Глава вторая: «Шляпа, пуговицы, два гроба»

В викторианском поместье счетовод занимал особое положение. Невидимый архитектор благосостояния, чьи пальцы знали вес каждого пенни лучше, чем вес собственной души. Мир счетовода вращался вокруг толстых гроссбухов, где каждая запись велась аккуратнее монастырской молитвы. Бюджеты, счета, накладные — счетовод танцевал с цифрами вальс, где любая фальшивая нота могла обрушить семейную репутацию. Счетовод был незаменим: он умел распоряжаться деньгами так, чтобы условный граф не успел обанкротиться ещё до Рождества.       Дни счетовода текли размеренно. Если, разумеется, дело не касалось внезапной проверки властями — кошмаром, сравнимым с нашествием саранчи, — свадьбы графа или острого экономического кризиса.       По статусу счетовод числился в верхней прислуге. Подчинялся либо управляющему, либо напрямую графу, имея, впрочем, определённую власть: приказывать младшей челяди — в разумных пределах — ему позволялось.

***

Если зал был показным сердцем поместья, то коридоры представляли собой настоящую кровеносную систему — извилистые вены, по которым текли слухи, тайны и тени прошлого. Ирби следовала за бесшумной фигурой Себастьяна, мысленно отмечая каждый поворот. Портреты предков, исторические и мифологические сцены, охотничьи пейзажи, жанровая живопись — всё, как и полагалось. Непогода снаружи царапала стекло и ставни. Поместье дышало — скрипело половицами, вздыхало в щелях, шепталось за обоями. Ирби чувствовала, как чей-то незримый взгляд скользил по спине, будто сами стены оценивали нового человека. Поместье было огромным. Ирби, по ощущениям, могла бы работать здесь годами, так и не узнав о всей требухе до конца.       — Ваш кабинет располагается в западном крыле, между фамильной библиотекой и бильярдной залой, — голос Себастьяна был мягким. Он грациозно жестикулировал изящными кистями, обтянутыми в белую ткань перчаток. Дворецкий шёл плавно, держа осанку, как свечу, что навек застыла в подсвечнике. — Я полагал, что соседство с мудростью веков и благородным развлечением леди и джентльменов создаст идеальный симбиоз для вашей работы. Тишина, — продолжил он, оборачиваясь к Ирби ровно настолько, чтобы продемонстрировать профиль, словно выточенный для античной камеи, — роскошь в доме графа, поэтому я позаботился, чтобы вам достался её лучший образец.       Ирби кивнула с вежливой отстранённостью. Интерьеры, удобство, даже само расположение кабинета — всё это было до лампад. Важны лишь деньги и то, что ей, викторианской женщине, вообще дали эту работу. К тому же, они условились на очень приятном жаловании. Юному графу, очевидно, не было дела до условностей.       — Прямо под нами — кухня. — Его перчатка мягко указала вниз, и Ирби посмотрела на свои скрипучие, щегольские полуботинки. — В вашем распоряжении будет звонок, если понадобится чай или что-то ещё. Однако… — Себастьян с тенью обременённости повёл подбородком, — наш старший повар мистер Бардрой всегда рад помочь. Но, боюсь, последствия такой помощи могут выйти далеко за рамки профессиональной бухгалтерии — она просто сгорит.       — Любопытно. — Ирби скользнула взглядом за окно, где голые ветки фруктового сада напоминали ей кости огромного зверя. — Себастьян, а кто из вас лучше готовит? — Ирби прищурилась. — Если мне вдруг потребуется предскорбный ужин, я бы хотела заранее выбрать лучшего шефа. Такое дозволено?       Хищная улыбка Себастьяна прекрасно подходила под плотоядные глаза роскошного вампира из брошюр «Penny Dreadful».       — Я учитываю абсолютно любые пожелания, мисс Фицкларенс. Даже самые дьявольские.       — В таком случае, — сказала она, — выбор очевиден.       Они продолжили путь по коридору, где каждый шаг отдавался эхом в позолоченных канделябрах. Себастьян скользил впереди, пальцы в белых перчатках едва касались стен, будто читали невидимые символы, начертанные в древесине панелей. В полумраке его силуэт казался частью самого поместья — такой же загадочный и неестественно совершенный.       — Не могу не заметить, — голос Ирби звучал намеренно легко, — эта часть дома словно перенесена прямиком из ирландских замков моего детства… я… жила в подобном в Лисморе.       Себастьян слегка улыбнулся и, как истинный джентльмен, приоткрыл скрытую в стене дверь, замаскированную под пейзаж с оленями.       — Замки в Ирландии гораздо более величественные, мисс Фицкларенс, — произнёс он, пропуская её вперёд. — Прошу, ваше математическое царство. — Себастьян сделал театральный жест, словно представлял тронный зал. — Я, как дворецкий семьи Фантомхайв, позаботился о каждой детали.       Ирби шагнула внутрь. Кабинет оказался излишне просторным — очевидно, раньше это помещение предназначалось для праздных приёмов или встреч клубов по экстраординарным интересам. Большой дубовый стол стоял перед эркерным окном. На стеллажах выстроились бухгалтерские книги — ни на одной не было и следа пыли. Чернильницы, арифмометры, логарифмические линейки, аккуратно сложенные листы пергамента и прочие инструменты ремесла находились там, где им и надлежало быть.       — Раньше здесь подписывали что-то поважнее простых платёжных ведомостей? — заметила Ирби, окинув взглядом обстановку.       — Верно, — кивнул Себастьян. — Но некоторые страницы истории лучше оставлять непрочитанными, мисс Фицкларенс. Другие принадлежности подвезут в течение недели — я лично обо всём позабочусь.       Ирби, не задумываясь, сбросила полуботинки и ступила на очевидно старый, но по-прежнему роскошный персидский ковёр. Его плотная шерсть хранила тепло — редкий подарок скупого английского солнца.       Себастьян склонил голову и наблюдал за Ирби, как за диковиной. Мисс Фицкларенс — задумался Себастьян — тридцать пять лет. Для общества женщина тридцати пяти лет не была юной и цветущей, оценивалась абсолютно зрелой, в некоторых случаях — увядающей. Но Ирби, как отметил Себастьян, была природным феноменом. Она умудрялась не только ругаться с мужчинами, но и имела дерзость носить брюки, вести серьёзные дела и владеть математикой в совершенстве. Безусловно, подобное заслуживало осуждения со стороны викторианского общества, но не Себастьяна. Во всём остальном — обычная женщина.       — И последнее на сегодня, мисс Фицкларенс, — отвлёкся Себастьян. — В этом доме иногда случаются… всякого рода события, — голос дворецкого приобрёл почти шутливый оттенок, но глаза оставались непроницательными. — Надеюсь вас не смутят совершенно мелкие, но едва возможные реприманды.       — Разумно уточнить: реприманды какого рода? Чтобы, в случае чего, знать — глотать мне расчётные бланки, или же юному графу нечего скрывать от Короны?       Тень удовлетворения скользнула по лицу дворецкого.       — А вы оправдываете похвалу покойной миссис Даллес. Она описывала вас как… женщину с исключительной проницательностью.              Себастьян слегка склонил голову, уголки его губ дрогнули. Он был доволен — явно из тех дворецких, что знают всё, что нужно знать, но никогда не говорят больше необходимого. Должность, которую получила Ирби, не могла быть отдана случайному человеку. Благодаря Мадам Рэд репутация Ирби в глазах главы семьи Фантомхайв была безукоризненной.       На этом Себастьян вежливо откланялся. Ирби осталась одна в огромном кабинете. Просторное помещение было пустым, холодным и необжитым. Ожидание скорых перемен витало в каждом углу. Одно дело сделано, — подумала она, глядя на тихо закрывшуюся за Себастьяном дверь. Работа получена. Вопрос Брауэра подождёт. Граф велел ей делать то, что сочтёт нужным — а на всё остальное просто махнул рукой.       Ирби, напрочь забыв про обувь, направилась к столу. Села, ощутив под локтями тяжесть и холод дерева. Шорох её одежды растворился в безмолвии кабинета. Ирби соединила кончики пальцев обеих рук перед собой и задумалась. Тишина давила. Фоноскоп был бы сейчас как нельзя кстати. В голове крутился вихрь мыслей, но сквозь него проступала одна чёткая цель: обезопасить приют.       …делать то, что сочтёт нужным. Значит, она будет вести полный учёт доходов и расходов поместья, регистрировать все поступления, оформлять записи аккуратным, абсолютно безупречным почерком. Вести контроль: аренды земли, продажи урожая, прибыли от мельницы, винокурни и лесопилки. Финансовое содержание конюшни, скота, хозяйственные ремонты — всё должно было быть под её контролем. И, непременно, список долгов с начислением процентов.       Раздача жалованья слугам, расчёты с торговцами — её обязанность. Также — составление налоговой отчётности, оформление бумаг для соответствующих ведомств. Общение с графом будет ограничено сводками о финансовом положении и обсуждением крупных экономических решений. Себастьян отметил, что потребуется участие в закупках предметов роскоши: мебели, экипажей, произведений искусства. Граф, как и большинство юных наследников, был склонен к импульсивности.       Живые переговоры с банкирами и юристами ей вряд ли доверят — по крайней мере, официально. Но письменно — от имени графа или исполнительного директора компании «Фантом» Танаки — вполне возможно. Ирби даже не исключала вариант ведения дел под псевдонимом — мужским, разумеется.       На столе перед ней лежал блокнот с гербом Фантомхайвов. Ирби открыла первую страницу и вывела аккуратными буквами: начать с инвентаризации. Работы предстояло больше, чем было у покойной Мадам Рэд. Но Ирби, по крайней мере сейчас, не сомневалась: и с этим она справится.

***

Лавка Гробовщика находилась не в самой клоаке Лондона, но около того. Здесь — недалеко от овощного рынка и церкви Христа — прятались скверные, застроенные ночлежками улицы. В полных паразитов ночлежных домах проживали низшие слои населения всего за два пенса в сутки. Это были злодеи, проститутки, хронические алкоголики, больные, старые и убогие. Хотя и доселе не сломленные. Для сломленных же шанс на жизнь существовал исключительно у дверей работных домов.       Ирби волочилась по мелкому гравию в густых потёмках, что изредка разбавлялись мигающими газовыми лампами. Она оступилась, не заметив лужу, и промочила по щиколотки ноги. Выругалась. Нечистоты, застойная болезнетворная вода и заполненные мусором обочины слыли воплощением тотально прогнившего английского правления. Грязная сука королева Виктория была лишь грязной сукой — не более. Ирби подняла ворот пальто, чтоб не выблевать от смеси запахов дешёвого табака и человеческих испражнений.       Депрессия и бедность фундаментально разнились с роскошью поместий лордов. Рабочий класс был расходным материалом, погрязнувшим в беспросветной нищете. Ирби как раз проходила мимо местного ломбарда. Неимущие часто сдавали туда последние тряпки, насилу имея лишь кусок ткани, дабы скрыть наготу. Девушки, едва достигшие полового созревания, вынуждены были заниматься проституцией, чтобы прокормить себя или многодетную семью, лишённую отца или любого другого мужчины.       В Англии быть одновременно женщиной, бедной и без мужчины означало лишь одно: неизбежный, мучительный конец. Ирби было тоскливо, ведь она пыталась изменить средневековый уклад насущности хотя бы на йоту. Тем не менее, думала, как же повезло получить образование в Челтнемском женском колледже, где подобный уклад прививали. Повезло родиться в семье барона, который спал и видел внучку женою министра. Викторианская Англия дала хороший старт для Ирби, чтобы пошатнуть в общей сумме всю систему. Оставалось лишь зажечь спичку.       Она остановилась у двери гробовой лавки в паршивом настроении. Несколько секунд стояла, вслушиваясь в тишину, после чего толкнула дверь. Колокольчик над входом привычно зазвенел, хотя в таких местах обычно говорят вполголоса. Она прошла несколько шагов, чавкая мокрой обувью. Лавка дышала тягостным полумраком. Свечи в массивных, бронзовых канделябрах отбрасывали бесплотные тени на стены. Воздух был напитан ароматами мокрого дерева, воска, смеси лаков и формальдегида. А сам хозяин, как правило, не изменял непредсказуемому темпераменту: гробы — от простых сосновых до самых дорогих из махагона — абсолютно хаотично располагались в помещении. На полках лежали металлические ручки, декоративные накладки, позолоченные гвозди, фолианты и птичьи черепа.       Уставшая до одури, она чувствовала, как тело постепенно сдавало позиции: мышцы ныли, веки тяжелели, мысли вязли, ноги вымокли и заледенели. Сейчас Ирби с радостью легла бы в гроб с мягкой атласной отделкой и даже попросила бы закрыть крышку.       — Бедненький мой жаворонок… ц-ц-ц… — трижды цокнул языком Гробовщик, вырывая её из засасывающей в медвежий угол полудрёмы. Ирби встрепенулась, протёрла глаза сгибом пальцев в оленьих перчатках и вгляделась в полутьму. Она опять не заметила чёрное на чёрном. Гробовщик бесшумно работал за тяжёлым столом и как раз крепил кремовую отделку. Длинные пряди волос растекались ползучими тварями по всей столешнице. Позади него висела траурная одежда: белый саван и чёрный фрак. Судя по второму, уже обитому бархатом гробу у верстака, где-то в Лондоне погибла супружеская чета. — Пташечка, вы опять летали слишком высоко? — поинтересовался Гробовщик, вбивая штифты. Ткань обивки слегка сморщилась под его пальцами: — Ну не дрожи, голубчик, я тебя приласкаю…       Он ловко подтянул материал, пригладил ладонью, закрепил пуговицу, прошил насквозь мягкую подкладку. Гроб обретал уют — для кого-то последнюю, но вполне роскошную постель. Гробовщик хмыкнул и постучал по дереву, проверяя прочно ли закрепилась обивка.       — Скорее, падала слишком быстро, — наконец ответила Ирби. Ей нравилось, когда Гробовщик работал. Было в этом что-то… живое.       Сняв перчатки и груз забот вместе с ними, она небрежно бросила их на ближайшую крышку гроба. Лавка дышала смертью во всю грудь, а Гробовщику для завершения экспозиции не хватало лишь длинной косы. Для простого народа ритуальные услуги были частью жизни — подчас даже праздником. Смерть воспринималась не как ужас, а неизбежность, требующая должного уважения и помпы. А Гробовщик… он словно родился для всего этого.       — Выглядите куда живее, чем в прошлый раз, — заметил он, скользнув по Ирби взглядом. Страшно довольный, он вновь вернулся к работе, напевая нечто явно дурацкое под нос:

Жила-была дева со Стрэнда,

Но целомудрие вышло из тренда.

Она раз за разом,

Да трижды за разом,

Отдавалась моряку и бакалейщику одним заказом,

Раз за разом…

Раз за разом…

      — Льстите, — отрезала Ирби. Дальше она, слава золотому тельцу, не различала слов каламбурного похабного лимерика из завидного художественного материала Гробовщика. — Прошу прощения, что отвлекаю. Я по поводу гроба, как мы и договаривались. И, признаться, — она прошла дальше, цокая каблуками полуботинок, параллельно постукивая костяшками пальцев по крышке из странного материала, — хотелось бы поскорее. Одна знакомая семья намерена подбросить меня до дома… не хотелось бы опоздать — погода мерзкая.       — Эх, — театрально вздохнул Гробовщик, лениво размешав ногтем крахмальный раствор для приклеивания ткани к дереву, — какое жуткое разочарование. Горькое и неизбежное, как и этот свинцовый гроб рядом с вами… для моряка, чтоб предать на дно. — Гробовщик отложил инструмент, прижал ладонь к груди, изобразив элементарную скорбь притворщика, после чего вытер об себя раствор. — Разумеется, что по поводу гроба, пташечка, сюда почти все приходят по поводу гробов. А я-то ласкал себя надеждой… думал, баронесса ко мне прониклась. За столько лет-то…       — Прониклась? — Ирби прямолинейно вскинула бровь, задержав руку в воздухе. Слово баронесса встало ей поперек горла. Что ж, правило четырёх реплик было нарушено ещё вчера. — Если я к чему-то и прониклась, господин Гробовщик, то это к мысли, что вы знаете слишком много и суёте нос не в свои дела.       Улыбка Гробовщика стала ещё шире. Он впору напоминал Ирби соседского дымчатого кота, поймавшего скворца этим утром. Только вот он задушил его — этого скворьца, — оставив одни пушистые перья. Гробовщик покачивался на стуле, словно ребёнок на расшатанной деревянной лошадке.       — Несправедливость какая… — произнёс он с ухмылкой. — И в чём же я обвинён, пташечка?       Ирби сузила глаза сразу же после его слов. Она пристально глядела на полную безмятежность Гробовщика, не имея ни крошечки представления о том, как вообще можно разгадать эту ходячую энигмату. В Англии гробовщики спивались подчистую. Они начинали работу подшофе, ложились спать нахлёстанными, жили беспробудно, а на похоронах вообще едва стояли на ногах. Всё было обусловлено дезинфекцией в условиях сплошных эпидемий. Этот же гробовщик был персоной необъяснимой: крайне странным, как для трезвого, но и не пьяным. Ни возраста, ни имени, ни прошлого. Ничего, что мало-мало объясняло бы его личность.       — Граф внезапно предложил мне работу, — начала было Ирби, давя на Гробовщика шафрановыми, испытующими глазами. — И я почему-то не могу отделаться от удивительной мысли, что кто-то поспособствовал этому.       — Любопытно… — Гробовщик вовсю живописал задумчивой физиономией, изучая сосредоточенное лицо Ирби под новым углом. Он, балаганный паяц, прикрыл рот длинным рукавом неспроста. — Кто же это мог быть… кто же, кто же, кто…       — Действительно, — забавы ради согласилась Ирби. Несмотря на это, её голос по-прежнему звучал литым железом. — Вы просто случайно обронили моё имя при разговоре с юным графом, так? Мне нужно знать, я не люблю быть в неведении.       — Поди ж, какая вы догадливая птичка. Хотя, на что я надеялся — это же мисс Фицкларенс, королева циферок. Я даже не успел придумать достойный ответ. Тем не менее… я ничего ему не предлагал, — неопределённо изрёк Гробовщик.       — Правда?       — Как знать…       Да чтоб ему на шляпу кирпич с Эдинбургского моста свалился, а… — Ирби не решилась произнести это вслух.       Гробовщик отрадно улыбался и наблюдал, как веки Ирби дёргались от его реприз. Он, настроенный на потеху, давил на пресловутое терпение женщины, которая каждый день бросала вызов устоям. И, судя по всему, получал недюжинное удовольствие от её раздражения.       — Разве вы не довольны исходом? — принял он разоблачение, как христианин мученичество.       — Дело не в этом, Гробовщик, довольна я или нет. — Она качала головой. Нервы Ирби казались леской, готовой вот-вот лопнуть от любого движения. Она устала. Умерла Мадам Рэд. Умерла её подопечная. Приют в опасности. А до конца недели наверняка умрёт кто-то ещё. Ещё и этот Брауэр… и подолы брюк хоть выжимай… вымокшая обувь…       — Тогда в чём же?       — Мне не нравится, когда мною распоряжаются.       — ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!       Гробовщик запрокинул голову и расхохотался. Его пальцы вцепились в края верстака, чтоб не улететь в бездну от собственного восторга.       — Ох, моя дорога-а-я… — простонал он, вытерев слёзы смеха уголком сюртука. —Боюсь… кх-кх… мисс Фицкларенс, — он скользнул ближе, касаясь одеждой и волосами гроба. Тени от свечей делали его белозубую улыбку ещё монструознее. — Этот мир вам совсем не по вкусу. А впрочем, какая неблагодарность, драгоценнейшая! Вы так сердиты, словно я обрёк вас на невыносимую муку. Разве работа в Фантомхайв-холдинге не радость для ума столь утончённого, как ваш?       — Не играйте со мной, Гробовщик. — Ирби скрестила руки. Она могла согласиться, что Гробовщик облегчил её ношу викторианской женщины, но не желала сталкиваться с возможными последствиями односторонних сделок. — Вы же не делаете ничего за просто так. Вы прекрасно знали, что у меня проблемы с деньгами, — спокойно вела Ирби, а Гробовщик добросовестно её слушал. По крайней мере, делал вид. — Также, вы один из немногих, кому известно о моём приюте. Женщина в нашей стране просто так не получит работу, вам это известно. Если, конечно, это не работа прачкой или горничной. Так что же вам теперь от меня нужно?       Гробовщик ведал о приюте Ирби с его основания и держал секрет сфинксовой загадкой взамен на информацию об иммигрантах. Связь с нижними слоями иммигрировавшего общества, которую имела ирландка Ирби, была важна ему как информатору. Ирби хорошо знала городскую бедноту и тех ирландцев, африканцев, евреев и индийцев, что пропадали безвести или были убиты. Это помогало выходить на след преступников и неугодных Фантомхайву. Гробовщику было важно понимать о смертях иммигрантов в Лондоне и окрестностях, поскольку доля приезжих не доходила до официальных отчётов Скотланд-Ярда и могла попросту кануть в лету. Но свою пользу от смертей он тоже имел.       Вскоре, как прикидывал Гробовщик, граф узнает о приюте, соответственно, сможет получать информацию непосредственно от самой Ирби. Ввиду этого Гробовщик нащупывал иной инструмент влияния.       — Хм-м… что же мне вообще может быть нужно? — рассуждал он, ритмично постукивая ногтями по дереву. — Разве что-о… ваше очаровательное общество время от времени? А может, пару цифр из поместья Фантомхайв, если вдруг что-то эдакое окажется у вас на виду? А?       Ирби ощущала неприятную, щекочущую слабость, клокочущую в горле. Ускоренный пульс поднимал все чувства наверх — её тошнило. Вот оно что… если бы Гробовщику не нужно было от неё чего-то, он бы не утруждался подобным фразёрством. Мужчины — такие разные — оказываются вовсе одинаковыми.       — Значит, есть расчёт, — допустила она.       — Ах, вы так говорите, будто это что-то плохое, ну! — Гробовщик всплеснул руками с ноткой лёгкой обиды в голосе. — Я просто рад, что теперь мы сможем видеться чаще, пташечка.       — Нечего греха таить, — сказала Ирби на выдохе, — я надеялась, что избегу этого. Я чувствовала, что вам нельзя верить, если дело не касается гробов.       — Совершенно верно, — с лёгкостью пёрышка согласился он и снова рассмеялся. — Совершенно верно… но разве не в этом вся прелесть?       Она сдержала страдальческий вздох, что разрывал горло. Проглотила его целиком, не пережёвывая. Ирби вела мужские игры, будучи женщиной в чёртовой Англии дурацкого правления Виктории. Гробовщик сам никогда не акцентировал внимание на половой принадлежности Ирби. Но в деловом мире — где они оба сейчас находились — слабость прощалась лишь тогда, когда за неё уже было уплачено.       — Мисс Ирби, я просто заботливый, старый друг, а не коварный душегубец. Не ищите врагов там, где их нет. Это лишь особая форма уважения ко всему тому, что вы делаете, чем рискуете и как смотрите на мир. Мне импонирует ваша обратная лояльность к королеве. Она… и-хи-хи, доставляет радость.       — Какая любопытная форма… — процедила Ирби.       — Для особенных людей — особый подход. Я не простой плотник, занимающийся ритуальными услугами — но ещё и делец. К слову, об услугах… моё новое творение… то, для чего вы пришли. Секундочку.       Ирби не успела и глазом моргнуть, как Гробовщик куда-то сбежал. Когда дело касалось гробов, смерти и профессиональных шуток, его голос тёк паточной карамелью, словно он находился в самой гуще непристойной сказки, рассказываемой смазливой красавице или юноше с пунцовыми от стыда щеками. Не прошло и минуты, как он выкатил своё детище. Отвёл ногу назад, выполнил глубокий поклон, и широким жестом представил плод своих тлетворных идей:       — Лиловый атлас, светло-коричневое дерево… точь-в-точь цвета ваших волос. — Он сделал плавный поворот вокруг своей оси, демонстрируя работу со всех сторон. — Только изготавливается, как видите. Будет готово как р-р-раз накануне захоронения индианочки. Вы же не возражаете, если этот милый сердцу дизайн гробов я нареку вашим именем?       Затем добавил, будто свинцом выстрелил Ирби в череп:       — Ирбора.       А?       — Да хоть в честь виконта, — тут же фыркнула Ирби, отмахнувшись. Но внутри всё сжалось в мокрый газетный комок. Ей не нравилось то, как он это говорил: слишком приязненно, приторно, фамильярно. Фальшиво. «Он создавал личную ассоциацию» — к такому выводу приходила Ирби. Гроб — это смерть, последнее пристанище, сакральный символ заключения. Полное имя для неё — стигма: дед дал его ей, дед же втоптал и в грязь.       — Меня не устраивает, — вдруг парировала Ирби. — Я осведомлена о ценах на атлас и коричневый дуб — это очень дорого. Шутки шутить, увы, настроения нет. Вы должны понимать, что останетесь без какой-либо оплаты с моей стороны.       — Милейшая, бросьте, деньги меня не интересуют. Считайте гробик подарком в честь новой формы нашей синергии, Ирбора, — Гробовщик мурлыкнул, выкатывая буквы её полного имени, как косточки в ладони.       — Одно прошу: не называйте меня Ирборой, — выплюнула она своё имя, как самое грязное ругательство в истории Суррейских коммерческих доков.       Очень нехорошее чувство кольнуло под рёбрами: не к добру это приятельство с Гробовщиком. Будучи в здравом уме и рассудке, она анализировала его повадки и понимала, что такой, как он, явно приготовил что-то ещё. Что-то более ревущее, горланящее и вопящее своим форменным безобразием. Что-то, что сорвёт все возможные иллюзии контроля. На кону большие тайны. И если — на худой конец — Брауэра можно выбросить в Темзу, то Гробовщика, как показывала оценка ситуации, упразднить куда труднее. Гробовщик слишком скользкий.       Но сперва он предложил Ирби высушить обувь и чаю, на что она ещё могла согласиться. Он добродушно кивнул на кресло, в раболепии поднося к нему железную жаровню, чтобы Ирби могла сполна отогреться. Она сняла ботинки, едва ли не чувствуя взгляд Гробовщика, и уселась в громоздкое твёрдое кресло, которое держалось на честном слове. Ирби не отказалась от чаю с бергамотом, он же — в молчании — присел на краешек гроба, артелью поцеживая свой.       Худо-бедно обсохнув, она отклонила его гениальное предложение не ехать вночи и дождаться утра.       — Честно говоря, я не думал, что мои гости будут мёрзнуть больше тех, для кого я днями и ночами ишачу, — голос Гробовщика растекался по уже тёплому, даже душному помещению. Дым поднимался от пары потухших свечей. Он облокотился о стену, а на свободное плечо небрежно накинул чужое пальто. Ирби поправляла поля шляпы и замерла у двери, спиною к Гробовщику. Он оглядывал её напряженные плечи, ощущал, как мысли клубятся в голове, словно эти её спутанные, тяжёлые волосы. — А вы пальтишко забыли.       В этом была откровенная издёвка. Ирби вздохнула, спустив поля шляпы на глаза. Усталость сказывалась. Необходимо было как можно скорее придти в себя, поскольку рутина счетовода требовала недюжинного внимания, а забота о приюте — исключительных сил. При всём этом приходилось забывать о таких вещах, как беспокойство о себе, о здоровье и желаниях. Гробовщик всё наблюдал за ней. И в какой-то момент — у самого выхода за шаг до улицы — Ирби осязала шелест его присутствия за спиной, переливающийся звон цепочек из серебра.       — Совсем загнали себя, ай-а-йа-й… — голос Гробовщика был ниже обычного. Ирби хотелось ответить что-то колкое, но переутомление, разбитость — всё это вдавливало в землю. — Так ведь и до болезни не далеко… эпидемия скарлатины… ах, какое прекрасное время для моего ремесла! Клиенты, можно сказать, сами в руки плывут — только крышки успевай прибивать. Так радостно быть гробовщиком.       Косточками согнутых пальцев он скользнул вдоль позвоночника Ирби, едва касаясь ткани жакета. Право, это был кричащий жест в эпоху консерватизма и строгой морали. Но на секунду с её плечей будто сорвались якорные цепи. Это ли называлось облегчением?       — Вы всегда держитесь так, словно несёте на себе всю ношу этого никому не нужного мира. В конечном итоге те, о ком вы заботитесь, предадут вас. Или умрут. Или умрёте вы. Зачем оно вам?       Ирби могла поклясться репутацией, что слышала в его голосе искренний вопрос — его это действительно интересовало. Его пальцы вновь прошлись по её спине ногтями — в неприличном, интимном жесте ходячих человечков. Гробовщик склонился к скуле Ирби:       — Никто не умрёт, если мисс-леди-баронесса Ирби Фицкларенс позволит себе антракт перед финальным актом.       Пальцы Ирби сдавливали дверной косяк так, будто она — чем чёрт не шутит — сжимала шуршащие от крахмала батистовые простыни.       — Вы… обольщаете меня? — голос её был суше пустынного ветра.       Его палец невозмутимо накручивал прядь волос Ирби.       — Допустим. — Голос Гробовщика был тихим, лёгким и развлекающимся — не без глубокой тени привычного шутовства. Гладкие, тёплые пряди волос Ирби проскальзывали между суставами, мягко поддавались, но неизменно возвращались в свой изгиб. Он отпустил локон лишь для того, чтобы вновь поймать его кончиками пальцев. — Позволите ли моим бренным останкам немножечко нарушить пуританскую этику нашей славной эпохи?       Ирби резко повернулась. Но Гробовщик не отступил, хотя должен был. Его губы привычно тронула улыбка, ничуть не похожая на широкий ассортимент предыдущих — эта была лукавой, обнажала все его безупречные зубы. Длинные пальцы скользнули по её предплечью, задержались на мгновение, прежде чем перейти до верхней пуговицы жакета и остановиться. Он играл с фурнитурой и вовсе не торопился: медленно и лениво расстёгивал пуговицу за пуговицей. Намерений не было, желаний — подавно, лишь тонкая игра, балансирующая на грани. Ирби чувствовала, как медленно, но методично расходилась ткань под его пальцами. Эта здравомыслящая женщина — как знавал Гробовщик — остановила бы маленькую, но столь бесславную авантюру.       Ирби усмехнулась, прежде чем отстраниться.       — Вы что, решили примерить мой жакет? О-о, боюсь, он не сядет по фигуре, — протянула она, ловко стягивая с его плеча собственное пальто. — Благодарю за оказанную честь, господин Гробовщик.       — Пустяки, милейшая. — Он наклонил голову, улыбка его была почти невинной. Он не отходил. — Что за складные пуговки… шедевры инженерной мысли. Достойны отдельной витрины в Кенсингтоне — не меньше.       Гробовщик застегнул обратно те же пуговицы, что ещё минуту назад так старательно расстёгивал — учитывая длину его когтей через весь Вестминстер и до самых холмов. Затем помог Ирби облачиться в пальто.       — Позволите провести вас до повозки, пташечка?       Ирби успела забраться в телегу, что ехала в сторону её приюта. Она обернулась. Гробовщик, стоя на пороге, потешно махал ей рукой. Его цепкий, припрятанный ото всех взгляд следил за телегой, пока та не скрылась за углом. Он тихо хихикнул и, постояв ещё немного, вернулся обратно в лавку.       Повозка нещадно котилась по ухабам, и Ирби подпрыгивала вместе с ней. Постоянно приходилось придерживать шляпу. Она ощупывала грудную клетку, то и дело вздыхала. Этот момент, годящийся быть жертвой викторианского морализма, чудом вытеснил — хоть и на считанные мгновения — все тревоги.

***

А у самих дверей приюта её уже ожидал Скотланд-Ярд. Повозка ещё не успела полностью остановиться, а Ирби уже ощутила под ногами твёрдую землю. Воздух стал вязким. То ли дело в смоге? Нет. Ладони вспотели, кончики пальцев оставались ледяными. Скотланд-Ярд. Сердце, словно нечто гнилое и уродливое, затрепетало, извиваясь в тесной клетке рёбер, готовое прорваться наружу и разорвать все её сомнения.       Её приют. Всё, ради чего она шла наперекор приличиям, законам, обществу, теперь стояло перед лицом опасности.       Холодное, непроницаемое лицо офицера тотчас вернуло Ирби в реальность. Суровую, неумолимую. Она сжала зубы, заставив себя дышать ровно. Ни один мускул на её лице не выдал причастности, хотя нутро сжалось, точно собственные кости пытались задушить её изнутри. Она натянула улыбку, приветствуя офицера.       — Доброй ночи, господин офицер. Что-то случилось?