более, чем потешная игрушка. Паста. Пудинг. Паста. Пудинг. Паста. Пудинг. Ирби анализировала разные исходы событий в условиях неопределённости, но наверняка понять случившегося не могла. Пока не могла. Теория вероятностей просила её обождать.       Дворецкий склонил голову в почтительном, не лишённом лёгкого кокетства поклоне. Мягко вытянул руку ладонью вверх, будто предлагал вкусить не только изысканных блюд, но и сам момент их физии. Глубокий, тёмный взор дворецкого скользнул по Ирби, отмечая малейшую реакцию гостьи. Секунда, и он, будто растворившись в воздухе, оказался с другой стороны стола и уже поправлял столовые приборы. Его движения были точны и безукоризненны: кончики белоснежных перчаток скользили по краю одинокого запасного бокала. Он грациозно склонился над сервировкой, едва заметным движением поправив салфетку, словно все несовершенства этого мира были отданы лишь его чопорному исправлению. Изумительный дворецкий — Ирби таких не встречала.       — Весьма надеюсь, что наши скромные угощения не оскорбят ваши вкусовые рецепторы, мисс Фицкларенс, — добавил он с тенью лукавства и сложил руки за спиной.       Юный граф наблюдал за этим сервилизмом с нескрываемой скукой, подпирая щеку рукой. Мальчишка был копией отца. Пальцы правой руки в громком ожидании постукивали по пустому бокалу. Казалось, дворецкий попросту игнорировал бокал своего графа. Но и взгляд юного Фантомхайва был направлен в сторону, словно происходящее мало его заботило.       — Себастьян, можешь дышать тише? Голова от тебя раскалывается.       — Слушаюсь, милорд. Леди. — Дворецкий с плавно выверенным жестом склонил голову, прежде чем отступить в тень.       — Граф Фантомхайв? — осторожно обратилась Ирби к мальчику. Как же он похож на своего отца, — она не могла прогнать эту мысль из головы.       Холодный взгляд Сиэля наконец сфокусировался на гостье. Он выпрямился, убрал руку с лица, сцепил пальцы в замок. Было заметно, что граф волновался. Он — ребёнок, который был вынужден стать главой семьи Фантомхайв столь рано. Поэтому Ирби пришла к выводу, что юный граф всё ещё обучался этикету официальных встреч. Ирби же была неприхотлива. Она любила детей.       — Мисс Фицкларенс, — ровным, утрировано деловым тоном начал он. — Я знаю, что вы неофициально работали у моей тёти. Дабы не ходить вокруг да около, я, граф Сиэль Фантомхайв, предлагаю вам место счетовода. Как вы на это смотрите?       Ирби слегка наклонила голову, взвешивая сиё предложение. Она сдержанно улыбнулась, подтирая салфеткой края губ:       — Если не возражаете, граф, дам ответ после десерта. Уж очень я о нём грезила. Со вчерашнего дня.       Сиэль на секунду замер, а затем скептически вскинул бровь. Один уголок его губ дрогнул в тени улыбки, но он тут же вернул лицу прежнюю серьёзность. Просто вылитый отец, — промелькнуло у неё в голове ещё раз. Она вспомнила того Фантомхайва — несколько высокомерного, с глазами уставшей, хищной птицы, оценивающего, взвешивающего, высчитывающего, хитрого… но в этом ребёнке было что-то ещё. Какая-то тень, которой не было у его отца. Что-то от Рэйчел, его матери.       — Как пожелаете, — коротко бросил он, откинувшись в кресле и позволив себе опять смотреть в сторону. Этот разговор уже перестал для него существовать.       Тем не менее, в отстранённости графа не было пренебрежения — нет, ни в коем случае. Скорее — усталость человека да измученность ребёнка, который, несмотря на столь юный возраст, имел время лишь на разумный и быстрый, единственный выбор. Ирби же была честным, хорошим специалистом, никогда не врала и не умалчивала — ни при каких обстоятельствах. Мадам Рэд часто нахваливала её у Фантомхайва дома. И таких людей он ценил. Ему не было необходимости в расположении Фицкларенс, не нужны были разговоры и любезности — лишь её ум и точность в цифрах.       Об остальном же всегда заботился Себастьян.