Глава девятая: «Последний титул»

Они стояли перед потемневшим от копоти трёхэтажным зданием. Забитые окна смотрели пустыми глазницами — в ожидании новых душ. Тянуло гарью, мокрым углём и затхлой бедностью. Ветер рвал юбки, шляпки и косынки. Спору нет — здесь Ист-Энд выглядел мрачнее обычного. Ирби сжимала связку ключей и не отводила взгляда от обшарпанной кирпичной постройки. Позади стояла закутанная в мешковатую одежду индианка, за спиной которой прятался маленький мальчик с огромными чёрными глазами — её сын.       — Рави — это сокращение от?.. — Ирби не обернулась. Она всё теребила в пальцах тяжёлую связку. Ключи звенели, перебивая завывание ветра и далёкий лай собак.       — Равиндри. Но для вас — просто Рави, мисс. — С мягкой улыбкой она похлопала по спине мальчика: — Поздоровайся с доброй тётей, Лакшман! Мисс Ирби нам очень помогла.       Ребёнок высунул нос — весь в соплях — и пробормотал не без акцента:       — Зд… здррравствуйте, тётя…       Ирби обернулась. Ничего необычного, но в чертах лица что-то дрогнуло — мимолётное тепло так не к месту вспыхнувшее. В ту же секунду оно исчезло — захлопнулось, как дверь.       — Здравствуй, Лакшман. Теперь это и ваш с мамой дом. — Ирби протянула руку прямо в сторону здания, показывая пальцем. — Мы обязательно сделаем из него что-то более приятное, — подмигнула она.       Мальчик поднял голову, будто услышал что-то волшебное. Его растерянность тут же сменилась сияющей радостью. Он отпустил мать, вытер нос рукавом, сделал робкий шаг… затем ещё один — и вдруг, звонко рассмеявшись, вприпрыжку бросился по лужам к двери. Худенькие ручки коснулись металла, и он оглянулся — будто хотел убедиться, что за ним и правда пойдут, что всё это не сон, что холодные ночи под открытым небом не повторятся, и что мама не будет уходить с какими-то дядями ночью и кричать. Ирби смотрела на него — на продукт колониальной политики королевы Виктории: на чумазого, исхудавшего, больного индийского ребёнка.       Индийцев и других не белых подданных Британской империи — теоретически — могли принять в работный дом. Но, происходило это крайне редко, неохотно и почти всегда сопровождалось дискриминацией. Ирби же — несомненно — могла дать кров и пищу. Даже — счастье… но, не жизнь. Чрево её останется пустым навсегда — и это к лучшему. А Равиндри, казалось, впервые за долгое время действительно улыбалась.

***

— Как же холодно-то… — Изо рта Рави вырвалось облако пара — слишком густого, как для комнаты с работающим камином. Окна в приюте были плотно заколочены, но это не спасало от сквозняков: старая кладка синхронно дышала со сквозным ветром. Лондонская зима не жалила — как на севере — морозом, а тянула могильной сыростью, что въедалась даже в самый добротный кирпич. Здание ело всё, словно изголодавшийся рот. Рави прижала ладони к щекам и звонко похлопала по ним — обветренным, но румяным — и вздохнула: — Скорее бы зима закончилась.       Она развешивала на ширму одежду Ирби: целое — налево, а требующее починки — направо. В который раз замечала одну и ту же проблему — с пуговицами: будто те сговорились теряться или висеть на одной несчастной нитке. Но беспокоило её далеко не это. В последнее время мисс вела себя крайне нетипично. Порой возвращалась в приют взбудораженной, рассеянной, напуганной — словно намедни встретила химеру. А порой — какой-то чужой. Рави не на шутку встревожилась, дескать, госпожа опять влезла в смертельные неприятности приюта ради. А после той ночи, когда Ирби вернулась утром с разорванным корсетом и лицом цвета мелованного полотна, Рави и вовсе не находила себе места. Тогда госпожа заперлась в кабинете и не выходила сутки. Умом её было не понять.       — Кстати! — оживилась Рави — да так, что Ирби дёрнулась и выронила перо. Оно чиркнуло по ковру, после чего последовала череда отборных гэльских ругательств. — А не примерить ли вам платье, а? Который день лежит и томится. Такая красота — не передать словами! Увижу на вас — расплачусь, честное слово.       — Не желаю, если уж спрашиваешь, — буркнула Ирби, смотря на кляксу. И продолжила сквернословить. — Go ndéana an diabhal dréimire de do chnámha…       Ирби сидела на ворсистом ковре, окружённая бумагами, словно штабной клерк военного времени. Счёты, сводки, ведомости — всё было разложено, как фигуры на поле боя. На полу чадила свеча. Она придавала лицу резкий, почти сценический рельеф: рисовала тенями морщинки у рта, глубокие впадины под скулами. Перо в её руке сердито скрипело. Ирби вычёркивала цифры и вписывала новые. Не щадила ни чернил, ни бумаги. Дела приюта шли сносно. Почти хорошо. Во всяком случае, лучше обычного. А всё благодаря…       …хорошо, пусть даже сами небеса вмешаются в мои дела — я не сочту нужным благодарить его за столь навязчивое участие…       — Спасибо, что занялась платьем, Рави. Оставишь потом себе, — бросила Ирби и обернулась, чуть не свернув в одно мгновении шею. Лицо её вытянулось. Она застыла. — Féach air sin… это ещё что такое?       — Что? — невинно переспросила Рави, не сдвинувшись ни на дюйм. Она стояла, прижав платье к груди. Ладони бережно придерживали пышный, тяжёлый подол, не давая ему коснуться пола. В лице горело спокойствие и упрямство женщины, что всё решила и спорить не намерена.       — Оно… розовое, — с трудом проглотила Ирби. — Ты издеваешься? Ты могла заказать фиолетовое или, хотя бы, синее, но…       — Абсолютно нет, — с достоинством отрезала индианка. Она встряхнула платье — и то вздохнуло шелестом, погасив свечу. Рави принялась кружить вокруг Ирби с капризным облаком розового атласа, как стервятник над тушкой гниющего бизона. Бумаги взметнулись. — Насколько мне известно, — Рави наклонилась ближе, — поэтический салон Лавинии Блум предполагает особый дресс-код: пастельные тона, живые цветы в нарядах, томные взгляды и прочие эстетические мучения. Я выбрала розовый не просто так — он нынче в моде. А значит, вам будет куда легче раствориться в толпе. Согласитесь, мисс Ирби, иногда даже тигру полезно притвориться цветком.       Где-то Ирби уже это слышала. Тигр и цветок. В Ист-Энде только один человек выражался подобным образом — словами, что лились, как дым из его курительной трубки.       — Ладно, соглашусь, — простонала Ирби и с демонстративным вздохом рухнула на спину, раскинув руки на ковре, как снежный ангел. — А где эта идиотка зимой собралась цветы искать-то? На кладбище? Впрочем… — призадумалась, — хорошая мысль. Оттуда и принесу.       Рави вскинула бровь.       — Прекрасно, мисс. Скажите ей это лично. После того, естественно, как констебль выпустит вас из участка за разворовывание могил.       — С чего такая ехидная? — буркнула Ирби и поднялась. Боль в боку отозвалась хрустом, и она едва не зашипела. — Давай сюда свою сахарную смерть, пока я не передумала.       Рави принялась за ворчащий комок негодования, каковым в тот вечер являлась её госпожа. Сперва она стянула жакет, а после стала искать управу над корсетом. Ирби ёрзала, часто дышала. А когда ленты наконец поддались и ткань ослабла, Рави увидела то, чего никак не ожидала — синяки. Не пара случайных пятен от падения, а целая россыпь вдоль рёбер, спины, стройным кольцом вокруг талии…       Отметины, тем не менее, не походили на следы побоев. В памяти тут же всплыло то самое, курьёзное письмо — «моя пташечка…», — которое начал было зачитывать её Лакшман. А потом — имена. Кто знал про адрес прачечной? Чиновник — от имени которого у Ирби сводило скулы и… местный гробовщик — фигура столь странная, что Ирби ни разу не упоминала о нём даже в самых искренних разговорах. Оба варианта казались невозможными. Поэтому оставался третий. Так был ли им случай?       — Когда вообще планируется этот балаган? — перебила её беспокойные мысли Ирби.       — Ровно через две недели, мисс.       — Mallaicht. Как раз в день индийского фестиваля… — пробормотала с мрачной досадой. — Прости. Как не вовремя всё это…       Рави встрепенулась.       — О, нет, нет, вы не должны извиняться! Я с вами и в шалаш, и в кибитку — куда угодно. Мы обе знаем, для чего это нужно.       — Верная, как смерть… — Ирби вытянула в стороны руки, дабы Рави было легче с рукавами. В этом платье она чувствовала себя неуместно молодо. А милой улыбкой, прилагающейся к этому наряду, она обладала так же, как кабан балетной грацией.       Справившись с платьем, Рави отступила на шаг, оценив результат. Роскошно, конечно, — подумала индианка, — но, при всём уважении, Ирби в нём выглядит, как старый осёл, которого нарядили в балетную пачку. Явно она разделяет моё мнение…       И Рави оказалась права. Ирби наконец смогла осмотреться в зеркале — и скривилась. Ноги, привыкшие к свободному шагу брюк, путались в подоле, а руки бесцельно болтались по бокам. Куда пристроить эти внезапно освободившиеся конечности она не представляла.       Но было то, что гложило Равиндри куда сильнее розовой драмы Ирби и грядущего поэтического салона.       — Днём пришло одно письмо… — Она оттягивала этот момент, как могла. Боязнь будущего всегда шла с ней в одном строю, вытекая из травм прошлого. Пальцы её заметно дрожали — да не от тяжести платья. Далеко не от него.       — А, брось в камин, — индифферентно отмахнулась Ирби. Очевидно, — думала она, — от кого письмо. От Гробовщика. Кто ещё знал настоящий адрес? Кто ещё имел бессмертное вдохновение писать эти нелепые записки, полные похабства и чепухи? Ну или… Брауэр. Ах да, жирный Брауэр. Ирби почти успела забыть об этом слизняке. Он, кстати, давно не подавал признаков жизни. Сгинул?       — Боюсь, это невозможно, — голос Рави утратил былую лёгкость. — На нём государственная печать. Вот, поглядите.       Ирби замерла. Даже огонь в камине притих. В голове стоял глухой, плотный шум — как перед грозой. Государственная печать, значит.       Она молча вырвала конверт из рук Рави. Черта с два, действительно с казённой печатью. Внутри оказался белоснежный листок, испещрённый узким, колючим, ядовито-вежливым почерком. Ирби вцепилась в бумагу, как в глотку обидчика, и поднесла к лицу.       Дорогая мисс Фицкларенс!       Надеюсь, это письмо застало вас в добром здравии. Ни слуху ни духу от Вас! Как же так? Вот и подумал, а не почили ли Вы с миром? Признаться честно, я начал терять терпение. Вы так и не удостоили меня положительным ответом на старое предложение. А между тем Ваш, так бы выразиться, благотворительный проект, существует исключительно благодаря моему сочувственному молчанию.       Так не заставляйте же напоминать Вам о себе менее приятным способом. Ведь на пике тот, у кого власть. Не так ли, женщина?       С нетерпением жду Вашего визита.       Искренне Ваш — мистер Брауэр.       Бумага хрустнула в её пальцах, прежде чем угодить в камин — точно опусу предназначалась раскалённая пика, которую она мысленно всаживала в рыхлую задницу Брауэра. Не теряя ни секунды, Ирби потянулась за пером. Она нашарила ближайший лист — неважно, чистый ли, расчётный ли, да хоть с амброй коровьего дерьма — и с особым вдохновением принялась царапать ответ.       Его милости — господину Шону Джозефу Брауэру, заместителю секретаря по делам Индии!       Получив Ваше предложение (если это слово здесь вообще уместно), я позволила себе несколько месяцев раздумий, полагая, что столь тонкие материи требуют холодного ума. С сожалением вынуждена сообщить: я не располагаю ни временем, ни моральной гибкостью для удовлетворения столь особых ожиданий. Уверена, выдающийся джентльмен, вроде Вас, сумеет найти более соответствующую кандидатуру — возможно, вновь среди девиц текстильной фабрики «Брауэр и Ко.», которой вы также владеете.       Ах, простите! Я не имела в виду шантаж — всего лишь размышления, основанные на жалобах девушек, покинувших ваше производство на сносях. Миссис Брауэр, должно быть, вряд ли это оценит, так? Впрочем, большинство таких писем, как известно, попадают в камин — но не мои.       Позволю себе предупредить: в случае, если Вы попытаетесь использовать упомянутую Вами информацию о моём занятии, буду вынуждена распространить сведения о Вашем пристрастии к «особо юным труженицам». Слухи вещь тонкая и весьма разрушительная для такого джентльмена, как Вы.       Ведь удивительно, как быстро в наши дни распространяются сведения, когда среди старых знакомых имеются сторонницы Женской Лиги, репортёры «Morning Chronicle» и все эти несносные либералы. Уверена, что ни Вам, ни мне не нужно внимание таких — порой — крикливых людей. Мы ведь оба ценим тишину, не так ли?       С глубочайшим унижением,       И. Ф.       Она молча вручила Рави конверт для отправки. Индианка, уловив это зверское выражение лица, благоразумно решила не задавать вопросов — успеется. Опыт подсказывал: когда мисс Фицкларенс злилась по-настоящему, в ней пробуждалось нечто до боли знакомое — гневливый дух покойного барона Ронана, её собственного деда. У Фицкларенсов ярость передавалась по наследству, как фамильный сервиз. Но последняя из рода скорее выколет собственные глаза, чем признает кровную схожесть с почившим родственником.       Ирби кипела от ярости: чёрт побери, она не воспитанница какой-нибудь кружевной школы для благородных девиц, а единственная внучка свирепого ирландского воина, чья слава до сих пор воспевалась в пивных Лисмора. Если ей и суждено проиграть — то с грохотом, от которого затрясутся стены Вестминстера. И с таким скандалом, что лондонские газеты будут драться за право первыми напечатать её посмертную историю, старательно облив помоями Брауэра на всю — словом — добрую Британию.       Огонь в камине потрескивал наравне с мыслями: как быть? Брауэр являлся основной преградой и требовал невозможного. Меньше всего она хотела прибегнуть к худшему. А за стенами дома медленно сгущался зимний вечер. Приют погружался в сон: кто-то спал, кто-то кашлял, кто-то шептал стихи и напевал колыбельные. Всё стихало. Так незаметно прошёл час, другой. Ирби закончила с делами и собралась лечь — в тот редкий момент, когда тело согласилось на отдых, — как вдруг за тонкой стеной раздался рвущий воздух хрип.       Звук — будто кто-то захлебнулся.

***

Она влетела в комнату Рави и Лакшмана. Увиденное заставило всё внутри сигануть с гигантской скалы прямо на камни. Лакшман лежал в бессознании. Губы мальчика — обычно розовые — были цвета сливы, а лицо — от природы смуглое — походило на размокший пергамент. Воздух вырывался из его горла хриплыми, рваными толчками. Рави подняла на Ирби глаза и замотала головой. Ирби прочла по её губам убийственное всё кончено. Индианка склонилась к сыну, сжав его ладонь. Пальцы мальчика напоминали раздутые восковые свечи. Его мать безудержно нашептывала молитвы. А Ирби стояла у кровати и дрожала — она не успела. Мальчик страдал на врождённую сердечную слабость. В Англии лечения не существовало. Но, была иная страна — подкованная в медицине куда больше. Ирби как раз вела переговоры для отъезда Лакшмана на лечение в Пруссию. И у неё почти получилось… почти…       — Всё призошло так быстро, — бормотала Рави. Она качалась то вперёд, то назад, то вперёд, то назад… — Не бойся, мой мальчик. Если Яма — Владыка Смерти — заберёт тебя, то унесёт туда, где реки из молока, а земля из шафрана… где боль — сон, забытый на рассвете… мой маленький, любимый мальчик… моё сердце и душа…       Ирби, не склонная к обострённой душевной чуткости, стояла, едва сдерживая отчаяние. Они не имели права сдаться — только не сейчас.       — Ты в своём уме, Равиндри? Какой ещё владыка смерти? Доктор, — констатировала Ирби. — Жди меня и продолжай с ним разговаривать. Скоро вернусь. Владыка смерти, diabhal, — выругалась напоследок. — Придумала…       Рави криком остановила её.       — Оставь! Это было вопросом времени. — Она держала руку на сердце. — Он — мучится. Каждый приступ хуже предыдущего… правду сказали, что следующий — последний. Я не выдержу ещё одного мама, мне больно. Ну куда ты собралась в такую ночь? Куда, скажи мне?! Куда… Ирби… ты… собралась… — дальше за истерикой было трудно разобрать слова.       — Сражаться с твоим владыкой смерти, — процедила у самой двери Ирби. — Жди.       Накинув пальто на ходу — и даже не успев продеть вторую руку в рукав, — Ирби выбежала в чёрную — как засмоленное окно — беззвёздную ночь. Ветер сразу же ударил в лицо ночным заморозком. Изо рта вырвалось короткое облачко пара. Она подняла воротник — но холод уже успел пробрать кости. Теперь всё зависело от того, кого она найдёт — и как скоро это сделает.       Всё во тьме выглядело одинаковым. Газовые фонари не работали. Она металась по округе в поисках — в такую-то пору — хоть одного живого или трезвого врача. Неслась, как одержимая. В одной аптеке под прилавком храпел вусмерть пьяный лаборант, в другой ей и вовсе не открыли. Только на Грейвстрит какой-то оборванец — разумеется, за монету — шепнул имя и адрес женщины, что лечила без лицензии. Дом той докторши — так называемой миссис Блодвен, которой Ирби и знать не знала — находился в самом конце улицы. Ирби рванула туда напрямик — мимо тёмных витрин, покинутых тележек и урн, заваленных грязным, сажистым снегом. Ноги гудели, в боку кололо, в горле пекло. Дышала она ртом — рвано и отчаянно. Воздух ложился на нос тяжёлой мокрой тряпкой. В нём витал уголь, гарь и застарелая моча. Камни под ногами скользили. Кошки сбивались в стаи — рыжие, облезлые. Где-то за углом кашляли и блевали. Сквозь ночь тянулись тлеющие папиросные огоньки — две одинокие искры в гнилой утробе Лондона.       Она почуяла неладное, но слишком поздно. Тени сомкнулись вокруг неё внезапно. Огоньки от папирос мигнули в снегу и тут же погасли. Она подняла голову. Но ответом стал удар под дых. Её согнуло. Воздух взорвался в лёгких и вырвался глухим криком. Физическое истощение и шок от удара украли у неё даже призрачную возможность заиметь преимущество. А каждая попытка дёрнуться встречала подготовленное сопротивление. Профессионалы, — мелькнуло в её сознании.       — А Брауэр, оказывается, не только человек с «чистейшей» репутацией, но и большой романтик, — проговорил один из мужчин, подбросив в руках нож. Его отличал восточноевропейский акцент и спутанные артикли.       Грубые пальцы впились в её волосы, содрав у корней кожу, и дёрнули. Шейные позвонки хрустнули. Голова запрокинулась назад, обнажив горло. Ирби инстинктивно вцепилась в свои пряди, но что ей сделать против огромной — точно валун — ручищи? Она не смогла разжать даже мизинец, не смогла расцарапать ногтями физиономию. Боль растекалась по черепу горячими волнами. Каждый рывок ощущался срыванием скальпа.       — Толстяка до глубины души оскорбила какая-то старая шлюха. Не ты ли, красапета? В Ист-Энде мало высоких бледнолицых брюнеток. Даже у нас в Уайтчепеле таких раз и обчёлся. Так молока много пила, что ли, что стала ростом с мужика? — Голос дышал ей в ухо вонью. Это было гнилое мясо, перегар и папиросы. — А мы с товарищем, вот, на хлеб зарабатываем… и ума много-то не надо для этого, ага?       Если первый удар выбил из неё всю душу — резко и подло, — то, прежде чем она успела вдохнуть во все лёгкие, второй кулак плашмя упал на рёбра. Третий — в живот, ниже пупка. Боль расползлась волной. Её стошнило себе же под ноги — то ли кровью, то ли желчью. Тело сжалось в ком, свернулось, как сухой лист. В ушах стучало, голос пропал. Она слышала звук закрывающихся ставней. Улица погружалась в нарочитую слепоту. Никто не хотел быть свидетелем.       — Три дня, сука, на ветру торчали, чтобы выловить одну несчастную бабу, — шершавый шёпот заполз ей в ухо, а вонючие губы скользнули по коже лица — липкие, жирные, до абсолюта мерзкие: — В следующий раз не кулаками работать будем, а возьмём с леди дополнительную плату. Потому что Брауэр, слепой петух, за такую благородную кобылицу одни гроши положил. Ты видел, как она одета?       — Ага! В следующий раз, — добавил второй голосом выше, но с таким же — восточноевропейским — акцентом, — будешь не письма писать, а ртом отрабатывать. Мы ж тебя, голубка, теперь хорошо знаем. И дом твой знаем. — Он многозначительно щёлкнул языком, оставив в воздухе намёк плотнее любого прямого слова.       Ирби безжизненно смотрела впереди себя. Солёная пятерня упала ей на рот.       Лондон был особенно безразличным в эту пору. Прозвучал вопль — придушенный — как если бы сама ночь вспорола себе горло. Ирби давилась кровью. Но боль от ударов меркла перед другим, куда более страшным огнём — Лакшман умирал. Эта мысль прожигала её насквозь. Она сглотнула комок крови, почувствовав, как тот прилип к горлу. Сама несправедливость заткнула ей рот кляпом. Где-то далеко она слышала уходящий топот конских копыт. Пьяница в переулке бил бутылки — ему было плевать на чужую агонию, когда своя собственная давно сожрала. Даже если бы она нашла в себе силы крикнуть — никто бы не пришёл. Лондон спал. Или — что хуже — лишь притворялся спящим.       Они ломали не тело — а дух. Удары сыпались прицельно, с опытом тех, кто знал, как сделать боль невыносимой и — вместе с тем — незаметной. Били по груди — чтобы боль не давала спать. По животу — чтобы каждый шаг был пыткой. По почкам — чтобы мочилась кровью. Она стиснула зубы. Если бы могла — вгрызлась бы в их запястья, вырвала бы сухожилия, переломала пальцы. Она не была слабой. Просто их было двое. Огромные наёмники — не люди, а чудовища. Ад действительно был пуст.       Ей освободили рот.       — Передайте ублюдку, — она с силой выплюнула кровавый сгусток, и губы её растянулись в алом оскале, окрасив полностью зубы, — что теперь он может ждать хоть до Судного дня…       — Мы не эстафетная палочка, ма-де-му-а-зель. Эй, крепче держи. Вот так…       Когда с ней вдоволь наигрались, то выбросили на пустой, промёрзшей мостовой. Ирби лежала, не шевелясь, и стонала. Снег колол запястья. Она сделала слабую попытку подняться, но тело, преданное боли, не слушалось. Ноги подкосились — и она снова рухнула в грязную кашицу из снега и дорожной слякоти. Ботинок слетел. Босая нога онемела, будто её перерезали выше колена. Она свернулась калачиком, вцепившись колотящимися руками в живот. В помутневшем сознании казалось, что внутри неё орудовал мясник с тупыми крючьями — медленно смакуя, он выдирал внутренности, и малейшее движение могло стать для неё последним — тогда всё содержимое её изуродованного тела хлынуло бы наружу кровавым, нескончаемым потоком. Как выплеснутое из окна ведро требухи.       Маленький Лакшман — был добрейший души ребёнком. Смешным и забавным. Умным. Возможно, время не стерпело. Он, наверное, уже мёртв. Как же по-идиотски получилось…       Поэтому Ирби не дала себе лишних минут. Поднялась, как марионетка с перерезанными нитями: сначала на локти, потом, ухватившись за выступ, на ноги. Провела рукавом по лицу. Жёсткий шерстяной материал грубо стёр кровь, размазавшись по щеке и подбородку. Мир плыл перед глазами. Чёрные пятна в глазах пульсировали в такт сердцу. Она не пошла обратно в приют. Нет. Она цеплялась за стены, теряла сознание, приходила в себя и ползла дальше. Живой труп с пустым взглядом. Казалось, прошла вечность, прежде чем она ухватилась за косяк нужной двери, оставив там кровавый отпечаток. Докторша — миссис Блодвен — ахнула, увидев избитое нечто со слипшимися от крови волосами у себя в коридоре.

***

Знаменитое кладбище Кенсал-Грин не ведало живых в такой час и при такой погоде. Снег ложился ровно, оседал густыми шапками на надгробиях. Сквозь голые сплетения тисовых ветвей едва просвечивало густое, как свинец, небо. День угасал вязко и безрадостно, будто умирал. Ирби — пришедшая сегодня на кладбище, дабы почтить захороненных здесь близких — теперь стояла у надгробия Мадам Рэд, укутавшись в пальто, что согревало скованные болью плечи, разбитые рёбра и окровавленные бинты, пропитанные вонючей мазью. Рави — опустошённая — мёрзла, одиноко ожидая у ворот. Она не выносила кладбищ, а Ирби уж совсем не торопилась. Напротив, находила в местах вечных упокоений особое спокойствие.       — Вы бы сказали, что лучше бы вышла замуж, — вздохнула она, вглядываясь в ровные буквы на надгробии — Анджелина Даллес. — И были бы правы.       Её руки безвольно болтались вдоль тела. Левая — как чужая: ни согнуть, ни поднять. Ирби надеялась, что чёрно-фиолетовая припухлость — это не перелом, а просто крайне упёртый ушиб. Страх остаться калекой ссутулил её плечи ещё сильнее.       — После вашей смерти вся моя жизнь, — скривилась она, и ветер подхватил вздох, — превратилась в очень плохую шутку. Будто вы были последней, кто сдерживал весь этот парад…       …фарса.       И всё вырвалось наружу, как гной из лопнувшего нарыва — горечь, злость, бессилие, всё то, что копилось годами. Солёные дорожки слёз жгли рассечённую скулу. Она даже не попыталась смахнуть их. Тихий скрип снега за спиной — тем временем — заставил напрячься, но испуг прошёл так же быстро, как и появился — сродни тому, как умереть и воскреснуть в одночасье. Это был мерный, до странности знакомый звук. Она узнала скорбную музыку шагов с первых нот, потому-то не обернулась. Это ведь кладбище. А чего ещё ждать от кладбища?       — Не помешаю? — голос прозвучал где-то за спиной.       — Уже, — ответ прозвучал сдавленно. Она торопливо провела рукавом по лицу, стирая слёзы, но они всё равно текли — горячие и назойливые.       — Жаль. Хотя… не совсем жаль. — Лёгкий звон, щелчок — и в мёрзлый грунт в паре дюймов от её ноги с скрежещущим звуком воткнулась лопата. Закат наконец догорел кровавым пятном. — Прошу простить за докучливость — это моя работа. А вы сегодня как никогда жизнерадостны, мисс Фицкларенс. Прямо весенняя оттепель. Видел вашу верную подругу индианочку у входа… не сказать, что и она была рада меня видеть…       Ирби спокойно повернулась. И вот перед ней такое привычное амплуа — насмешливая стойка и невесть какие глаза, надёжно припрятанные в тени ритуального цилиндра. Ничего не могло скрыть расплывающийся под пудрой сине-багровый отёк на её скуле, неестественно раздувшийся, как перезрелая слива, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Он посмотрел на её руку — на ту, которую Ирби держала с осторожной нежностью, будто прикрывала что-то хрупкое, и не произнёс ни слова, просто молча достал платок. Не кружевной — разумеется, — а холщёвый, намертво пропахший резким запахом формальдегида.       Платок повис в воздухе между ними, как белый флаг на поле боя, где уже не осталось живых.       — Спасибо, — хрипло произнесла Ирби. Край платка она прижала к разбитой губе, и кровь тут же выступила жирной кляксой на белом. Некоторое время они стояли молча. Снег продолжал падать — тяжёлыми хлопьями пепла, не тая даже на её пылающей от воспаления коже. День истекал сквозь свинцовые облака, пока не исчез совсем.       — Кто это сделал, Ирбора?       — Никто, — ответила она, резко дёрнув плечом и тут же пожалев об этом движении. — Нравится мне время от времени биться головой об гравий. Особенно после встреч с тобой.       Гробовщик кивнул, словно это действительно что-то объясняло. Его пальцы постукивали по древку лопаты.       — Поня-я-я-тненько, — протянул он, неестественно искривляя гласные. — Какая честь быть… причиной. Но, твоя левая ручка — она очень… очень не в порядке. Если посмотреть под всеми углами, — он склонил голову, рассматривая её, — она даже напоминает современную скульптуру. Точно. Это же чистый Фрэнсис Чантри! — Знаток, стоящий перед разбитой античностью, щёлкнул языком: — Или даже ближе к «Павшему Икару»… только… с более живыми красками. И куда более экспрессивной фактурой.       — Сочту за комплимент. Но всё под контролем, а я в полном порядке.       — Что ж… — он пожал плечами. — В таком случае — искренне рад.       Гробовщик сделал полупоклон — ровно настолько, чтобы это можно было принять за учтивость. И задумался:       Сейчас Ирбора выглядела необычайно хрупкой. Человеческое тело всегда оставалось для него предметом науки — интересным и волнующим вопросом. Обычные женщины переносили боль куда смелее самых отважных рыцарей из саг. А Ирбора и вовсе держалась, как раненый вепрь: с той же слепой яростью и упрямством, что заставляли продолжать бой даже с торчащими из бока стрелами. Не нужно было раздевать её и лезть косой в душу, дабы понять: на ней не осталось ни единого живого места. Всё было расписано оттенками синевы и гнили. Тёмно-синие, фиолетовые, изумрудно-зелёные гематомы будут сходить с кожи не менее двух недель.       Наверняка Ирбора испытывала режущую боль при движениях — будто кто-то вставил между рёбер раскалённый клин и методично его подкручивал. Мягкие ткани вспыхивали огнём даже от скользящего касания одежды. Пережитое внутреннее кровотечение напоминало о себе слабостью, упырём вычерпавшую из неё всю жизнь вместе с кровью. Розоватая вода в ночном фаянсовом горшке, спазмы даже после глотка чая — всё это, к сожалению, не пройдёт бесследно для такой редкой пташечки, как она.       А страх? Разуме-е-ется. Тревожность, паранойя, сны, от которых она просыпалась в холодном поту, повышенная настороженность, резкие повороты головы, и руки, что искали опоры. Даже сейчас она держалась о край надгробия Анджелины и делала вид, что не умрёт на этом самом месте. Бедненькая, живучая Ирбора! И в этом — в её упрямой, глупой стойкости — была та пугающая, обжигающая красота, что заставляла цепенеть не от самой физии, а от осознания, что перед тобой не анатомия тела, а несгибаемая воля, принявшая человеческую форму.       В размышлениях Гробовщик забыл, чего вообще хотел.       Он шагнул ближе, проигнорировав просьбу не попадаться на глаза. Плечо под траурным плащом едва коснулось её — словно просто прикрыло от ветра. Как бы она ненавидела эту назойливую болезнь, коей он её так низменно заразил, — слабое тепло всё равно проникало под слои одежды и боли, напоминая, как далеко она зашла во всём этом моралите. И как, несмотря ни на что, внутри ещё тлело что-то, отказывающееся умирать. Снежинки умиротворяюще таяли на его плечах, оседали в светлых, серых волосах, превращая их в подобие инея на древних надгробиях. Воздух пах сыростью. Гробовщик стоял рядом с Ирборой неподвижно, будто сам стал частью пейзажа — застывший между миром живых и вечным сном тех, чьи имена давно уже стёрлись с камней.       — Я не стану извиняться за это скромненькое прикосновение, с вашего на то позволения. — Его голос прозвучал тихо, едва ли громче, чем треск льда на ветвях тисов. Губы его дрогнули в полуулыбке старой, привычной игры. — Выдалась неделя целомудрия. Но, как вижу, моя дерзость всё ещё не прощена. Неужели мне стоит встать на колени — или вы предпочтёте, чтобы я исчез? Вы всё ещё злитесь, мисс Фицкларенс?       Она медленно выдохнула. Гробовщик действительно исчез из Лондона — ровно на семь дней, как в плохой притче. Но имел дурную привычку появляться именно тогда, когда меньше всего ожидали — в кривом переулке за спиной, в отражении витрин, в скрипе дверей и в чужих разговорах.       — Только на себя.       Сколько можно простоять так — вмёрзшей в снег, в эту ледяную, беззвучную пустоту, среди имён мёртвых на безмолвных надгробиях — и не чувствовать ничего, кроме боли и наглого, бесстыдного биения собственного сердца. Оно стучало, как молот, мешая дышать, с каждым ударом превращая вдох в мучительное усилие. Ирби слегка повернула голову — Гробовщик стоял слишком близко. Губы её дрогнули — но слова так и не сорвались. Она сделала шаг назад. Снег хрустнул, будто под подошвой рассыпались чьи-то кости.       — Я поеду к Лави Блу, — сказала она вдруг и хрипло откашлялась в кулак. — Сейчас хороший момент.       — В Данрейвен-Холл? — тень кривой усмешки скользнула по лицу Гробовщика. — Ха-ха. Неужели?       — Нет, конечно. Просто решила потренировать акцент, — съязвила Ирби. — Да, в Данрейвен.       Так называлось поместье покойного барона Фицкларенса: готическое, мрачное, с зубчатыми шпилями, что впивались в блеклое небо когтями, и стенами, выкрашенными в цвета запёкшейся крови. Своё название особняк получил не просто так. Местные дети обходили его стороной, а самые суеверные взрослые крестились, едва приметив на горизонте. Данрейвен-Холл действительно походил на хищную птицу, готовую в любой момент сорваться с места и вонзить каменный клюв в спину прохожему. Он затаился на возвышении — на обглоданной ветке чёрным пятном против блеклого неба. Даже окна выглядели глазами плакальщицы, что не отличали спящего от мёртвого. А под крышей прятался не чердак — гнездо, выложенное самыми настоящими костями.       — Я заберу своё. По праву или нет — какая уже разница? — её голос, хриплый от невыплаканных слёз, вдруг обрёл стальную твёрдость. — Я разбита. Я устала. Устала прятаться. Устала сжимать зубы и изображать силу, оставаясь привязанной на коротком поводке. — Она выпрямилась, игнорируя боль. — Забавно… ты подтолкнул меня к тому, чего я боялась. — Губы Ирби дрогнули в подобии улыбки. — Титул, титул, титул… но это необходимо так же, как и вырвать больной зуб, я ведь права? — Ветер подхватил её слова и разнёс между многочисленных надгробий кладбища.       Гробовщик кивнул. Если на мгновение отвлечься от его исковерканной сущности, то он испытал нечто вроде удовлетворения. Её титул мог стать для него полезным стратегически, красивым символически. Двустворчатая дверь дополнительного влияния. Лицо легальной стороны. Социально-защищённая фигура. Идеальное прикрытие в теневых делах. Идеальное веселье.       А ещё — воскрешение угасшей линии наследования. Почти классический сюжет, достойный лучшей эпитафии. Приятно было иметь дело с женщиной, которая сопротивлялась — ожесточённо, умно, с отчаянием — и всё же шла туда, куда предначертано. Приятно было наблюдать, как она продолжала двигаться даже с оторванной рукой: просто заткнула культю чёрной лентой и пошла дальше, как ни в чём не бывало. Разумеется, метафорически — рука пока что была на месте. Но это пока что. Прямо юный Ронан в обличии родной внучки.       — В таком случае… — лукаво усмехнулся Гробовщик и склонил голову, — подготовлю для неё ларец. Не гроб, а именно ларец — с бархатной подкладкой. На случай нужды, если моя пташечка разозлится и придётся куда-то складывать косточки.       Ирби впервые за вечер искренне улыбнулась — хоть и со спазмом боли. Он вновь изволил пошутить в своём фирменном стиле — с налётом погребального красноречия.       — Перламутровый, — прошептала она. — С золотыми стёжками. Эта дура обожает всё, что блестит и дорого стоит.       Гробовщик одобрительно щёлкнул языком:       — Как и все, кто живёт во лжи, прикрытой кружевами благородства. Но нам ли судить?       Лунный свет в этот момент разлился жидким серебром на памятниках. Ирби ответила лишь скупым кивком и им же попрощалась. Её уходящая фигура чертила по девственному снегу кривую линию хромоты. Улыбка же Гробовщика растаяла в свете луны восковой маской. Он скользнул вокруг могилы Мадам Рэд с неожиданной грацией, затем прислонился бедром в холодному камню, скрестив на груди руки.       — Жаль тратить вашу арифметическую пташечку, дорогая Анджелина, — негромко произнёс он, обращаясь к надгробию нежно и опасно. Ногти бесцельно чертили на покрытой снегом поверхности камня цифры, а затем размазывали их. — Или уже не вашу? Хе-хе… кто знает… кто знает…       Запрокинув голову, он подставил лицо луне. Снег падал на прикрытые от неги зелёные глаза. Белые ресницы стали тяжёлыми. За карканьем ворон послышался скрип закрывающейся ограды.

***

Две недели спустя.       Ирби опёрлась на руку кучера. Рави вышла следом, чинно поправив вуаль. Плеть клацнула в морозном воздухе, словно щелчок затвора, фиксирующий прибытие Ирборы Фицкларенс в фамильный особняк — Данрейвен-Холл. Экипаж тронулся. Его колёса скрипнули по снегу.       Особняк Фицкларенсов возвышался перед ними — угрюмый исполин из тёмно-обожжённого кирпича со сланцевой черепицей и узкими окнами-бойницами. В детстве Ирби видела в этих стенах замок Влада Цепеша — дед усердно подпитывал её фантазию, рассказывая на ночь о графе Дракуле и его кровавых пирах. Но наши предки, Ирбора, жизнь моя, — шептал он, держа внучку за руку, — были куда страшнее нечисти. Бронзовые шиповники на решётках были искусно выкованы — каждый шип идеально повторял природный оригинал. Ирби сжала ладонь, вспомнив, как в восемь лет продырявила руку этими стальными лепестками.       Заходите же, — проскрипели чёрные петли ворот. Они ступили медленно и осторожно — как входят в усыпальницу, где эхо может разбудить хтонь. Но дверь открыл отнюдь не старый дворецкий, который в былые дни вздрагивал при одном виде Ирби. Вместо него возник румяный юноша, щёки которого лоснились от крема, а белокурые кудри лежали изысканными локонами на узких плечах. Его улыбка — слащавая, до тошноты приторная — напомнила Ирби торгашей на Рю де Риволи, что зазывали клиентов, оценив прежде толщину их кошельков. Он скользнул оценивающим взглядом по пышному розовому платью, задержался на белых лилиях на её шляпе — и, разумеется, не узнал. Ну конечно! Ведь Лави Блу велела снять все фамильные портреты и стереть Ирбору из истории дома.       — Леди?.. — его голос закатился в искусственно-кокетливую трель. Губы сложились в нарочито-стыдливую улыбку, но глаза оставались холодными и оценивающими, как у аукциониста, прикидывающего стоимость лота.       — Ирби Фицкларенс, — отчеканила она, бросив громкое имя, как монету. — Будьте любезны сообщить вашей хозяйке, что её родственница вернулась с войны. — Пауза. — С ирландской конфедеративной… — Её губы искривились в гримасе, слишком жёсткой, чтобы называться улыбкой. — Ах. Хотя, какая, в сущности, разница? — Она провела рукой по белым лилиям на шляпе, которые передал ей Гробовщик. — Всё равно не поймёт…              Юноша застыл с полуоткрытым ртом. Его фарфоровая маска наконец дала трещину — в глазах мелькнула подлинная растерянность. Рука с безупречно подпиленными ногтями жестом пригласила их войти. Но уже в следующее мгновение он вспомнил о несуществующем поручении — быстро извинился и рванул прочь, едва не слетев с лестницы. Каблуки застучали по мрамору, как телеграфный ключ. Несомненно, он бежал ябедничать хозяйке о странной, незваной гостье.       Рави следовала за Ирби в скромном, но безукоризненно сшитом платье цвета чайной розы. Безупречно выдержанная дистанция в три шага превращала её в живую карикатуру образцовой служанки, которую она играла.       Парадная зала встретила их удушающим ароматом альстромерий, которые цеплялись за чёрные дубовые стены. Лавиния, очевидно, решила замаскировать мрачное величие зала этим дешёвым цветочным наваждением. Но, чем ярче благоухали букеты, тем неестественнее всё это выглядело на фоне тяжёлых охотничьих гобеленов. В воздухе вился шёпот — томные голоса светских львиц и искусственные баритоны их кавалеров с трудом скрывали сплетнический азарт. Свечи потрескивали в стеклянных канделябрах. Казалось, сам дом затаил дыхание в ожидании скандала.       Ирби заговорила с Рави:       — Та люстра… — она кивнула вверх, где хрустальный паук висел на бронзовых цепях. — Дед, пьяный вдрызг, выстрелил в цепь, — голос её стал ниже, глубже, он пробивался сквозь толщу лет. — Хрусталь разбился, но паука переделали. Я тогда — маленькая — пряталась под столом. Осколок вот здесь. — Она провела пальцем по едва заметному шраму у виска. — А повар наш… — голос её сорвался, — прятал меня в кладовой от дедовых выходок и кормил марципановыми розочками…       Внезапно она резко оборвала себя, словно очнулась. Глаза вспыхнули — яростью, обидой, тоской.       — Мы могли бы здесь жить. А вместо этого ютимся в развалинах. Боимся любого шороха. Это не жизнь, Рави. Такого не должно быть.              Рави молча сжала её локоть. Ты не одна.        Они влились в салонный водоворот с холодной грацией айсбергов — непринуждённо, сохранив при этом всю опасную глубину. Розовый шёлк Ирби шелестел при ходьбе, как осенние листья под ногами. А все увечья были успешно замаскированы Рави.       — Боже мой, какой восхитительный оттенок розового! — прошептала одна из дам за веером.       — Обратите внимание на корсет — это же работа мадам Лефевр, не иначе, — подхватила другая, причмокивая, как гурман, оценивающий сочность бифштекса.       — А служанка… какая дисциплина! Ни единого лишнего движения, — добавил пожилой господин и провёл языком по губам, будто представлял, как эта самая дисциплина могла проявиться в иных обстоятельствах.       Мужчины надувались, как ярмарочные индюки перед рождественской резнёй: расправляли плечи, поправляли галстуки, изрыгали худосочные анекдоты, получая вместо смеха вежливые улыбки. Выглядели они, честно говоря, как идиоты из клуба для джентльменов. Один напомаженный господин — лицо его блестело, как натёртая лысина — театрально развернул свежий выпуск газеты. Зал повернулся к нему с мёртвым интересом — не потому, что ждал чего-то увлекательного, а потому, что так было принято в светском обществе. Господин ухмыльнулся, довольный вниманием.       — Ах, послушайте только! — закатил он глаза, давясь собственным смехом. — Сегодняшняя колонка происшествий просто восхитительна!

«Смерть с косой прогуливается по Уайтчепелу.

Двое мужчин доставлены в лечебницу святой Марии Бетлемской после встречи с самой Смертью»

      — Таинственное безумие в Уайтчепеле, — продолжил читать он и, глянув на сидящих рядом нарядных дам, поспешил добавить от себя: — Бедный Уайтчепел! То Джек Потрошитель, то Смерть! Вот же! Ни минуты покоя беднякам. Кхм, — продолжил зачитывать, откашлявшись прежде: — В стены старейшей психиатрической лечебницы Лондона — больницы Святой Марии Бетлемской — были доставлены двое восточноевропейских мужчин атлетического телосложения. Их нашли в состоянии тяжёлого нервного расстройства на окраине Уайтчепела.       Свидетели утверждают, что мужчины бродили по улицам со взглядом, который многие описали как «пустой». На вопросы обеспокоенных прохожих они монотонно повторяли один и тот же рассказ: будто всю ночь напролёт их беспрерывно гнала издевательски смеющаяся фигура, которую они называли самой настоящей смертью с косой.       Персонал лечебницы подтверждает, что пациенты находятся в крайнем помрачении и, как предполагается, страдают от тяжёлой формы галлюцинаторного параноидального психоза. Доктор Эдгар Лонгвуд, наблюдающий их состояние, заявляет:       «Их рассказ, конечно, походит на лихорадочный бред, однако синхронность симптомов и панический страх, охвативший обоих, внушает тревогу. Пока рано говорить о причинах, но мы рассматриваем возможность их предшествующего употребления опиума или… воздействия чего-то более мистического — по крайней мере, по мнению самих пациентов».       На данный момент состояние обоих джентльменов остаётся тяжёлым. Ведётся расследование, — закончил читать мужчина. — Вот умора!