Часть 1. Спектакль двух актёров

      «А мать твоя знает, на ком её гобелен?»       Тони Старк       Шекспир       О том, что она волшебница, Фрида знала почти с самого начала. Ей повезло куда больше, чем Гарри Поттеру, который одиннадцать лет прожил в чулане, уверенный, что странности вокруг него — просто неудачное стечение обстоятельств. Фрида же росла в семье, где магия была такой же обыденностью, как завтрак по расписанию или необходимость держать спину прямо. Хотя словосочетание «росла в семье» было бы некорректным. Скорее, она росла как ребёнок из богатой, влиятельной и определённо странной магической общины. Она не помнила матери. Не знала, кто именно её родители.        Хотя некоторые догадки у Фриды были. Всё-таки огромные, обрамленные колоннами двери с помпезной табличкой «Галерея величайших, достойнейших, славнейших, несравненных и исторически подтверждённо правых представителей рода Гриндевальд» нередко попадались ей на глаза. Как и небольшая надпись снизу, гласящая, что «споры по поводу последнего пункта запрещены решением самих Гриндевальдов». Но подтверждать или опровергать её подозрения никто не спешил и ключей от зала предполагаемых предков не давал.        Но что Фрида знала наверняка — к воспитанию ребёнка семья подходила серьезно:       Гувернантки. Слуги. Учителя. Уроки танцев. Фехтование. Манеры. Языки. Очень много языков.       Иногда Фриде казалось, что её гувернантки принципиально отказывались разговаривать на одном языке дважды подряд. Французский сменялся немецким, немецкий — английским, английский — итальянским. Причем их совершенно не волновало, понимает ли ребёнок хоть слово. Фриде повезло только в том, что как минимум два из используемых ими языков она уже знала из прошлой жизни. И потому иногда сидела с абсолютно невозмутимым лицом, слушая, как две женщины обсуждают при ней какие-то взрослые вещи, уверенные, что маленькая девочка ничего не понимает.       А ещё был корсет:       Магический и ужасный. Его надевали ежедневно после пробуждения. Не ради талии, слава Мерлину, до такого даже местная аристократия не дошла с ребёнком, а ради осанки.       «Леди должна держать спину прямо».       «Грация должна стать привычкой».       «Настоящая аристократка не сутулится».       Фрида подозревала, что если бы она начала горбиться, где-нибудь в мире умер бы один очень нервный преподаватель этикета. Впрочем, действительно интересно стало позже. Когда она впервые увидела отца.       Она тогда сидела на пушистом коврике посреди своих покоев, окружённая игрушками, и лениво заставляла розовые кубики с буквами складываться в воздухе в разные слова. По идее, она ещё только учила алфавит. На практике же кубики уже пытались выстроиться во что-то крайне неприличное.       Именно в этот момент дверь открылась. Фрида подняла голову.       И застыла.       Мужчину с короткими светлыми волосами, лишь на полтона холоднее её собственных, и разноцветными глазами она узнала сразу.        Как и второго — тёмноволосого, сутулого юношу, старающегося занимать как можно меньше места в комнате.       Геллерт Гриндевальд.       И рядом с ним — Криденс.       Именно тогда она окончательно поняла, куда именно её занесло. Не просто Поттериана. Конкретная эпоха. Эпоха Геллерта Гриндевальда.       А Геллерт тем временем уже разливался соловьём:       — Криденс, мой дорогой мальчик, — мягко произнёс он, входя в комнату так, будто выступал на сцене театра, — надеюсь, ты понимаешь, насколько высоко моё доверие к тебе, раз я знакомлю тебя с самым драгоценным своим сокровищем.       Он указал на Фриду так торжественно, словно представлял короне наследницу престола. При этом он случайно задел носком ботинка один из её летающих кубиков. Тот отлетел, толкнув другие буквы, которые разлетелись по комнате, словно кегли в боулинге. Уловив взгляд девочки, Геллерт едва заметно пожал плечами и подавил ухмылку.       Криденс осмотрел комнату с благоговением и святой простотой. Игрушечный поезд из голубоватого металла, бегущий по рельсам вверх прямо по стенам. Плюшевых птиц, едва слышно щебечущих где-то очень далеко, под высоченным потолком. Кукол в дорогих платьях, корчащих недовольство на фарфоровых мордашках из-за отсутствия искусственного чая в старинном сервизе, приобретенном, видимо, еще у монархов откуда-то из Азии. Детскую тиару, сверкающую на светлой голове девочки, сидящей на блекло-розовом ковре у громадного графитового дивана. И магию, которой здесь было пропитано буквально всё. Он выглядел так, словно увидел сказку.       — Это... ваш ребёнок, мистер Гриндевальд..? — спросил он почти неверяще. И в его голосе было столько восхищения, что Фрида едва не хмыкнула.       О да.       Она уже догадывалась, что сейчас происходит.       Геллерт тепло улыбнулся.       — Мой ребенок, — произнес он, смакуя каждый слог. — Моя любимая дочь. Моё драгоценное сокровище. Моя…       Он вдруг замолчал, посмотрел на неё внимательнее и усмехнулся:       — Мой лягушонок.       Вот так? С ходу в каньон?       Фрида медленно моргнула.       «Лягушонок?..»       Геллерт продолжал спектакль:       — Разве могло бы столь невинное создание появиться у чудовища, которым меня любят изображать?       Он говорил это с горечью человека, несправедливо оклеветанного миром.       Бедная-пребедная жертва плохих блюстителей порядка.       Фрида даже восхитилась.       Нет, не Криденсом, который уже начинал таять.       Геллертом.       Ну какой актёр.       Даже она, наблюдая со стороны, мысленно отметила: «Шикарная манипуляция. А игра еще лучше».       Потому что да. Человек, который так смотрит на ребёнка, не может быть монстром.       Верно?       Криденс уже выглядел так, будто готов был поверить во что угодно.       А Фрида тем временем за спиной у Геллерта продолжала заставлять кубики складываться в крайне неприятные слова. И наслаждалась представлением.       — Конечно, вы не чудовище, — тихо сказал Криденс.       Ох.       Какой же ты наивный.       Он неловко наклонился к девочке и осторожно улыбнулся:       — А как тебя зовут?       Фрида молчала. Ей было слишком интересно наблюдать за представлением дальше.       Она только поправила маленькую корону на голове и уставилась на них огромными карими глазами.       Тишина затянулась.       — Ну же, лягушонок, — мягко произнёс Геллерт. — Назови своё имя папиному другу.       Фрида продолжала молчать, теперь уже откровенно насмехаясь над ситуацией.       Пауза становилась всё длиннее.       И Геллерт начал импровизировать.       — Увы, мой мальчик, — произнес он с лёгким сожалением, — до пяти лет имя ребёнка рискованно открывать тем, с кем оба родителя не были знакомы до его рождения.       Криденс тут же смутился.       — Простите… я не знал.       — Пустяковая примета, — успокаивающе улыбнулся Геллерт. — Но я беспокойный отец. В столь юном возрасте аура ребёнка ещё слишком хрупка.       Он говорил это так уверенно, словно цитировал свод магических законов, а не вешал свежепридуманную лапшу на уши.       — Только сам ребёнок может назвать своё имя тому, кого сочтёт достойным доверия.       Фрида едва не захлопала.       Криденс выглядел окончательно убеждённым.       — Всё в порядке, мой мальчик, — мягко сказал Геллерт, похлопав его по плечу. — Со временем ты узнаешь многое. Я тебе помогу.       Фрида смотрела этот спектакль с видом человека, сидящего в первом ряду на премьере лучшей пьесы сезона.       И почти не удивилась, когда спустя пару минут Геллерт бросил обеспокоенный взгляд за спину Криденса:       — Можешь пока познакомиться с Лягушонком поближе. Мне нужно ответить на одно крайне важное сообщение.       Он кивнул в сторону окна.       — Сова уже улетела.       Криденс обернулся. Пара чаек дралась за выловленную из Северного моря рыбу, перекрикивая друг друга. Совы за огромным, едва не во всю стену, окном не было. Ни сейчас, ни минутой ранее. Лишь орущие чайки и волны, с шипящим плеском разбивающиеся о скалы далеко внизу.       Но Криденс всё равно кивнул. Поверил.       А Фрида, наблюдая, как её дорогой папенька с совершенно невозмутимым видом попросту решил свалить, поняла две очень важные вещи:       Во-первых, Геллерт Гриндевальд был чудовищно харизматичен.       А во-вторых…       Она определённо была его дочерью. Значит, маленькая надежда получить настоящую семью, хотя бы в новой жизни, показалась нелепой шуткой. Фрида хмыкнула. Этого стоило ожидать.

***

      Дверь за Геллертом закрылась до безобразия мягко. Будто насмехалась над его стремительным отступлением. Стоило ему оказаться за пределами детской, как вся величественная неторопливость испарилась. Гриндевальд почти слетел по широкой дуговой лестнице вниз. Мантия хлестнула по каменным перилам, каблуки резко отбивали ритм по мрамору, отзываясь эхом, а лицо у него было такое, словно величайший тёмный маг Европы только что едва не проиграл интеллектуальную дуэль четырёхлетнему ребёнку, который даже не факт, что понимал, что вообще такое «дуэль». Геллерт влетел в кабинет, едва не врезавшись в дверь, которая слишком медлительно открывалась перед ним.       Тишина.       Геллерт мысленно посчитал до десяти, обойдя массивный стол, стоящий в центре, и выйдя на балкон, позволяя ветру обдуть прохладой кипящий мозг.       А затем:       — Педант! Зевака!       Воздух рядом с ним хлопнул дважды.       Перед столом мгновенно появились два домовика в идеально накрахмаленных серых тогах с вышитым на груди серебряным маяком в круге.       Первый вытянулся по струнке так резко, будто пытался поклониться быстрее скорости света.       Вторая домовиха зевнула.       — Да, хозяин! — пискнул первый.       — Да-а, хозяин… — лениво протянула вторая, потирая глаз.       — Кто из вас следит за ребёнком?       — За юной госпожой следит Педант! — тут же выпалил домовик. — Во все глаза! Постоянно! Неусыпно! Безукоризненно!       — И Зевака следит, — сонно добавила домовиха. — Зевака почти не смыкала глаз…       Она зевнула снова.       — Почти.       Геллерт постучал пальцами по столу.       Задумался.       Прищурился.       А потом абсолютно спокойно спросил:       — Тогда скажите мне… как зовут девчонку?       Домовики уставились на него так, словно он только что заявил, будто не помнит имени родной дочери.       А. Точно…       Педант открыл рот.       Закрыл.       Снова открыл.       — Хозяин… не помнит имени юной госпожи?       Если говорить совсем честно — Геллерт действительно не помнил. Нет, он прекрасно знал, что у него есть дочь.       Он знал, что ребёнок жив.       Что обеспечен.       Что обучается.       Что за ней следят.       Что у неё есть всё необходимое.       Следовательно, проблема решена.       А раз проблем не было, то и надобности держать подобные детали в голове он не видел.       Отчёты ведь приносили регулярно.       Какая-то папка о ребёнке даже лежала у него на столе.       Где-то.       Под другими бумагами.       Наверное.       Возможно.       Если бы случилось что-то действительно важное — ему бы сообщили. Значит, всё шло нормально.       Логично же.       Домовики всё ещё смотрели на него с ужасом.       — Хозяин са-а-ам назвал юную госпожу в честь её благородной пра-пра-пра-пра-пра…       — Зевака опять путает! — перебил Педант. — Не назвал. Уговорил назвать. Очень разные вещи.       — Не перебивай Зеваку!       — Зевака сама перебивает!       — Короче! — рявкнул Геллерт, ударив ладонью по столу. — Как зовут ребёнка?       — Фрида, — пискнули оба одновременно.

***

      Фрида совершенно не ожидала увидеть отца снова в тот же день. Если честно, после их первой встречи она вообще предполагала, что следующий раз случится лет через пять.       Или десять.       Или никогда.       Но вечером её пригласили не просто к ужину. А к семейному ужину.       Это было почти… семейно?       Ну, насколько вообще можно назвать «семейным» мужчину, который пару часов назад не помнил имени собственного ребёнка.        Фрида была уверена, что к тому, что у него именно дочь, Геллерт пришел методом быстрого осмотра обстановки детских покоев. Розовый коврик, милые куколки и тиара на её голове намекнули. Для безупречной ориентации мужчине не хватило лишь бейджа с именем на детском платьице.       Фрида задумчиво шагала по родовому владению. Впрочем, называть Бургимфелзен «владением» было почти кощунством. Это был замок, вырастающий прямо из прибрежной скалы Северного моря. Несколько этажей, каждый высотой не меньше четырёх метров, терялись где-то наверху. Но почему-то казалось, что даже парадный зал, пронзающий здание насквозь — от первого этажа до самого последнего, не смог бы вместить эго нескольких поколений Гриндевальдов.       Двери открывались и закрывались сами благодаря рунам, вплетённым в камень. И это было к лучшему: предки Фриды явно предпочитали магию физическим упражнениям. Иначе им пришлось бы ежедневно толкать створки размером с крепостные ворота. Балконами здесь называли огромные проломы в стенах, выходящие прямо в морскую бездну. Они встречались почти в каждой комнате и впускали солёный ветер так же радушно, как дорогого гостя.       Шторы, судя по всему, когда-то смертельно оскорбили род Гриндевальдов. Иначе объяснить их полное отсутствие было невозможно. Впрочем, солнце редко тревожило обитателей замка. Небо над Северным морем большую часть года оставалось серым и хмурым. А от слишком любопытной луны спасали тяжёлые балдахины, украшавшие кровати размером с небольшой корабль.       Во многих комнатах строители оставили часть стен и потолков нетронутыми. Из грубой скалы торчали сухие прожилки камня, словно замок до сих пор продолжал расти из утёса. Коридоры были настолько широкими, что по ним могла проехать карета.       У человека, проектировавшего это место, либо самолюбие было размером с Млечный Путь, либо комплексы — сопоставимых масштабов. Фрида вошла в столовую неторопливо, как маленькая принцесса.       Во главе стола, будто вытесанного из огромного цельного дерева, на стуле с резной спинкой, за которой свисала тёмно-синяя мантия с множеством пуговиц, восседал Геллерт Гриндевальд.       Она окинула его взглядом, остановившись глазами на чёрном шёлковом фуляре, нарочито небрежно повязанном на шее и торчащем из расстёгнутой на верхние пуговицы блузки с высоким воротником, и на серебряной брошке с цепочкой, украшающей твидовый жакет.        Не реализуется как Тёмный Лорд — может смело наниматься в стилисты.       Такой стиляга и хитрец: если вдруг не сумеет доказать королю, что тот не голый, так создаст моду на нудизм. И добавит в образ хотя бы пару элементов: перчатки до плеч из шерсти викуньи, парочку обязательных украшений, ну и пояс из кожи дракона, как минимум.       — Фрида, — произнес он наконец. — Садись. Я хочу кое-что спросить.       Она тут же изящно присела в лёгком театральном реверансе, придержав пальчиками подол бархатного зеленого платьица со светлой нижней юбкой из хлопка, прежде чем залезть на стул справа от отца. У Фриды на мгновение мелькнула забавная идея — сесть по другую сторону стола, тоже во главе, но тогда, чтобы вести беседу, пришлось бы кричать друг другу вдаль.       — Конечно, папенька.       Именно «папенька». С манерно растянутыми гласными и приторно мягкими согласными.         Бровь Геллерта едва заметно дернулась. Кажется, он не ожидал услышать от неё такого обращения. Если уж на то пошло — он вообще впервые слышал её голос.       — Почему ты не представилась Криденсу? — спросил он, сцепив пальцы. — Насколько я помню, гувернантки писали, что ты достаточно умна, чтобы понять вопрос о своем имени.       Раздался негромкий хлопок.       На кружевных салфетках тонкого фламандского плетения возникли две тяжёлые серебряные тарелки. Запечённая скумбрия с ароматом моря и специй, тушёная капуста и золотистый картофель, поблёскивающий маслом и щедро присыпанный северными травами. В центре стола появилась плетёная корзина со свежим ржаным хлебом. Следом наполнились бокалы.       Фрида разгладила складку на платье и развернула салфетку, укладывая её на колени.       — Но, папенька, — наконец произнесла она с невинным видом, — вы ведь сами сказали, что маленьким детям опасно называть свое имя незнакомцам.       Геллерт замер.       А потом медленно улыбнулся.       Девочка его передразнила.       Причём его же собственной ложью.       — Вот как? — протянул он с явным удовольствием.       — Ну да.        Фрида фыркнула и протянула ему руку.       — Кстати, приятно познакомиться, папенька. Вы ведь уже узнали моё имя. У слуг спросили? Или у гувернанток? Или…       — У домовиков, — закончил за неё Геллерт, позволив ребенку пожать свою руку. Точнее, чинно потрясти за палец.       Фрида кивнула. Геллерт рассматривал её. Он ожидал увидеть обычного ребёнка: глупого, шумного, бесполезного. Потому что, если говорить откровенно, Геллерт Гриндевальд был убежден, что все дети глупы. Да и большинство взрослых тоже.       Но сидящая перед ним девочка не показалась ожидаемо пустоголовой. Как минимум, для своих лет. И при этом оставалась абсолютно ребёнком. Маленькая корона снова съехала набок. Фрида поправила её с важным видом, болтая ногами под стулом и рассматривая Геллерта в ответ.       За высоченными окнами высеченного в скалах владения Бургимфелзен окончательно стемнело. Волны где-то далеко внизу разбивались о скалы, в камине из тёмного мрамора потрескивал огонь, а между четырёхлетней девочкой в короне и одним из самых опасных волшебников Европы почти мирно протекала почти семейная беседа.        — Упрекаешь? — вдруг спросил Геллерт.       Он чуть наклонился вперёд и поднял со стола холодящий кончики пальцев хрустальный бокал с серебряной оправой. Пару секунд понаблюдал за покачиванием рубиновой жидкости и, скрывая довольную улыбку, сделал глоток, прикрыв на мгновения глаза, чтобы лучше просмаковать вино.       — Как смею, папенька.        Фрида театрально прижала руки к груди. Настолько переигрывая, что любой нормальный человек сразу понял бы издевку. Геллерт стал еще веселее.       — Язвишь, — хмыкнул он. — Тебе понравилось играть с Криденсом?       — А должно?       — Было бы желательно.       Ага.       Вот оно что.       Фрида задумчиво качнула ногой под столом.       Значит, она всё поняла правильно. Природного обаяния Геллерту стало недостаточно для продолжения зомбирования несчастного Криденса, выросшего без любви и нормальной семьи. И тогда великий тёмный маг вспомнил о маленькой детали. У него имелся ребёнок, очень удачно подходящий под нужный образ: маленькая светловолосая девочка. Дорогая одежда. Большие глаза. Корона. Идеальный реквизит для спектакля под названием «Посмотрите, какой я заботливый отец». Даже искать похожего ребёнка по приютам не пришлось. Своё родное завалялось.       Полезная всё-таки привычка не выбрасывать вещи — вдруг пригодятся.       — Мне может понравиться, — наконец сказала Фрида с намёком.       — Вот как?       Геллерт поставил бокал на стол.       — А ещё может внезапно исчезнуть детская метла.       Он сложил руки.       — Набор для создания кукольных платьев.       Выждал драматичную паузу.       — И марципаны из вечернего меню.       Фрида посмотрела на него с уважением. Этот мужчина умеет убеждать. И, видимо, всё-таки открыл её досье: изучил слабости, подготовился.       Настоящий стратег. Вот только кулисы сцены уже подняты, и актёр отнюдь не один. Поэтому Фрида решила сменить тактику.       Её лицо дрогнуло.       Глаза стали шире.       Губы чуть задрожали.       И если бы Геллерт не видел, как секунду назад эта мелкая дрянь ухмыльнулась, он бы, возможно, даже поверил.       — Дяденька… — тихо сказала она.       А затем вдруг резко прикрыла рот ладонью.       — Ой.       Широко распахнула глаза.       — Простите… я хотела сказать папенька.       Она опустила голову.       — Вы ведь меня не накажете?.. Простите… я просто забылась… мы ведь только сегодня познакомились…       Хлоп.       Хлоп.       Огромные невинные глаза.       Геллерт отпил еще глоток вина, не прерывая выступления.       А Фрида продолжала добивать.       — Просто… я раньше не знала, как разговаривать с папеньками.       Тишина.       — В сказках они обычно навещают детей чаще.       Ещё тише.       — Хотя бы иногда.       Она задумчиво поправила корону.       — А ещё они обычно знают, как зовут их ребёнка. Но, наверное, это нормально.       Геллерт медленно прищурился.       А Фрида уже входила во вкус.       — Я раньше только слышала, что у меня есть отец. Ну… как Санта-Клаус из маггловской книжки. Мне тоже говорили, что он существует.       Она подняла на него сияющий взгляд.       — А потом вы сегодня вдруг появились.       Наклон головы.       — Представляете, папенька?       Вот теперь Геллерт уже откровенно боролся со смехом.       Потому что маленькое чудовище методично тыкало его носом в каждую неловкую деталь происходящего, угрожая разоблачением с улыбкой ребёнка, рассказывающего стишок.       — И чего ты хочешь, Лягушонок? — наконец перебил он.       И вот теперь это прозвище прозвучало не ласково, скорее как название неожиданно занимательного существа из бестиария, которое должно было хлопать в ладоши, пуская слюни на пике своей эволюции, а научилось ездить на одноколесном велосипеде. Существа, требующего дополнительных пометок: «Редко. Склонно к манипуляциям. Возможно, представляет опасность безоружным младенцам». Фрида мгновенно оживилась.       — Я умею читать.       Геллерт уставился на неё, а затем саркастично протянул:       — Невероятно. Моя дочь — гений.       Тоном человека, которому четырёхлетний ребёнок показывал каракули, отдаленно похожие на раздавленную муху, и гордо сообщал, что это дракон на променаде.       Фрида закатила глаза.       — Я прочитала в газете, — важно сообщила она, — что ты устраиваешь революцию.       — М-м?       — Там писали, что ты убеждаешь хороших, добрых, заблудившихся на пути света волшебников становиться плохими и тёмными.       Мужчина пожал плечами.       — Небольшая милая привычка.        — Звучит интересно.       Геллерт хмыкнул. А Фрида уже продолжала:       — Мне скучно во владении. Возьми меня с собой.       Геллерт молча смотрел на неё секунду.       Две.       Три.       — Нет.       Фрида тоже посмотрела на него.       Очень внимательно.       А затем:       — Дяденька.       Геллерт закрыл глаза.       Медленно выдохнул.       И с видом человека, неожиданно проигравшего переговоры обезьяне, произнес:       — Я подумаю.       — Спасибо, папенька.       Фрида довольно улыбнулась и чуть приподняла бокал с гранатовым соком, словно отвечая на невысказанный тост.       Она впервые произнесла «папенька» без до приторности наигранно тягучих гласных. Просто папенька. Слово прозвучало неожиданно тепло. Фрида сделала небольшой глоток. Терпкий сладковатый вкус граната приятно коснулся языка.       — И кстати, — добавила она, наконец потянувшись за вилкой, — яблочный штрудель мне нравится больше марципанов.       С серьезностью сообщила она, и только после этого решила, что семейный ужин можно официально считать начавшимся.