Глава десятая: «Салон предосудительных стихов»

Аристократия заполняла зал, как жемчуг коробку — громко и бездушно. Дамы расскрывали веера и — как бы невзначай — доставали изящные и такие разные флакончики с нашатырём. Водный раствор аммиака по обычаю подносили к носу во избежание обмороков в салонной духоте даже зимой. Закрытые окна, тяжёлые драпировки, пыльные гобелены, персидские ковры и тафтинговые обои — всё это удерживало тепло, но не давало циркулировать воздуху. Свечи и газовые лампы только подливали масла в огонь. А духи, пудры и помады смешивались, нависая плотным облаком, подобно миазмам над болотом. Салон Лавинии Блум был в самом разгаре. Не хватало лишь вдовствующей баронессы — и её прислужника.       Ирби раздражало то, как пот стекал крупными каплями прямо ей под корсет. Волосы у лба слиплись, стали похожи на витых ужей. Китовая балена натёрла под грудью. Равиндри, что стояла рядом, поймала упаренный взгляд слуги Данрейвен-Холла, который обмахивался подносом. Тот понимающе кивнул и приоткрыл окно, нарушив этим священный закон Лавинии о благородной жаре. Люди немедля потянулись к источнику бодрящей свежести. Излишняя духота в поместьях считалась признаком состоятельности — на чём Блум, разумеется, и делала акцент. В этом ли был секрет её пунцовых щёк? Или же она просто решила сжечь всё к чертям, отапливая каждую комнату в Данрейвене — от погреба до чердака?       Равиндри склонилась к своей госпоже, когда та поманила её пальцем.       — …светское общество, — голос Ирборы терялся в общем гуле торжества, — именно тот рупор, что в наше время вещает быстрее любого пушечного снаряда. Оглянись только, — она лениво обвела взглядом зал, и Рави повторила за ней, — все эти аристократы, писатели, леди в кринолинах и унылые политики, посещающие салоны… все они мастера в распространении слухов — так называемых истин, что ими не являются. Молчать — значит позволить себе остаться без свидетелей. Молчать — дать им написать историю за тебя. — Единовременно своим словам Ирби постукивала ногтем по бокалу, словно до взрыва оставалось всего ничего. — Сегодня я заложу репутационный удар по вдовствующей баронессе и начну, разумеется, с точки А…       — С общественного давления, — договорила Рави. Ирби утвердительно кивнула и продолжила:       — Чем больше свидетелей, тем лучше. Власть малышке Лави незачем — она ни черта не смыслит. Как и, собственно, подавляющее большинство всех этих титулованных болванов. Господь, ты только посмотри…       Взгляд их скользнул по новоиспеченному герцогу. С аристократической небрежностью пэр ковырял в носу. Добычу на кончике пальца хорошенько осмотрел и с философским видом отправил золотце в рот. Да прожёвывал настолько вдумчиво, будто дегустировал редчайший трюфель. Окружающие сделали вид, что не застали деликатной ситуации — это же герцог! А значит, в его соплях наверняка присутствует благородство. Ирби уткнулась в своё же декольте, чтоб не выдать смеха. Истинное лицо аристократии воистину совершенно.       — Похоже, Лавиния вот-вот появится. — Равиндри кивком указала в сторону центральной лестницы. — Вижу её пажа. Ну точно гончая на привязи…       — Пёсик. — Ирби махнула рукой.       Ожидаемо, что гостиная взорвалась аплодисментами, потому что в дверях — лёгкой, точно утиный пух, поступью — явила свою красоту нынешняя хозяйка Данрейвен-Холла. Пожалуй, комплименты, коими осыпали прекрасную леди, звучали гораздо искреннее и утончённее недавних вымученных баллад о великой любви длинной в неделю. Рыжие локоны Лавинии, уложенные в блестящие, игривые кольца, мерцали в дрожащем свету — как и платье из тонкого голубого муслина, расшитого живыми ромашками. Васильковые глаза, круглые, как кошачьи блюдца для молока, скользили по залу в поисках одного-единственного лица, игнорируя все прочие. И расширились они при виде обнажённых плечей Ирби. Не от радости, разумеется. От ледяного ужаса.       Ирбора Фицкларенс — с аристократической выдержкой и ровной, как трость, спиной — преспокойно восседала на тахте в компании своей служанки и мило беседовала. Слегка качнула головой, одарив кусочком профиля, но не показав достаточно, чтобы удостоить Блум взглядом. Этого хватило за глаза — если учесть, кто здесь на самом деле был гостем. Разумеется, Ирби не забыла подготовить и надлежащий для вечера низкосортной поэзии трёп.       Ирби медленно поднялась, опираясь на руку индианки. Она направилась к стене, на которой висела секира её деда — неоспоримая фамильная ценность, на которую давно положил глаз Британский музей (англичане с особой щепетильностью собирали древние кельтские артефакты). Сложив руки перед собой, Ирбора остановилась и задрала голову. Лезвие в форме полумесяца выглядело затупевшим — но это, как она знала, было поправимо. Толпа вокруг живо щебетала, пахло мускусом и шампанским. Поверх всего — срезанными цветами. В этой духоте они завянут ещё до полуночи. Так же, как и белоснежные погребальные лилии на шляпе Ирборы.       — Вы просили поэзию, — сказала она наконец, ни к кому толком не обращаясь. — Что ж, сами виноваты…       И прежде чем кто-либо успел сделать шаг, подать реплику или осудить эту непозволительную сцену пренебрежения, Ирби уже декламировала:

В безмолвной глуби, на отшибе…

      И голос её — с почтением направленный к секире — был отчетлив, как грани стеклянного осколка. Услышать его мог каждый. Особенно — Лавиния.

…в далёких землях-закромах,

Стоит чертог во весь размах —

Молчаньем он встречает тучи.

Кто жил здесь? Кто теперь живёт?

Кто ногтем вывел знак на двери?

А чья там кровь по камню льёт

Свою трагическую меру?

Хозяйка в зеркале — бледна,

Другая пляшет — с тонкой ложью.

И стены помнят, шепчут «да».

А ныне слышишь «быть не может».

Не всё наследие — венец,

А камня блеск — лишь просто блеск.

Твой ключ — в кармане у пастушки.

Её костяшки — да в ларец.

За все поступки.

Но дом не врёт, он видит сны.

Он знает, кто в нём гость,

Кто ты.

Так пусть же каждый пьёт до дна —

За правду, спрятанную в шёлке.

Бурбона здесь до Рождества —

Пока все души не умолкнут…

      Аристократы не готовились к подобному. Как позволено реагировать на столь острое неуважение? Каков ответ окажется наиболее уместным? Как не потерять лицо? В их репертуарах были лишь досужие сплетни да шумные балы. Салон замер. Тишина висела гуще пудры на щеках кокеток, пока Ирби медленно проводила взглядом по лезвию секиры — затупленному, но всё ещё смертоносному. Она представляла, как та оставляла грубые порезы на теле, как скапывала кровь на землю — тик-так, как-кап… и глаза её горели.       Коса Брана красовалась на стене, как забытая боевая песнь. Её лезвие — в форме полумесяца — было выковано из тёмной стали, что впитала дым сотен тысяч костров. Режущий край был затуплен — совершенно не от времени: он крошил доспехи и перерубал человеческие кости, оставляя за собою не просто раны, а рваное, кровавое месиво. Обух — шипастый и с крюком — был создан для стаскивания всадников и добивания на земле. Древко из чёрного дуба оковали стальными полосами у основания, чтобы не треснуло от силы удара. Но самое удивительное — руны. Огамические письмена вились по дереву, как корни ядовитого плюща — то ли имена павших, то ли проклятия тем, кто ещё жив. Когда дед был моложе, а мир — проще, когда сама Ирби играла с деревянными лошадками, тогда Ронан Фицкларенс с гордостью поднимал эту секиру и показывал её беззаботной, воодушевлённой внучке.       — Он ненавидел, когда оружие висело без дела.       — Видишь, Ирбора? Это не просто кусок бесполезного железа. Это — Серп Смерти. Ну или Коса Брана — как тебе угодно.       Стальные кольца на древке звенели, как погребальные колокольчики — звук, который Ирби не забыла до сих пор.       — Во время битвы при Клонтарфе… — голос деда грубел, становился похожим на скрежет стали о камень, — наш предок срезал ею головы, как колосья. Десять — за один взмах…       Маленькая Ирби смеялась — она ещё не понимала смерти. Для ребёнка всё звучало сказкой, где срезанные головы были действительно золотыми пшеничными колосьями под ярко-голубым небом.       Её молчание длилось ровно столько, сколько требовалось, чтобы тронулись нервы у Лавинии.       — Браво! Божественно!       — Это же чистый Бодлер, ей-богу!       Но были и те, кто не разделял оваций. Щеголь с усами тоньше черт собственного характера нетерпеливо выдвинулся вперёд и чопорно откашлялся — так, чтобы услышали все. Во-первых, эта женщина не почтила хозяйку дома! Во-вторых, перебила её торжественный вход! В-третьих, даже не представилась — что за мещанка!..       — Мадам! — начал было он, выпятив подбородок. Ирби осклабилась — с милой улыбкой у неё не складывалось. — Смею напомнить, что вы — в гостях! И столь резкое выражение мыслей женщиной может показаться… не вполне пристойным в уважаемом доме вдовствующей баронессы. Разумеется, вы, как дама с… весьма независимым укладом, можете не различать тонких границ приличия. Но обуздайте свой тон в следующий раз — вы не в цирке.       Ирби совершила образцовый реверанс и посмотрела на джентльмена исподлобья.       — О-о, простите мне моё гнусное воспитание, — виновато всхлипнула она в реверансе. — Позвольте представиться. Я — Ирбора Ронейн Эйре Кларенселль Фицкларенс. А вы? Ах, обождите, угадаю… вы тот самый джентльмен из Кента, у кого родословная длиннее списка мыслей в голове? Три строчки и все по мужской линии? Точно. Приятно познакомиться! Что-то в комнате поглупело… кажется, это вы оставили интеллект за порогом? Впредь, пожалуйста, не теряйте, ибо я споткнулась об него — и теперь хромаю.       Тишина упала на зал висельной петлёй. Щеголь разом покраснел, побледнел и задрожал. И не нашёлся, чем парировать этой вульгарной грубиянке в розовом. Вспыхнул шёпот — шумный и живой, — он пронёсся по залу порывом холодного ветра. Ирбора Фицкларенс? Та самая внучка?.. но ведь… она же…       Васильковые глаза Лавинии глядели остекленело — как у дохлой рыбы на прилавке порта в Голуэе. Она понимала: это открытое объявление войны. И её окольцованные пальцы вцепились в складки платья так, что побелели костяшки. А Ирби позволяла шёпоту нарастать — с той же чувственной медлительностью, с какой вкушают вина после долгого поста. Не быть в гуще драмы, но разжечь — было её заявкой на трон. Публичным заявлением. Провокацией и общественным скандалом. Утром газеты непременно напишут что-то вроде:

«Наступление на институт семьи:

две женщины в Лондоне публично спорят о наследстве — что дальше, парламент?!»

      Равиндри наблюдала за госпожой совершенно индифферентно. В её глазах не было ни осуждения, ни восхищения — лишь холодное понимание того, что будет дальше. Она знала Ирби лучше, чем та саму себя: каждую трещинку в благородном фасаде. Несомненно, Ирбора обладала честностью — почти что болезненной. А ещё принципами, компетентностями и умом. Но в самой глубине души, где-то под всеми этими достоинствами, пряталась та самая гнильца — фамильная, присущая практически всем покойным Фицкларенсам. Быть может, Ирбора обречена повторить их судьбу, обнажив червоточину — и на ней это колесо остановится. Она улыбалась, как её дед. Морщила нос — как он. Но сжимала кулаки при слове королева. И всенепременно наслаждалась, когда могла превратить чужой вечер в кошмар. Делала это с той же грацией, с которой её предки подписывали смертные приговоры. Роковая наследственность, — подумала Рави, словив в воздухе запах назревающего скандала. Она машинально поправила складки платья — привычный жест, за которым скрывалась готовность действовать.       — А-а-х, да это же мой любимый диван! — воскликнула вдруг Ирби. — Его перетянули, неужели! А раньше была бархатная обивка… — Она провела ладонью по спинке, будто гладила покатые плечи неизвестного кавалера. На деле же проверяла прочность стежков: воистину дерьмовая работа. Затем её рука резко отпрянула, будто обожглась воспоминанием. — Но почему именно шёлк? Дед терпеть не мог шёлк. — И нарочито задумалась. — Говорил, что он скользит, как влагалище его любимой шлюхи из Ист-Чипа. Ах, кому интересно: барон Ронан затаил на жрицу любви жгучую обиду, ведь та посмела умереть. Представляете? Как же он злился, ха-ха. К-козлина. Он, знаете ли, так и не простил ей этого… какая досада. Лавиния, а как давно ты проверялась у врача? — Зал ахнул. Дамы всплеснули веерами. Все знали, что покойный барон страдал сифилисом. Один из джентльменов поперхнулся шампанским. Но Ирби шагнула дальше. — А вот и каминная решётка… — она постучала ногтем по металлу. — Всё та же. Дед привёз её из Белфаста. Туда мы частенько ездили, чтобы я набиралась опыта в делах. Наследников мужского пола у него ведь не было, какая радость. — Ирби склонила голову, и голос её стал приторно-ностальгическим: — Он, старый лис, любил символику. Потому в Данрейвене она повсюду. — Глаза Ирборы скользили по комнате, но, внезапно, губы скривились в брезгливой гримасе. — Что? Использовать дешёвое фраже на приёме?! Лавиния, у-у… тебе должно быть стыдно. В семье было достаточно фамильного серебра. Тебе ли не знать, Лави Блу? Ты же его… чистила.       Господа из дальнего угла залы, что были до этого увлечены тухлым сонетом о весенней тоске, умолкли — точно были застигнуты на месте преступления. Кто-то осторожно пригубил вино, кто-то судорожно сжал бокал, рассчитав, как будет быстрее донести пикантную новость до остального света. Ирби не сдвинулась с места, прямая и спокойная, со слегка повернутой в сторону Лавинии головой. Олицетворение холодного превосходства в ненавистном розовом платье — слишком дорогом и элегантном для той самой пропащей шлюшьей пьяницы, о которой с таким воодушевлением тиражировала добрая половина аристократии Лондона.       — Вы-ы… удивительно хорошо помните обстановку, Ирбора, — сухо подметила Лавиния, изогнув уголки губ в подобие улыбки — маленькой, миленькой трещинки на фарфоровой чаше.       — Как и любой, кто вырос и жил в этих стенах, — с радостью отозвалась Ирби. — Вижу, многого не осталось… — взгляд скользнул к пустому месту на стене. — Надеюсь, семейный портрет Фицкларенсов сняли не из-за стыда, а, например, чтобы вытравить жуков из рамы? Ах, там была мама…       — Вы правы. Некоторые вещи, увы, ветшают и требуют преобразования, — тут же парировала Лавиния, — как и некоторые люди, — с нажимом добавила она.       — А некоторые — нет. Как и то, что культурное наследие древней кельтской семьи должно быть сохранено, — железно произнесла Ирби и обвела рукою весь зал. Голос её стал громче: — Данрейвен-Холл многое повидал и помнит всех своих хозяев. — Взгляд янтарных глаз упал грозовой тучей на Лавинию. Отчего губы красавицы побелели и застыли, словно беспорочный церковный воск. — Я вернулась для…       — Для поэзии, не так ли?! — торопливо прервала её Лавиния.       — О, несомненно. — Ирби склонила голову, сцепив прямые руки в лёгком, почти светском жесте. Но челюсть её была напряжена. — Поэзией называют правду, сказанную вслух. При живых свидетелях.       Пухлые губы Лавинии растянулись в искрящейся счастьем улыбке. Глаза — два синих топаза — ответили тем же.       — Но как же вы… ты! Ты изменилась, милая! Оставим официоз в прошлом, ну же… — Лавиния спускалась с лестницы, приподнимая тяжёлую юбку со шлейфом, чтоб не запнуться об подол. Шуршание ткани вторило её стремительным шажкам, а свободной рукой она скользила по резному перилью. Лавиния порывисто обняла оторопевшую Ирбору за плечи. Так же скоро отстранившись, она принародно принюхалась к Ирборе, якобы проверяя, не несёт ли от неё выпивкой. — Мы все переживали… злые языки судачили, что ты… ну… сама знаешь… — Лавиния замялась, поджала губы, бросив взгляд на гостей. Ирби едва заметно приподняла бровь.       — Говорили? Ах, да… — она хлопнула себя по лбу и громко засмеялась. — Ха-ха! Что говорили? Что я спилась? Попрошайничаю в Дублине? А почему не в Лисморе? Я ведь из Лисмора. Да не важно уже… кажется ещё был такой слушок, что меня депортировали на какую-то войну штабной проституткой. Интересно, на какую? Англо-бирманскую? Конфликт в Занзибаре? Бои против махдистов? Выбор огромен — это ведь пик имперской экспансии… так что, подскажешь мне правильный вариант? Как ведь забавно, — беззлобно и тепло протянула Ирби, — а я всё время здесь была — в Лондоне. Может и не совсем живая, но в трезвости — самая первая.       Лавиния побледнела — но лишь на мгновение. Она рассмеялась звеняще, как фарфоровый колокольчик.       — Такой образ жизни бесследно не проходит, дорогая, я тебя понимаю. — Глаза Лавинии потемнели. Ими она обвела гостей — и тут же собрала одобрительные кивки. — Ты удивительно хорошо сохранилась для столь солидного возраста. Мешки под глазами и… о боже… так небрежно замаскированные… побои? Брось, они ничуть не портят лицо возрастной женщины, решившей, наконец, взяться за ум. — Её пауза была рассчитана идеально. — Чем я могу тебе помочь, милая? Сёстры в женском монастыре с радостью — и с моими рекомендациями — примут тебя во служение Богу.       Пускай голос Лави Блу и тянулся мёдом, но глаза оставались холодным, зимним утром.       — Не утруждай свои нежные ручки, — отрезала Ирби, демонстрируя зубы. — И не отводи от сути. Я пришла, чтобы заявить свои права на Данрейвен-Холл, пока ты не растащила остатки фамильной казны.       — Ах, наследство! — Лавиния отошла назад и, покрутившись, нежно обняла себя руками. — Я должна была догадаться. Как же низко… и вполне предсказуемо. Я — вдовствующая баронесса! Законная хозяйка Данрейвен-Холла! И мне до боли жаль, — Лавиния сжала два кулачка, — что ты, как при его жизни, так и после смерти, поступаешь с моим дорогим Ронаном столь мелочно и грязно! Даже не была рядом… он, бедный, умирал, окружённый единственной — моей любовью.       — Ч-что? Что ты несёшь… ему сто лет было, — прошипела Ирби. — Он был похож на кусок чернослива… испорченного. И умереть хотел ещё лет десят назад до самой смерти.       Но Лавиния продолжала, всё наращивая и наращивая трагический пафос:       — Он умирал! Умирал в моих объятиях, повторяя о предательстве крови от крови его! А теперь ты — отступница и еретичка — пришла отнять последнее, что есть у меня?! Твои поступки подрывали его здоровье изо дня в день! А вслед за ним — и моё…       В зале пронёсся вздох преувеличеного сочувствия. Ирби стояла, как вкопанная. Еретичка? Она хоть знает, что это означает? Тем не менее Лавиния мгновенно уловила настроение масс. Она была настолько миниатюрной и хрупкой, что, казалось, любая простуда могла унести её, как ветер листок. Однако простуда почему-то никогда не решалась даже попробовать. Лавиния пережила ледяные воды Темзы и шесть сезонов в Бате без единого нарекания. И если поставить с ней рядом ирландского героя Кухулина — он бы слёг от воспаления лёгких на следующий же день.       — Я разве сказала, что сомневаюсь в твоих правах, Лавиния? Лишь выражаю сомнение в твоей осведомлённости: ведь у меня есть полное право — и ты это знаешь — оспорить здесь даже твой ночной горшок. — Она выдержала паузу. — Чего, разумеется, делать не стану.       Лавиния впервые за весь вечер поэтического салона потеряла дар речи. Аристократы замерли в искусственно-сдержанном ужасе, словно наблюдали дуэль на рапирах в собственной гостинной. Виконт Друитт, известный своим уязвимым чувством прекрасного и посещением абсолютно всех — вообще всех — мероприятий, уронил бокал и высоко вскрикнул. Хрусталь разбился с неестественно громким звоном. Графиня Уэстморленд, старая сплетница, прикусила губу, чтобы не выдать торжествующей ухмылки — ведь завтра эта история будет главной новостью во всех лондонских поместьях, а она наблюдала — между прочим! — её воочию. А сэр Эдмунд Бейли, адвокат по наследственным делам, уже мысленно составлял список клиентов. Подобные конфликты всегда сулили долгие и дорогие судебные тяжбы.       — Ох, да не тревожь ты личико, — Ирби шагнула ближе и уронила ладонь на плечо Лавинии. Жест был утешительным, как у благочестивой вдовы у гроба любимого. — Тебе ведь нечего бояться… ты чиста, как утренняя роса, — шепнула ей на ушко, — так ведь, Лави Блу?       Лавиния отпрянула, словно от прикосновения раскалённого железа и прошипела одними губами — злобно и отчётливо:       — Не называй меня так.       — Как? А-а-х, прости. — Ирби извиняюще улыбнулась и — чрезвычайно виноватая — обратилась к публике, раскинув руки: — Привычка детства! Уверена, леди и джентльмены поймут — как трудно расстаться с сентиментальностями по отношению к служанке, которая подтирала тебе задницу…       Кто-то с трудом сдержал смешок — но мог бы этого и не делать, ведь светское хихиканье начало набирать силу шторма у ещё безоблачного горизонта. В уголках глаз Лавинии собралась искрящаяся злость — не столько от страха, сколько от нравственного, публичного унижения. Ирби же просто наблюдала за этими метаморфозами, как любезная дама в очереди у цветочного магазина.       — А я-то думаю, откуда такая акустика у старого дома! — вдруг воскликнул пожилой джентльмен с ухоженными усами и улыбающимися глазами. Он отдал лакею замасленный от пальцев пустой бокал. — Оказывается, в этих стенах эхом бродят воспоминания! Вот как! Леди Блум, вы буквально приручили историю! А-а мисс Фицкларенс её разбудила!       Он рассмеялся — лёгко, как бы между делом, — дав публике столь желанный выход для их великосветских манер. Несколько гостей с облегчением позволили себе деликатный смех. За этим последовали кивки, возгласы и звяканье бокалов. Салон вновь обрёл кислород. Лавиния поспешно выпрямилась и расправила — как лебёдушка — плечи-крылышки.       — Что ж, хорошо ты нас повеселила. Посему, наслаждайся вечером, дорогая. Позже мы непременно побеседуем. А сейчас, увы, мне, как хозяйке, нужно уделить внимание салону.       Лавиния уже развернулась, как вдруг, с мягкой, почти материнской интонацией, добавила через плечо:       — Если не сможешь вытереть собственную задницу — мои слуги непременно помогут.       И исчезла в толпе, оставив после себя стойкий шлейф французских духов с почти осязаемой злобой. Ирбору почти сразу окликнули:       — О, мисс Фицкларенс! — пропела одна из дам, нарочито громко шелестя шелками вокруг неё. Она взяла Ирбору под руку. — Вы просто обязаны посетить следующий вечер у герцогини! Ей, старой разлучнице, не помешает подобная сцена…       Равиндри не прекращала наблюдать за происходящим с видом женщины, которую подобный спектакль мог удивить лет десять назад, но теперь — едва ли. Публика вернулась к вину и болтовне, словно ничего не произошло. Лавиния возвратилась к фальшивой салонной мимике, где улыбка означала превосходство, а взгляд — ловко замаскированную ненависть. Пускай Ирби шаг за шагом и повторяла путь своего деда, но, в отличие от самого Ронана, Ирбора умела выжидать — не шла напролом, а расставляла ловушки. Равиндри чуть склонила голову и двинулась дальше, скользя между гостей.       Наряду с этим Ирбора действительно наслаждалась. Аристократия… Бог дал им титулы, чтоб упростить распознавание идиотов на расстоянии. Каждый пристальный взгляд, нервное подрагивание кружевного веера, вымученное «мисс Фицкларенс» — но никак не леди, — всё это было слаще марципановых розочек из детства. Она вела беседы с убийственной вежливостью, вкладывала в каждую фразу по два смысла — один для светского уха, а другой для будущего. После пары подобных разговоров Ирби искусственно вздохнула, приложив пальцы к висками. Сказала, что нуждается в воздухе и удалилась. Но прежде — невзначай — обронила нескольким людям, что желает подняться в библиотеку. Только вот не библиотека была ей нужна. А длинные языки и отвод глаз. Ложный след. Знание дома давало преимущество: пока подручные Лавинии с важным видом будут стеречь бесполезные книжные шкафы, Ирби — находясь в противоположном крыле — займётся делом куда более существенным.       Во всём поместье царила суета: слуги вовсю обслуживали приём, гости веселились, а коридоры пустовали. Лавиния не могла запретить Ирборе предаваться воспоминаниям пред публикой — это разрушило бы её так тщательно выстроенный образ милой, хрупкой и такой молодой, совсем несчастной вдовы.

***

Годы изгнания превратили Данрейвен-Холл в полузабытую легенду.       Взгляд Ирборы оставался цепким, настороженным, почти звериным, подобно охотящейся пумы. Она не отводила глаз от окон и дверей, будто за каждым пряталось чьё-то дыхание.       Но пока всё шло чётко плану.       Барон Ронан Фицкларенс был человеком непредсказуемым, но обстоятельным в одном: ключи всегда хранил при себе, бумаги — при себе, чувства — тоже. Но смерть спутывала даже самых педантичных. Что-то мог не успеть спрятать, что-то передумать в последнюю минуту, а что-то — забыть… или оставить специально.       Шум из главного зала доносился яркой игрой даже на втором этаже, но здесь — в самой дальней части коридора, где шла Ирби, — он гас, как в глотке угольной шахты. Ирби не брала свечу: лишний свет мог призвать ненужные глаза. Она шла, положившись на память, на ощущение пространства и лунный свет, пронзающий стрельчатые окна. Подушечки пальцев касались истории, что стоила очень и очень дорого. Дубовые панели были испещрены резными трискелионами — символом вечного движения. Витражи, например, рассказывали ирландские легенды: вот Кухулин в багряном свете заката. А вот и король Бриан Бору с мечом, рассекающим тьму. Гобелены с сюжетами восстаний были главными фаворитами барона: силуэты повстанцев 1798 года, навсегда застывшие в шерстяных нитях…       Но личной реликвией Ирби был всего-навсего старый ключ от кабинета барона — так ей пригодившийся. Однажды дед пожаловал копию — оказывая жестом доверие. Поэтому вошла в кабинет она без препятствий. Воздух внутри стоял тяжёлый, густой, законсервированный временем. Лунный свет полностью ниспадал на ковёр. На дубовом столе лежал опрокинутый подсвечник — воск застыл причудливым стеблем, будто пытался дорасти до кессонного потолка. Ирби скользнула мимо шкафов с книгами в кожаных переплётах, придерживая тяжёлый подол платья, что цеплялся за ворс. Философия стояла рядом с трактатами о войне. А на полках вместе с политэкономией пылились гербарии и охотничьи открытки. Но всё не то. На секунду ей показалось, что в зеркале мелькнуло движение — лёгкая рябь, какая-то продолговатая тень. Она резко обернулась и — разумеется — ничего не увидела. Выдохнула. В такие моменты воображение играло не всегда честно, а стук сердца застревал в горле. Ирби подняла взгляд. На стене высился портрет ещё молодого деда, наполовину скрытого траурным крепом. Фицкларенс смотрел в упор глазами цвета старого золота. Совсем ещё юный Ронан — до воен, до холодной, безумной старости и низменных страстей. Красив и высок, с орлиными глазами, всё же, не знавшими жалости даже тогда.       — Покойся с миром, старый ублюдок, — приглушенно выдохнула Ирбора, продолжив смотреть на портрет через полупрозрачный креп. В её голосе и глазах была вовсе не злоба. А странная, болезненная нежность. — Дедушка.       Ворвавшись в самое сердце воспоминаний, Ирби нашла там… пустоту. Всё, что могло помочь, было старательно выскоблено. Она и не ждала иного — наоборот, удивилась бы, найди что-то сразу. В архивной секции остались лишь пустяки: охотничьи сводки, расчёты, литература, детские рисунки Ирби и какие-то попытки дедовских стихов. Голова закружилась. Ирби опустилась на корточки, отчего сильно зашарудел подол платья. Озябшая, она обхватила себя руками и стала покачиваться. В попытках отогнать боль от мысли, что не была с дедом в день смерти, она смотрела на кабинет уже не как на святыню, а лишь как на место преступления. И обстановка подтверждала её доводы: здесь не просто навели порядок. Здесь вычистили факты.       Собравшись с мыслями, Ирби принялась рыскать по зазорам между ящиками, шкафами, архивами и коврами. Что-то могло случайно закатиться, что-то — быть спрятанным. Доселе плохо работающая левая рука начала выть новой болью. Ирби перебирала книги одна за другой. Но единственное, на что наткнулась — так это на закупоренную бутылку бурбона. Разозлившись, она швырнула книгу в сторону.       Когда та ударилась об пол, оттуда выскользнул обожжённый клочок бумаги. Ничего необычного, похоже на простую книжную закладку. Такие были здесь в каждой книге: различные газетные вырезки, куски от корреспонденции, старые чеки. Ирби легла животом на пол, сузила глаза и вгляделась в мелкий шрифт, что купался в свете луны.       Заведомо не ожидая ничего стоящего.       «Её Величество ожидает барона Ронана Фицкларенса накануне праздника Святого Патрика. Будьте любезны не забыть прибыть с бумагами».       — Да ну… — прошептала Ирбора, не сдержав улыбки. — Да ну, нет… не может быть.       Очевидно, что подпись — именем личного секретаря Королевы — подлинник. Она видела не одну такую — без сомнений.       Ирби замерла с удивлением на губах. Дед при жизни ни словом не обмолвился об аудиенции с Викторией. Ирландскую королеву можно было вычеркнуть сразу — при жизни деда отдельного ирландского престола уже не существовало. Теперь обожжённые края записки могли говорить о многом: кто-то попытался уничтожить целое письмо, но не довёл дело до конца — словно торопился или был прерван умышленно. А потом, каким-то образом, спрятал, будто знал, что бумажка до смерти важна. Но самое главное — куда делись бумаги, о которых говорилось в письме? Что это за бумаги? Какой это был год? Ирби поднялась, вложила записку обратно в книгу — ветхий «Левиафан» Гоббса 1651-го года — и зажала её под рукой, собравшись уходить.       Но веки — с каждым шагом — всё тяжелели и тяжелели, будто кто-то подвешивал к ним свинцовые гирьки. Ирби снова осела на пол. Её спина нашла опору в резных узорах старинного шкафа.       Чёртова Лавиния с её маниакальной страстью к теплу, — логично мелькнуло в сознании.       Уголь в каминах по всему поместью тлел, выделяя угарный газ, который при плохой тяге накапливался в комнатах, превращая их в душные ловушки, словно в действительности пропитывал всё сонным зельем.       Пять минут… лишь пять минут…       Веки не слушались, комната двоилась. Тьма накрыла Ирбору тяжёлым одеялом.

***

Что есть сон? Причудливый эскиз, где потаённые страхи и забытые образы обретали свои голоса в языке символов и намёков. В проповедях и трактатах сны упоминались поводами к духовному самоконтролю: т. е. чистая душа — чистые сны. Если приснилась роза — к радости. Ежели зеркало — к предательству. Гробовщик в этом видении не значил ровным счётом ни-че-го. Честное слово. Во сне являются все подряд: случайные знакомые, безликие тени — кто угодно. На прошлой неделе Ирборе дважды снилась Мэйлин — горничная дома Фантомхайв. Снились и девочки из приюта. Но сейчас… Ирби стремглав мчалась в незнакомой стеклянной карете. Снаружи — голые, обледенелые деревья, но внутри экипажа удушающая жара — точь-в-точь как в перетопленном Данрейвен-Холле. Её стройный визави небрежно закинул ногу на ногу. Носок сапога мерно покачивался. Руки были скрещены, запрятаны в пространные рукава. Улыбка кривая, насмешливая, будто он знал что-то, чего не знала она. Серебристые волосы непривычно перекинуты на одно плечо. Ирби подалась вперёд, и тогда расстояние между ними испарилось. Кончики пальцев коснулись его переносицы, зацепив прядь — как-никак любопытство дело тонкое. Но на душе тут же стало скверно — его рука схватила её запястье и отвела от лица с явным презрением.       Реальность вернулась резко и грубо. Холодное прикосновение осталось на коже даже после пробуждения. Ирби подняли громовые звуки ударов. Дверь тряслась на петлях.       — Она здесь! Ломайте!       Ирби спохватилась. Головокружение закрутило мир в спираль. Она с трудом устояла, вцепилась пальцами в край стола. Окно — единственный путь. Ирби рванула к подоконнику. С натугой распахнула створки. Ледяной воздух хлёстнул по лицу, прочистив лёгкие и сознание. Взгляд вниз. Под ней зияло не меньше тридцати футов пустоты, не считая слишком обманчивых сугробов. Взгляд вверх. Край крыши в шести футах с небольшим. Декоративная пергола сомнительной надёжности — холодная и скользкая — в пределах досягаемости. Ирби встала на подоконник ногами, одной рукой ухватилась за оконную раму, другой потянулась к решётке. Пальцы вцепились в холодный металл. Ирби задержалась в таком положении. Боль в левой руке вспыхнула с ещё большей силой: куда проще было отрубить всё до локтя. Но она лишь стиснула зубы. Мышцы натянулись. Рывок. Ноги соскользнули с подоконника и повисли в воздухе. На мгновение всё её тело держалось лишь на слабом захвате. Сильный толчок — и пальцы больной руки уцепились за край карниза. Она едва не взвыла. Швы на пальцах разошлись. Черепица под ладонями была острой. Она зацепилась за неё локтем. Подтянулась и толкнула себя грудью, перевалившись животом на кровлю. Ирби оказалась на крыше, прижатая рёбрами к скату. Она знала, что на заднем фасаде когда-то была пожарная лестница. Но до неё сперва нужно было доползти.       Ирби дёрнулась. Где-то снизу донёсся крик: сверху! — и пуля сию секунду пробила оконную раму ровно под ней. Стекло рассыпалось в разные стороны, осыпав снег ледяной крошкой.       Пронизывающий ветер выл одиноким волком, заглушая все остальные звуки. Ирбора едва удерживала равновесие на обледенелой крыше. Внизу безмятежно проглядывала мертвенно-белая бездна. Всё кружилось. Ей было не по себе. Ситуация точно выходила из-под контроля. Раздался ещё один выстрел. Пуля со свистом рассекла воздух над макушкой. Следующий выстрел. Осколки черепицы хлестнули по лицу. Она громко дышала, помогала себе руками, когда ноги соскальзывали от спешки, съезжая по скату. Подол платья промок и отяжелел. Если Ирбора умрёт — у наряда будет очень своеобразная история.       — Попалась, — прозвучало позади сверх всякого чаяния. Она резко обернулась. Дело плохо. Массивные силуэты чётко вырисовывались на фоне ночного неба. Люди Лавинии находились всего в нескольких шагах от Ирборы. Ответ на задачу был как никогда прост. До пожарной лестницы — около пятидесяти широких шагов. В пяти шагах от неё — несколько мужчин, чей шаг — длиннее, а скорость — выше. Плюс лёд. Плюс тяжёлое платье. Минус устойчивость. Результат: не успеет.       Один шёл впереди всех — неспешными шагами человека, знающего своё тактическое преимущество. Ирби отступала, не отводя глаз от преследователя. Край крыши приближался с каждым движением назад. За спиною зияла тридцатифутовая пустота. А впереди — билет за решётку на полвека. Преимущество в такой ситуации покамест оставалось за Лавинией.       В голове мелькнула безумная мысль: а что, если снег действительно смягчит падение? Она ведь прыгала раньше — в детстве, — но это было в ирландском Дерри на северо-западе, и тогда ей казалось, что снег пружинил, как перина. Здесь же вокруг поместья были разбросаны огромные сугробы, и под какими-то точно мёрзли кустарники — её вероятность приземлиться и не сломать шею. Но были и камни.       Последний шаг назад — и пятки уже свисали над бездной. Она остановилась. Бывало, человек погибал из-за глупости. Вот неудача-то, жизнь дурачка. Ирби полагала, переоценив безопасность светского общества: «Да, нападут — но позже. Сейчас не посмеют — слишком много глаз».       Снизу доносилась музыка, громкие, пьяные голоса. Глаза преследователя сузились — он должен был доставить Фицкларенс раненой, но — живой. Сердце Ирби колотилось. «Левиафан» Гоббса чудовищно вымок. Записки — единственной зацепки — могло попросту не остаться. Подол платья тянул вниз, а страх сжимал лёгкие, не давая вдохнуть. Ирби чувствовала: ещё пол-шажка, и она точно сорвётся — так и погибнет, пробив себе голову стальными прутьями. Вместе с ней погибнет и её дело, её… черепица потрескивала под шагами преследователя всё громче.       И Ирби резко повернула голову вбок.       Бог знает что появилось в тени, словно выросло из самого воздуха — и сгустилось. Злиться было бесмысленно. Она говорила раньше — до этого всего: «Повторяю. Мне нужно быть там с Равиндри, чтобы не вызывать подозрений». Но такое дело маркировалось грифом небезразлично. И мотивами двойственными: прагматизмом да личным интересом.       — Простите, джентльмены. Но леди уже приглашена на танец.       «Твоё нежелание помощи мне без надобности. Я как раз буду неподалёку. Если станет жарко — даже отставная смерть с косой забирает души в положенный срок…»       Ирби не успела ни выругаться, ни вдохнуть — он уже был рядом. Резким, выверенным движением притянул замёрзшее нечто в розовом к себе, намертво прижав в свою шею. Глаза её смотрели вдаль, где ничего не было. Механический щелчок разнёсся в морозной глухоте — кто-то зарядил револьвер. Не он. Гробовщик держал свободную руку за спиной, а занятую — между лопаток Ирборы. И стоял так спокойно, будто всё происходящее касалось его не больше, чем летний ветерок верхушки надгробия.       — Беги, — сказал Гробовщик. Но не ей. Ирби поняла по тону, что слово было не просьбой и не приказом, а брошенным с ленцой приглашением выйти, будто вооружённые наёмники Лавинии — это простое ха-ха, какое-то невинное баловство. Искренность или притворство это — трудно было сказать.       Ирби ощущала абсолютно безошибочно, что шаги Гробовщика уходили назад вместе с ней — как в странном, страшном вальсе нечисти. Она противилась, пыталась вырваться, но он был сильнее. И — что ужаснее — куда сумасшедшее.       — Мы разобьёмся, там лест…       — А так быстрее, пташечка, — тепло прошептал он в висок Ирби.       Шаг. Ветер. Обрыв. В одно мгновение — запах серы. В пол-мига — визг пули. Но край крыши исчез куда раньше. Ирби вцепилась в его пальто изо всех сил. Они падали. Спиною вниз — в чёрно-белую пустоту. Он держал её на себе — принимая удар на себя. И мир, в одно жуткое мгновение, парадоксально показался ей безопасным.

***

Воздух вырвался из её лёгких длинным, надрывным спазмом. Мир обратился в хаос. Она видела звёзды — не те, что робко мерцали на небосводе, а ядовито-яркие, как вспышки магния в фотографической мастерской. Удар об кости Гробовщика отозвался болью во всём теле — будто её размозжило об раскалённую плиту паровой кузни для ковки железа и чугуна. В ушах стучала кровь. Ирби не улавливала даже собственных мыслей — один лишь гул. Под ней лежало тело — точная копия тех, что Гробовщик привык укладывать в свои драгоценные, безупречно выструганные гробы.       — Гробовщик?.. Гробовщик… ответь мне…       Голос её рвался, хрипел, словно из-под толщи воды — сквозь слой речного ила и гниющих обломков. Пальцы вцепились в чёрный сюртук, отчаянно сжали плотную ткань. Глаза метались, не находя фокус. Алебастровая кожа, полоска шрама… всё расплылось, как акварельный рисунок, по которому провели мокрой кистью. Волосы Гробовщика рассыпались под ним широким мазком разлившихся свинцовых белил.       — Гробовщик…       Ирби была напугана. Слова сжали горло тисками. Слёзы выступили раньше, чем она поняла, что плачет. Что-то внутри сжалось — до кислой рвоты, до слепого звона в ушах. Она уронила голову рядом, уткнулась лбом во влажные волосы, ощутив слабый, апатический запах сырости и холода. Шептала что-то бессвязное, сжимала ногтями костлявое плечо и не понимала — это она так дрожит, или же земля под ними раскалывается надвое.       — …кхфф… АХАХАХАХАХА-А-А-А-А! ХА-ХА-ХА-ХА-ХА!       Ирби ощутила себя так, как если бы ей по венам пустили соляную кислоту. Гробовщик взорвался смехом. Нет — это был не смех, а припадок — безумная конвульсия звука, больше похожего на стон ржавых цепей и скрежет качелей на ветру. С неподобающим, пугающим восторгом его тело трясло подобно повешенному — посмертными судорогами которого овладело нечто, пришедшее из глубин преисподней. Звуки промышленного ада вынудили где-то вдалеке взвыть даже собаку. Ирби отпрянула, отползла и — срываясь в яростный, почти звериный рёв — врезала кулаком по его лицу. По разбитым в кровь косточкам пальцев пробежала тупая, кривая боль, но вместе с ней — странное, почти стыдное удовлетворение. Он закашлялся, захрипел — и тогда она поняла: удар рассмешил невменяемого ещё больше.       Смех — отвратительный в своей искренности — вырывался из него, как пар из перегретого котла. Возможно, это было самым весёлым падением в его долгой и странной жизни. Но для Ирборы — чудовищным откровеним: одним из самых устрашающих прикосновений к мысли о потере очередного небезразличного кого-то.       — Взд… ХА-ХА-ХА-ХА… вздремнул на… дышу-дышу… ВЗДРЕМНУЛ НА МИНУТКУ ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! Так горько меня ещё… ещё… не оплакивали ХА-ХА-ХА-ХА-ХА-ХА! У-у-у… как удивительно, как занятно бывает умирать… и-хи-хи-хи-хи-хи… ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха-ха…       — Боже… — выдохнула Ирби. Она сжала кулак здоровой руки. Что она там бормотала? Она не помнила. Кровь — горячая и липкая — проступила сквозь порванную ткань перчатки, смешавшись с соломенной пылью. Ещё одно слово, ещё один приступ омерзительного веселья — и она, не колеблясь, вонзила бы пальцы ему в горло, душа до последнего хрипа.       Стоп. Солома?       Ирби дёрнула взглядом по сторонам. Они лежали в телеге, доверху набитой жёстким сеном, уносимые прочь от Данрейвен-Холла на полном ходу. Колёса грохотали по промёрзшей дороге. Телега подпрыгнула на ухабе, взмыв на них тучу сухих стеблей.       У Ирби расширились глаза. Она вспомнила:       — Рави! — сорвалось с губ, когда очередной толчок повозки швырнул её вбок. Гробовщик, ещё хрипло посмеиваясь, ловко поймал её за плечо, не позволив вывалиться на полном ходу.       — Уже в безопасности, пташечка… и-хи-хи… как смешно ты говорила…       Как она могла забыть о Рави? А кто держал вожжи? Безнадёжная темень деревьев проглотила мчавшую в неё телегу, и мир за спиной — с криками и выстрелами — исчез, будто был не реальностью, а дурным сном. Среди надрывного, судорожного карканья Гробовщика, Ирби уловила ответ: за вожжи держался Джеймс — тот самый пятнадцатилетний мальчишка, что однажды, сунув нос в гробовую лавку, вынес оттуда душевный шрам. Теперь же он лихо правил лошадьми. Они летели вперёд ещё несколько минут, пока тьма окончательно не сомкнулась вязким куполом крон. И тогда Гробовщик — с абсолютно неуместным оп-ля — спихнул телегу в сточную канаву: дерево треснуло и разлетелось — будто радо было наконец развалиться. Джеймс же увёл лошадей в ночь и исчез.       Ирби полностью пришла в себя уже в другом, полностью закрытом новом экипаже. Первое, что увидела — взгляд Равиндри. В чёрных глазах индианки плескалось столько эмоций, что у Ирби виновато защемило в груди. Рави порывисто обняла её — крепко, до хруста в рёбрах.       — У меня для тебя кое-что есть, — сразу прошептала Равиндри с улыбкой, поглаживая Ирбору по плечам. — Но всё потом, дорогая, всё потом… — Она отстранилась, и её глаза блеснули в полумраке тлеющими угольками. — Цела?       Ирби не ответила сразу. Вдохнула глубоко, болезненно — проверяя, не треснули ли кости. Эта новая реальность была непривычна: она — наконец — инициировала борьбу за поместье и титул… и при этом чувствовала стыд. Перед Равиндри. Перед собой. Даже — перед Гробовщиком и чёртовой Лави Блу. Её действия были логично просчитаны в собственной системе координат, и она сделала действительно хорошую стратегическую ставку. Но, недооценила угрозу — дважды.       — Цела, — тихо произнесла Ирби.       — Этот человек, гробовщик. Это он спас тебя?       — Это была косвенная договорённость, — с некоторым раздражением перебила её Ирби. — Запомни, Равиндри: никто просто так спасать не будет. Даже я.       Мерный стук копыт убаюкивал. Карета покачивалась в такт, будто сама ночь — устав от безумной какофонии побега — решила усыпить их в чёрных, бархатных объятиях. В воздухе ещё стоял запах соломы, холода и крови. Ирби сидела, закрыв глаза, вжавшись в тёплую меховую накидку. Сквозь дрожь в пальцах она начала ощущать тепло — оно медленно расползалось онемевшими конечностями, возвращая телу вес. С каждым вдохом она понимала яснее: вот ноги, вот плечевая кость, вот грудная клетка. Карета плавно остановилась у заснеженного порога лже-прачечной. Снаружи воцарилась зимняя тишина — та особенная, глухая тишь, что бывает только в самых забытых Богом местах. Лишь лязг упряжи и тяжёлое фырканье лошадей напоминали — они живы.       Дверца распахнулась, впустив струю колючего мороза.       — Дамы.       Гробовщик держал край дверцы своими длинными пальцами с изящной небрежностью, словно касался ими мотылька, а не холодной металлической скобы. Тень от цилиндра скрадывала лицо, и без того завешенное прядями волос. Он склонился в манерном, почти издевательском реверансе — точь-вточь пантомима джентльмена-палача, приглашающего к эшафоту. Равиндри глядела на него неоднозначно: с явным недоверием и — одновременно — благодарностью.       — Пункт назначения достигнут, — провозгласил он. — Ни один пассажир не умер по пути. Результат — впечатляющий!       Ирби моргнула. Карикатурная фраза, как ни странно, хлестнула напоминанием, что они и вправду могли не добраться.       — О-о, да заткнись… — выдохнула Ирбора, выбираясь наружу. Голос прозвучал грубо, хрипло, неожиданно низко. Рави, которой Гробовщик помог выйти из экипажа, бросила на неё быстрый взгляд. Мир вокруг был выцветшим и вялым, как ткань, полинявшая от перекиси. Но — живым.

***

Трое ступили в крошечный серый холл подставной прачечной. Даже ночью воздух здесь был густ от запаха щелочного мыла. Массивные печи для кипячения белья давно остыли, оставив после себя лишь холодное железо. Каменный пол леденил ступни сквозь подошвы, а по стенам, почерневшим от многолетней копоти, медленно сползали жилки конденсата. В жестяном тазу монотонно звенели падающие капли, а за низкими потолочными балками глухо завывал ветер. В тусклом свете газового рожка помещение казалось усталым и покинутым — не местом для долгих прощаний, а лишь временным пристанищем.       — Я сейчас же нагрею ванну! — спохватилась Равиндри, сбрасывая с себя оцепенение. Но Ирби схватила её за локоть и посмотрела прямо в глаза.       — Нет, — отрезала Ирбора. — Сначала Лакшман. — Даже ослабевший голос не оставлял места возражениям. Перед поэтическим салоном Лавинии Ирби успела не только закрыть вопрос с Миной да индийским принцем посредством слуги Агни, но и с сыном Равиндри: миссис Блодвэн неотлучно находилась с ним в приюте с момента пережитого Лакшманом очередного криза. — Иди к Лакшману, Рави. С ванной я справлюсь, не маленькая. Ступай.       Равиндри кивнула как-то нерешительно и вскоре исчезла в лабиринте комнат и коридоров, искусно замаскированных Ирборой под служебные помещения прачечной.       Холл — этот узкий, каменный шлюз между двумя мирами: улицей и приютом — теперь остался во власти двоих. Ирби прислонилась к мокрой стене, наблюдая, как мигает газовый рожок под потолком. Рядом неутомимо улыбался Гробовщик.       — Ну и ну, какая властная госпожа… — протянул он с фальшивой нотой восхищения. — Захотелось опуститься на колени.       Ирби сомкнула руки на груди, сохранив позу строгой невозмутимости.       — Мне твой водевиль ни к чёрту. Это была слежка, я права?       Гробовщик на мгновение задумался, почесав ногтем подбородок. Он решал сложную философскую дилемму, в отличие от Ирборы — которая играла с цифрами, отрицая мудрствования.       — Ну-у… я бы предпочёл слово наблюдал, — назидательно поднял он палец. — Оно придаёт процессу изысканный оттенок благородного вуайеризма. Хотя, пташечка, твой план почти сработал… если не считать того револьвера, что смотрел на тебя, как перст судьбы на грешницу в день Страшного суда, хи-хи.       Ирби молчала. Единственное слово благодарности застряло у неё в горле тяжестью огромного комка сырого теста. Оно не проскальзывало, не проходило — лишь разбухало. Он выручил её — и эта мысль жгла, как свежая пощёчина.       Вдруг голос Гробовщика стал сладким, как сироп из болиголова:       — Если бы тебя застрелили, пташечка… знаешь, кто первый пришёл бы тебя хоронить?       — Хотя бы не услышала больше твоего лошадиного ржания, — буркнула Ирбора в сторону.       — Ан нет, ошибаешься. Я бы тебя не похоронил. Я бы тебя… оставил. Такой, как есть. — В полутьме его улыбка разверзлась оскалом — вежливым и коварным одновременно.       — Благодарю, не стоит. — Её ответ срезал эксцентричность с его слов, но не рассеял гнетущего чувства. Ирби сжала губы. Речи его часто напоминали бред лихорадящего. Но сейчас в них звучала пугающая ясность. Ирби сглотнула ком в горле: — Я не хочу ничьей смерти на совести. Не смей больше так рисковать.       Он замер на миг, будто перед ним внезапно появилась невидимая преграда.       — О, милая пташечка… если бы ты только знала, сколько раз я не смел и сколько жалел. Жизнь и смерть — две стороны одной медали. — Он сделал паузу, и внезапно все шутливые интонации исчезли. — Сегодня ты выбрала жить, а завтра… — Его пальцы закачались перед её лицом, изображая маяк. — Маячок твой мечется из стороны в сторону и всё никак не остановится в центре. Воистину Фицкларенс неуловимый род. Можно было бегать и бегать за вами и так и не поймать… но я, в конце концов, всегда ловил.       Его слова прилипли к воздуху тягучей сетью. Он был всего лишь гробовщиком — и всё же даже в изломанной шутовской походке сквозила неуместная для ритуального ремесла величавость. Казалось, будто он ходил по мосту над бездной душ, что сам собрал. Иногда ей даже чудилось, что он не разговаривал, а рылся в воспоминаниях так же, как почтенная мадемуазель в сундуке с приданным: извлекал обрывки истин и без тени смущения перемешивал их с пышной ложью и бредовыми фантазиями.       На плечах Ирборы висела тяжёлая, влажная от снега накидка с меховыми отворотами. Гробовщик перехватил отвороты плотнее, спрятав бледную кожу — укрытую тонкой розовой тканью — от сквозняков сырого холла. Когда он склонился, то с волос скатились капли талого снега, и в тишине, вязкой, как мрак склепа, этот крохотный звук прозвенел, как колокол. Гробовщик коснулся её лица сгибом пальца, чтобы убрать мокрую прядь. И в этот момент его взгляд поймал её безупречное, молящее желание.       Но в ответ он не предложил ничего.       — Отогрейся и отдохни, — сказал только. Голос был безжалостно чужд — как чужда та рука, что хлопала по плечу, когда хотелось, чтобы ею прижали к груди. — У меня для тебя припасено нечто… увлекательное. Но не сегодня. Доброй ночи, пташечка. Было весело.       Ирби смотрела ему в спину, не сводила глаз с завораживающего ниспадения длинных волос, что, колышась при каждом шаге, казались последними штрихами его уходящего образа. В холл ворвался порыв колючего ветра, смахнув с неё те мизерные остатки тепла. Дверь за ним закрылась с тихим, но окончательным стуком. Ирби опустила голову. Простояв так несколько бесконечно пустых минут, она заставила себя глубоко вдохнуть и повернуться к тёмному коридору. Где-то там, в глубине приюта, её ждало тепло. Но оно — почему-то — больше не грело.       Жаль, шляпку потеряла, — успела подумать она уже в ванной. Тёплая поверхность воды сомкнулась над её лицом.

***

Ночной лес застыл, укутанный в сизый туман. Он клубился между стволов — чёрных, как тушь, и таких же неподвижных. Иней серебрил кору, а ветви, согнувшиеся под тяжестью снега, постукивали друг о друга в такт порывам. Вдалеке сова выдала глухое, недовольное «у-у» — и тьма сомкнулась, проглотив звук. Под ногами скрипел промёрзший мох. Лунный свет просачивался сквозь кроны, выхватывая из мрака лица двоих.       — Отсрочено, — сухо произнёс Уильям Т. Спирс. Он взглянул на часы, абсолютно рассудительно струсил со своего плеча снег, поправил очки за тонкую дужку секатором — и захлопнул Книгу душ. На это ушло ровно семь секунд. Не восемь. Не шесть. Семь. Как и полагалось по регламенту, который он самолично утвердил ещё в октябре. В ту же секунду в его руках оказался блокнот. Он внёс быстрые, сухие пометки: перераспределение квот, корректировка графика, процент отклонений. И — проклятая отсрочка. Случай, что выпадает раз в полвека.       — М-м, Уилл, а это там у тебя кто-о? — протянул Грелль. Он стоял в приспущенном на локти алом плаще, облокотившись на дерево в манере натурщика. Ярко-красные пряди зацепились за ветви. Он скривился, глянув на садовые ножницы в руках, словно держал нечто оскорбительное для его вкуса. — Какой-то красивый мужчина? Ну скажи, негодяй…       — Женщина, — безэмоционально ответил Спирс, пролистав страницы. — Фицкларенс. Если тебе это о чём-то говорит, в чём я сильно сомне…       — КТО-О? — взвился Грелль, будто его хлестнули по лицу веером. — Эта сучка?! О, Уилл, ты не представляешь… — он схватился за горло и закатил глаза, проигрывая целую трагедию. В ответ на это Уильям позволил себе вздохнуть — ровно настолько, чтобы дать понять: этот пустой разговор уже давно превысил лимиты всего допустимого. — Ты впечатлён этой отсрочкой, да? — Грелль скосил глаза, ловя взгляд Уильяма.       — Я впечатлён только твоей способностью тратить моё время, Сатклифф, — отчеканил Спирс, делая новую пометку в блокноте. — И этот показатель, к сожалению, стабильно высок.       — Ах, Уилл, — протянул Грелль с блаженной дрожью в голосе. — Когда ты так язвишь, у меня мороз по коже… хотя, может, это просто ночь продувает мои одинокие чресла.       Уильям с шумом захлопнул блокнот и направился прочь. Снег под ним трещал, как разбитое стекло. А Грелль, сияя, поспешил следом.

***

      Всякая рифма есть шаг к смерти, — и в том салоне она вела к падению.