Часть 16. Свет мой зеркальце, скажи...

Эвелен пила намного меньше, чем кто-либо в жизни Райнхарта, и когда он наливал себе второй бокал она не выпила даже треть первого. Они разговаривали о чём-то очень простом: она рассказывала о любимых цветах (она очень любила магнолии), о чае (удивительно, но это не чай из листьев винограда) и, внезапно, о своих министрах. Четыре года назад в Интесторе не было министров, но после регента Джулиано Эвелен твёрдо решила, что даже если она рано умрёт, то её наследник не останется один. Ему не придётся одному справляться с княжеством, с регентом, который может оказаться отвратительным человеком – ему помогут проверенные годами министры, которые смогут удержать страну в том состоянии, которое выстроила мама. – Знаете, Райнхарт, – произнесла она, допив последний глоток первого бокала, – мне кажется, мы с вами похожи. – Мне кажется, абсолютно нет. Мне до вас… Она серьёзно посмотрела на него: – Послушайте. Мы с вами оба убили ради своего народа, и убили тех, кто делал нам больно. – Райнхарта этот застало врасплох: он был уверен, что о том кровавом дне она ничего не знает. – У нас обоих есть те, кто нас обожает… наши верные подданные, я имею в виду… и те, кто ненавидит – наши враги, которые притворяются друзьями. Но, в конце концов, мы всё ещё одиноки, и идёт время, до нашей смерти остаётся не так долго: императоры и князья Интесторы никогда не живут долго. У нас нет наследников и даже близких родственников, и пусть сейчас мы оба сильнейшие правители континента… в один день, с нашей смертью, величие наших стран может рухнуть. Это так печально, как будто грядёт конец света. – …да. Кажется, в этом мы и правда похожи. – Зато мы оба потрясающе красивы, – она как будто хотела этим сгладить подступающую грусть, но Райнхарту стало неприятно: – Пожалуйста, не говорите об этом. Я не обладаю такой красотой, с которой родились вы и каждый в вашей стране. – Родились… да, но вы знаете, как моему народу… нет, как именно моей семье это досталось? Вы знаете, почему каждый в моём роду выглядит как воплощение идеала? – Нет, откуда? – Тогда давайте прогуляемся по Дворцу Солнца, – девушка поднялась с плетёного стула и взяла бокал с только что налитым второй раз вином, – пойдёмте, прошу. Даже через её мысли он не смог понять, что она хочет сделать, но это больше интриговало. Взяв с собой вино, он последовал за ней. По пути она ничего ему не говорила, и только встретившейся служанке приказала унести оставшиеся на столе папки в их комнаты. Они поднялись на третий этаж, где Райнхарт никогда не бывал, и девушка привела его к целой галерее портретов. Встав перед портретом необыкновенно красивого мужчины, она коснулась рамы с именем. – Это основатель княжеского рода, князь Антонио. Я… не буду пересказывать его биографию, но вам нужно знать, что он был тираном в сотню раз хуже, чем некоторые рисуют вас в сплетнях. Тем не менее, он был тем, кто первый решил сделать Интестору «идеальным» княжеством и стал разрабатывать наши принципы «Всеобщего счастья». Знайте, Райнхарт, что у него была необычная возлюбленная, и именно на ней он основал своё видение идеала… которого мы придерживаемся до сих пор. Тогда, несколько столетий назад, он решил, что «некрасивым» людям не место в его стране – и он сослал таких в шахты, перед этим забрав у них возможность иметь детей. Антонио жил долго, на его руках много искалеченных жизней, но в результате общий внешний вид интесторцев приблизился к его идеалу: только светлые волосы, только светлые глаза… забавно, что у меня они скорее тёмные, не правда ли? Он ненавидел высоких женщин и низких мужчин, но ещё больше ненавидел, когда внешне женщины не были «совершенно женственны», а мужчины – «совершенно мужественны». Он привил нашему народу презрение к тем, кто не соответствует его нормам, он казнил избежавших стерилизации «некрасивых» и вступивших с ними в связь «красивых». Я читала, что за время его правления население сократилось вдвое. Нет, у Райнхарта это не складывалось в уме: как в такой прекрасной стране мог быть такой тиран? И как он может быть предком это милой девушки?.. А Эвелен шагнула к другому портрету: – Меня назвали в честь неё, она – Эвелен Первая. Девушка-чудо, рождённая для Антонио его великолепной возлюбленной… говорят, её матерью была сама Великий Дух Времени. «Как и вашей, не правда ли?» - она внимательно посмотрела на него, но он не сказал ничего. – Честно говоря, когда я услышала о вашем возможном происхождении, я не поверила, – вдруг сказала она, – но в моём роду были двое тех, кто, говорят, был рождён Духом, и их обоих отличает… посмотрите сами на её глаза, их цвет точно как у вас. Дух навещала детей, но они оба всё-таки были воспитаны отцами. О, а ещё у неё была другая дочь, и она была духом, влюбившимся в младшего брата одного из моих предков. Судя по дневникам княжича Каллисто, он не только встречался с дочерью духа, Селестой, но однажды познакомился и с Великим Духом Времени, они оказались очень похожи и его очаровали её… янтарно-золотые глаза. – К чему это всё, Эвелен? – сами разговоры о Великом Духе волновали Райнхарта, но никогда не приводили ни к чему хорошему. – К тому, что если вы скажете, что Великий Дух правда была вашей матерью, то я легко в это поверю. Я думала об этом очень много. – Я никогда не видел свою мать, откуда мне знать? – по телу пробежала едва заметная дрожь от подступающего раздражения. – …я выяснила, что после моего рождения она больше никогда и никому не показывалась. Это странно, потому что всегда, по несколько раз каждый год до этого, появлялись известия о её появлении в разных местах Интесторы. Мне кажется, что Великий Дух Времени умерла ещё до того дня, когда я родилась, возможно, её убил Король Духов. Каллисто писал в дневнике, что им пришлось прекратить общение после того, как Селесте пригрозили смертью за связь с человеком… могли ли Духа казнить после связи с вашим отцом? Да. Могли. И казнили. Райнхарт не смотрел на Эвелен, чувствуя, как какая-то старая боль, старая обида подступает к нему, и он не ответил ей. – Эвелен, кажется, вы привели меня сюда ради экскурсии, а не ради вашего любимого Духа. – Я вовсе не люблю её, – Эвелен вздохнула, – по правде говоря, даже предполагая, что она мертва, я не могу перестать обижаться на неё. Я чувствую, будто она меня бросила, хотя обещала защищать весь наш род. – И если я её сын, то вы будете винить меня в том, что она вас бросила, умерев? Он слишком хорошо знал, что его рождение оставило и отца, и множество других людей без любви и поддержки его великолепной матери. Много чего случилось только потому что она его родила и расплатилась за это, и он прекрасно всё понимал. Отец ненавидел Райнхарта за то, что он лишил его любимой, и спился он только поэтому. Если бы он не родился, быть может, Пебрана давно стала бы лучше, чем была когда-то, людям не пришлось бы голодать и жить в нищете столько лет, не пришлось дожидаться того кровавого дня. И эти три княжества, этот союз, объединённый покровительством Великого Духа Времени, тоже остались без защиты. В конце концов, это привело к тому, что Эвелен была опозорена в день своей коронации, когда все ждали пришествия Духа, и вряд ли она пережила это безболезненно. – Нет, – прошептала Эвелен, – потому что если так, то она бросила нас обоих. Это… ещё кое что, что делает нас похожими. И, если честно, я рада, что вы всё-таки однажды родились. – Что? – он повернулся к ней, и её мысли ни на миг не отходили от её слов. Райнхарт хотел бы спросить, не шутит ли она, но, о, она совсем не шутила… однако тут же смутилась и вернулась к портретам. – …Первая Эвелен продолжила дело Антонио, но по-другому. Хах, не скажу, как сильно это было «по-другому», но она тоже была долгожительницей и она была первой, кто стала учить детей и внуков тому «идеалу». Её дети стали выбирать только лучших и прекраснейших людей, они заставляли себя влюбляться в них и привязываться к ним. В конце концов, каждое поколение стало окружаться такими «лучшими» людьми, у каждого в крови оказалась искренняя любовь к совершенству, они сами стали влюбляться в совершенных… Райнхарт, простите, – она неловко улыбнулась, – я хотела сказать, что красота моей семьи – это просто выведенная веками порода, а не везение или… что-то в этом духе. «Я не затянула? Кажется, слишком много болтала» Девушка смотрела на портрет своей далёкой прародительницы, и едва ли можно было заметить значимое сходство между ними. Ах, очевидно, что всё связывающее их – тот типаж, который так обожал этот Антонио, но всё же… Эвелен лучше. На душе всё ещё было тяжело после разговора о матери, но Райнхарт даже был благодарен Эвелен за те слова, которые она побоялась объяснять. Отчего-то, осмыслив их, он почувствовал такое спокойствие, какого не ощущал уже давно. – Эвелен, – тихо позвал её Райнхарт, – что насчёт вас? Вы тоже влюбляетесь в совершенных? Она слабо улыбнулась: – Я считаю, что да, но не в таких, каких хотел бы видеть Антонио. Мои министры – совершенные красавцы разного рода, на любой вкус и абсолютно «интесторские», как все возлюбленные моих предков. И Даниэль тоже типичный интесторец, но ни он, ни министры даже на миг не заставили моё сердце влюблённо вздрогнуть. Знаете, кто заставил? Тот парень, которого вы видели в саду четыре года назад, мой телохранитель. Я безумно его любила, я искренне желала быть его супругой… но это никогда не было взаимно. – Я слышал, что он женился на княжне Мортаны, – и когда-то для Райнхарта это показалось чем-то ожидаемым. – И она не приехала на вчерашний вечер, потому что уже восемь месяцев носит под сердцем его ребёнка. Девушка отвернулась, как бы оглядываясь на остальных своих предков, но парень успел увидеть, как она прикусила губу, как дрогнула её рука. – Я её ненавижу, – тихий неспокойный голос тронул душу Райнхарта, – и… его тоже. Знаю, что он не был обязан любить меня, но отчего-то было так больно… – Эвелен, тогда давайте выпьем за любовь и красоту? Она вздохнула и протянула свой бокал к его, звонко чокаясь: – За любовь и красоту. Пусть мы оба остаёмся так же прекрасны, как есть, и пусть однажды у нас появится кто-то, кто отдаст своё сердце в ответ на нашу любовь. И одним глотком она проглотила сразу половину бокала, но тут же почувствовала, что это было ошибкой: слишком много, неприятно. Но для Райнхарта это было очаровательно. Ему захотелось сказать ей что-нибудь утешающее и доброе, захотелось… поцеловать её. Собственное желание испугало: имеет ли он хоть какое-то право думать об этом? Но неостановимое колесо закрутилось, он уже не мог не ощущать фантомное прикосновение губ к её лбу, носу, к мягким, о Всесоздатель, к этим мягким и нежным губам… – И всё же, – сказала она, вздыхая, – возвращаясь к нашему разговору в саду… кажется, вы уже не первый раз намекаете, что не считаете себя красивым человеком. Неужели вы правда так думаете, Райнхарт? Его имя так нежно звучало, когда говорила она, что отчего-то парню не хотелось соглашаться с этими словами, будто бы это… заставит её отвернуться? Оттолкнёт её? Посеет отвращение в её сердце? Глупость. – Да, Эвелен. Я же не слепой… – Слепой! Райнхарт, давайте пройдёмся. Встав рядом, она вдруг аккуратно взялась за его локоть, как делают это дамы со своими кавалерами, и куда-то повела его. Но ей в самом деле не верилось, что можно так думать. Смотря на него четыре года назад, прошлым вечером и всё это утро, она считала его не меньшим красавцем, чем своих собственных министров, при наборе которых, конечно, внешность играла не последнюю роль – она сразу решила, что хочет окружить себя красавцами, чтобы забыть Артура. Министры не помогли ей, но сейчас она поняла: интесторские блондины ей не так по душе, как такие темноволосые иностранцы, как император Райнхарт. Она чувствовала тепло его тела даже через одежду, ощущала ненавязчивый, но сладкий запах, исходивший от него, и отчего-то её сердце забилось чуть чаще. Её комната была совсем рядом с галереей, и лишь чтобы показать ему его собственное лицо, она решила привести его туда. Ей прекрасно известно, что зеркал нет в его замке, потому что это было странностью, которую разведка не могла не отметить в отчёте, и не менее известно ей было то, что его слуга завесил зеркала в выделенной комнате. Это немного пугало, однако Эвелен теперь поняла: дело не в том, что он какой-нибудь колдун или кто-нибудь в этом роде, а в том, что ему просто страшно смотреть на себя. Ей было жаль Райнхарта, жаль его красивую внешность, которую он ни во что не ставит. Она думала об этом давно: наверняка человек, считающий себя отвратительным для окружающих, очень несчастен и допускает обращение к себе такое, которое не заслуживает, а получая какое-нибудь косвенное подтверждение едва терпит боль. Она хотела спасти Райнхарта. – Это одна из гостевых комнат? – спросил он, разглядывая обстановку в светло-красных и древесных тонах. Больше всего интересовала огромная круглая кровать, окружённая свечами: это походило на ложе для какого-то колдовского ритуала, но ничего вокруг более не намекало на магию. – Нет, это моя спальня, Райнхарт. Подойдите сюда. Она подвела его под руку к высокому зеркалу, и от отражения он тут же отвернулся: – Вы собрались меня пытать, Эвелен? – Да, поэтому, пожалуйста, смотрите на себя, – вдруг её прохладные пальцы взялись за его лицо и настойчиво повернули к зеркалу. Райнхарт встретился взглядом со своим отражением, но покорно замер. – Смотрите, император, у вас ведь и правда очень красивые глаза… если у Селесты были такие же глаза, то я могу понять своего предка, который в неё влюбился. Он недоверчиво хмыкнул: – Вы считаете, что в такие глаза..? – Можно влюбиться, – Эвелен заулыбалась, любуюсь им, – в первую нашу встречу, когда вы подали мне руку на балу, я подумала о том, как они похожи на очень чистый янтарь. Он это помнил. С того дня и до этого он часто думал о том, что мелькнуло в её мыслях насчёт него, но раз за разом отрицал всё. Он и теперь слушал это только потому, что говорит Эвелен – пожалуй, любую другую девушку он давно бы оттолкнул от себя. Впрочем, любая другая девушка и не сказала бы такого… – И у вас прекрасные густые брови, такие чёрные… под ними глаза выглядят выразительно, и кожа на контрасте кажется очень белой, – всё ещё удерживая его лицо, она невольно провела пальцем по щеке, – и кожа у вас очень здоровая, идеально чистая. А губы такие… – словно зачарованная, Эвелен коснулась его губ большим пальцем, мягко надавив на них, и в этот момент по коже Райнхарта побежали мурашки, в животе что-то защекотало, но вдруг она очнулась и резко отняла от него руки, смущённо отвернувшись, – простите! Я слишком увлеклась. И она снова была очаровательна. Наблюдая за ней, Райнхарт подумал о том, что, быть может, она не стала бы так стараться ему доказать что-то, если бы сама искренне в это не верила, если бы ей было просто всё равно. – Эвелен, – он тронул её плечо, – вы не сделали ничего плохого. Она взглянула на него своими большими зелёными глазами и грустно спросила: – Неужели вам сложно поверить в мои слова? – Вы единственный человек в этом мире, кто считает меня красивым, Эвелен. – Это не так. Знаете, девушки вообще не склонны называть малознакомых мужчин красивыми, поэтому… – Дело не в том, что они не говорят, а в том, что они говорят обратное, и не только девушки. – Значит, у вас просто не хватает смелости поверить мне? Точно. Эвелен была права. Даже не заглядывая внутрь себя, Райнхарт прекрасно знал этот страх. Страх, что она обманывает. Страх, что поверив, он станет обманывать себя и других. Что однажды кто-то раскроет этот обман и вновь подумает: «какая мерзость!». – Да, – признался Райнхарт, – я боюсь. Если я поверю, возьмете ли вы на себя ответственность за это? Эвелен приблизилась к нему и клятвенно прижав руку к груди, честно сказала: – Да. Я возьму ответственность. Я хочу, чтобы вы смотрели в зеркало и видели в нём такого же прекрасного человека, какого я вижу сейчас перед собой. Я хочу, чтобы это был ваш подарок мне за вчерашний проигрыш. Блеск в её глазах, движения её губ, милое вздрагивание кончика носа при разговоре – это было слишком близко, и это неминуемо занимало все его мысли. – Пусть будет так, – тихо ответил он, – с этой секунды я буду вспоминать вас, смотрясь в зеркало по утрам. Он хотел прикоснуться к ней. К её светлой головке, согласно кивнувшей на его слова. К алой щеке. К пухленьким губкам, безмолвно приоткрытым. К тонкой белой шее. К плечам и груди, украшенной маленькой золотой подвеской с янтарём. «Почему я так волнуюсь?» – она действительно дышала тяжелее, чем нужно, и после этой мысли чуть повернулась к зеркалу, не понимая, что с собой делать. Он тоже не понимал, но она пахла полюбившимся ему запахом солнечного дня. Он желал её. Словно прыгая в темноту, не зная, ждёт его там пропасть или мягкая солома, он поддался притяжению. Его горячий поцелуй будто и не застал её врасплох – лишь вздрогнув, она ответила на него. Очень сладкая, манящая, заставляющая всё его естество пылать и тянуться к ней – о, Всесоздатель, она вдруг свела его с ума. Уничтожив дистанцию, он будто что-то перевернул в ней, выбросил из головы все мысли и открыл дорогу тому, что, кажется, стыдливо пряталось в ней ещё со вчерашней встречи. Это было страшно и совершенно… неправильно? Нет, это не было неправильно. Глубоко внутри, из самых недр её души просачивалось чувство: это было неизбежно, и это так, как должно было быть всегда. Годы, века, тысячелетия – кажется, прошло множество жизней с тех пор, как их разлучили. Она безумно скучала по нему. Он тоже чувствовал это. Когда-то ужасно давно у него просто отняли самое дорогое сокровище, но поставили совсем рядом, не позволяя даже касаться её. Он не помнил, но ощущал то, как они то и дело виделись, но всегда, каждую чертову жизнь держались на расстоянии. Так не должно было случиться. С самого начала они принадлежали только друг другу. Их душили подступающие слёзы, но крепко обнявшись они больше не хотели расставаться. Никогда. Ни за что. Никто больше не посмеет встать между ними.