Глава 1

Самостоятельный ребёнок + бытовые дела = радость родителей. — Мама, мама, мамочка! Можно сегодня я завтрак приготовлю? Шестилетний Антошка наивно хлопает своими зелёными глазками, глядя на родительницу щенячьим взглядом. При этом он рьяно надеется лишь на положительный ответ, уже в своей маленькой головушке представляя, как он сварит манную кашку и порадует этим своих маму и папу. — Можно, конечно, Тошенька! Но при условии, что я буду тебе помогать. Майя рада, что у неё растёт очень самостоятельный ребёнок, который в свои шесть лет сам проявляет инициативу в выполнении каких-либо задач. Мальчик никогда не упускает возможности показаться в том или ином деле самым лучшим, представить себя в качестве хорошего, любящего сына. Притом в душе у него всегда есть то самое гордое и несгибаемое «Я сам!», которое иногда всё же яростно просится наружу, причём отнюдь не тогда, когда это надо.

***

Уставшая мать + бытовые дела = притихший ребёнок. — Ма-а-а-а-ам, — тянет мальчишка, — ну можно я сам посуду помою! Антон уже в третий раз просит свою маму отдать это задание ему, но та почему-то упорно ему отказывает. Неужели она считает, что он не справится?! Бр-р, даже думать о таком не хочется. Шастун самостоятельный и взрослый! Шастун все может сделать сам! — Антошка, я устала после работы и очень хочу побыстрее доделать все дела, а после прилечь отдохнуть… — повторяет уже в который раз родительница, надеясь на то, что сын всё-таки отвяжется со своей навязчивой идеей и пойдёт играть к себе в комнату. Желательно, конечно, без лишнего шума. — Ну вот я и помогу, а ты иди спи! — вмиг становится радостным Антон, думая, что у него ещё есть возможность проявить себя даже в таком непростом деле, как мытье посуды. Он настойчиво гнёт свою линию. Мальчик уже несёт небольшой стульчик из гостиной, чтобы достать до раковины. Женщина, увидев это, не выдерживает, её нервы явно сдают, давая о себе знать не самым лучшим способом, а именно… — Антон, посуда вся в масле, я только что на ней жарила тебе картошку, ты не сможешь это отмыть, — закипает Майя, — а если я тебе и дам это задание, то через несколько минут вся кухня будет в разбрызганной воде, сковородка всё также останется недомытой, как и остальная посуда в раковине. Она не очень аккуратно отодвигает стульчик, протирает чистой тряпкой пот со лба, продолжая не очень приятный для ребёнка монолог: — Твоя маечка будет мокрой, и ты станешь жаловаться, что устал, а мне еще перемывать всё, эта помощь лишь будет мешать мне! — всё-таки выдаёт правду Майя, в этот момент не до конца понимая, что не стоило сейчас вываливать это на шестилетнего ребёнка, у которого на глазки набегают слёзы. Он ведь был уверен в том, что лишь поможет любимой мамочке! Антон молчит, лишь одаряет родительницу быстрым влажным взглядом и убегает к себе в комнату, ничего не ответив напоследок. — Вот чёрт… — вполголоса шепчет Майя, осознавая ошибку. Снимает с рук резиновые перчатки и спешит догнать сына, чтоб извиниться перед ним за излишнюю грубость, а после — успокоить заплаканное дитя, «причиняющее добро».

***

Однако… Самостоятельный ребёнок + уставшая мать не в настроении + бытовые дела = крики, ссоры, травмы, разбитые кружки, вытрепанные нервы, заплаканные дети, агрессивные взрослые. — Андрей, забери ребёнка из детского сада! — Почему ты не заберешь? — Дико устала, честно, не вывожу уже! Сходи за ним хоть ты разок! — кричит женщина из кухни, глядя на лежащего на диване мужа, тоже, как она, только что пришедшего с работы. Майя быстро нарезает салат, заправляет его оливковым маслом и посыпает кунжутом, в то время как на плите варятся пельмени, буквально недавно взятые из морозильника. Она слишком устала, чтобы готовить что-то с самого начала. — А я что, не работаю, по-твоему?! — вскрикивает мужчина, подходя к кулеру, чтобы налить немного воды, но та, как назло закончилась, от чего нервы на пределе, а нутро все больше закипает от злости. — Да что ж за день сегодня такой! Андрей тащит с кладовки огромную бутыль воды, еле волоча её за собой. Та противно царапает пол, но, если честно, всем сейчас всё равно. Справившись, мужчина наливает себе немного попить, но капли жидкости проливаются на белоснежную футболку, моментально впитываясь в ткань одежды, отчего настроение портится еще больше. Радужка зелёных глаз немного темнеет, и хотелось бы уже вылить все эмоции в слова, как… Неожиданно раздается звонок телефона. Майя лениво поднимает трубку, не удосужившись посмотреть на экран, чтобы узнать, кому она там снова оказалась нужна. — Здравствуйте, Майя Олеговна, а вы ребёнка из детского сада собираетесь забирать? Уже семь часов вечера, всех детей разобрали, садик скоро закрывается… — Чёрт… — выдыхает женщина. — Извините, пожалуйста, мы сейчас подойдем. Женщина поспешно сбрасывает, чтобы больше не слышать упреков от воспитателя, выключает кастрюлю с уже сварившимися пельменями, набирает свежую воду в чайник, заполняя его до краёв, но поставить кипятиться в спешке забывает. Идет переодеваться, вдогонку кидая мужу строгое «ты идёшь со мной!» Тот, в свою очередь, медленно волочится в спальню, дабы привести себя в минимальный порядок. Через пять минут оба выходят на улицу.

***

— Мама-мама-мама! — мальчишка дергает женщину за руку, но та безэмоционально смотрит вперед, думая лишь о том, как бы поскорее дойти до дома. А Антон не теряет надежду, продолжая своё длинное повествование о том, как же прошёл очередной день в детском саду. — А я сегодня лучше всех картинку нарисовал! Свою семью, — поясняет он, — представляешь? — он мило хлопает глазками, преданно смотря снизу вверх на родительницу, которой почему-то неинтересны его рассказы. Шастун немного теряется, когда ему ничего не отвечают. В этот же миг подмечает, что рука затекла от долгого положения наверху, однако ладошку из маминой не вытягивает, боясь, что нарушит какой-никакой контакт. — Папа-папа-папа! — решает пристать он ко второму родителю, однако тот тоже не горит особым энтузиазмом выслушать его, похвалить, поддержать. Но надежда умирает последней, так? — Я сегодня наконец-то смог по клеточкам правильно задание нарисовать, и у меня впервые получилась картинка, это был слоник! Мне даже наклейку дали за успехи! Я не перепутал лево и право, представляешь?! Впер-вы-е! — по слогам произносит он, продолжая свой монолог.— Не зря весь вечер учил стороны! — Ага, молодец, сынок… — не очень искренне отвечает отец, сделав это больше «для галочки». Антона терзают мысли: что сегодня с его родителями? Сначала он обрадовался, когда увидел сразу обоих, но почему-то те были будто не рады его видеть. Что произошло? Он в чём-то виноват? — Мам, а я… — вновь предпринимает попытку вывести на разговор маму, однако та лишь устало выдыхает и перебивает сына, бессильно вынимая руку из цепкой хватки мокрой ладошки Антона. — Антон, я очень устала, давай потом поговорим? — задаёт женщина риторический вопрос, понимая, что ответа на него от Антона слышать не желает заведомо, а тот всё улавливает и лишь «закрывает ротик на замок», как обычно говорят воспитатели в группе, решая докучать папе, ведь тот, в свою очередь, показался мальчику более «живым» собеседником. — Пап, может велосипед мой возьмём? Я покататься хотел… — видя, как мужчина тяжело вздыхает, продолжает неуверенно — …бы. — Давай… Сейчас дойдем до дома и возьмем. Когда они втроем приближаются к подвалу в подъезде, где хранятся самокат, велосипед, ролики, ватрушка для катания со снежных горок, ледянки и еще много всего, в мальчишке совсем не вовремя просыпается его внутреннее «Я сам!», и он умоляет маму дать ему ключи, чтобы открыть замок. Майя, заведомо зная, что это надолго, не хочет отдавать их. Но спустя долгие уговоры Антон всё-таки стоит у тяжёлой железной двери, пытаясь впихнуть ключ в скважину, что не удаётся с первого, со второго и даже с третьего раза. — Дай уже я… — Нет, я сам могу! — твердит мальчишка, делая ещё попытку, но тут из его рук бесцеремонно вырывают ключи, и мать за пару секунд открывает дверь сама. — Ну-у-у, — грустнеет Антон, обижаясь на женщину. Но он упорно молчит, лишь дуется, пока катается на четырёхколёсном велосипеде. Развлечение Антона длится не очень долго, а точнее, ровно до того момента, пока на асфальте не появляется до того ненужный камень, что приходится резко свернуть, но это не выходит удачно, так как на него также резко летит в край обалдевший подросток на всем надоевшем электросамокате. Майя, идущая всё время за сыном, резко дёргает того за капюшон, в это же время подперев ногой небольшое колёсико детского велосипеда, этим самым притормаживая сына. Юноша на самокате лишь быстро проезжает мимо мальчишки, отделавшегося лёгким испугом. — Ну всё! — раздражается женщина, — Теперь нам точно пора домой! Она достаточно грубо поднимает ребенка с сидения под недовольные возгласы «Я сам могу!», отдавая велосипед во владение мужа, а сама перехватывает вспотевшую от волнения ладошку Антона и уверенно двигается к дому вновь. Несмотря на веселье детишек, играющих, громко кричащих, бегающих на детской площадке, воздух для мальчишки кажется спёртым. Добираются до квартиры все втроём уже молча. И даже болтливый Антошка не смеет ничего сказать. Становится отчего-то страшно.

***

— Мои любимые пельмешки!.. Я сам накрою стол на ужин! — вновь заводит свою шарманку Антон, с вызовом смотря на маму, достающую тарелки из верхней полки. — Мам, я сам. Сам хочу! — стучит ножкой по полу и сжимает ручки в кулачки, пока женщина старательно обходит ребёнка и выставляет посуду с уже наложенной едой на небольшой стол, — Мам, слышишь? Сам мог-гу, — уверенность потихоньку гаснет, и голос начинает немного дрожать, как только Антоша хочет что-нибудь возразить. — Не можешь, не хочешь и не будешь, Антон… — устало тянет Майя. Она лишь молча берёт сына под мышки и сажает на стул, параллельно зовя мужа к уже немного остывшему ужину. Тот кидает на диван свой телефон, не беспокоясь о его сохранности, и заходит на кухню, без лишнего шума начиная есть пельмени. Через десять минут Майя уже моет посуду, Андрей уходит дальше залипать в телефоне, а Антон всё также не может угомониться. Ему сегодня катастрофически не хватает внимания от родителей. Головой он понимает, что те устали за сегодня, но его детская душа принимать такой исход событий отказывается. Ну почему? Почему им сложно немного поговорить, выслушать, поддержать? — Мам, а налей мне чай, — Антон сидит на стуле, с которого его детские ножки до пола не достают, он болтает ими вперёд-назад, кладет ручки на поверхность стола и укладывает следом на них голову, внимательно следя за действиями родительницы, — пожалуйста… — не забывает добавить «волшебное» слово. Его так учили: и родители, и воспитатели. — Антош, я не ставила кипятиться чайник, он сейчас полный до краёв, ждать придётся долго, давай ты сегодня без чая пойдешь спать? Я могу согреть тебе в сотейнике молоко, это будет быстрее… — Но я хочу чай! — стоит на своём мальчишка, вставая на пол и топая правой ножкой. Сегодня в садике у Саши был день рождения. Всех угостили конфетами, и он хотел разделить сладость, отдать половинку маме и попить с ней вместе чай. Но женщина сегодня явно не в духе, может такой маленький презент обрадует её? — Ладно, будет тебе чай, — соглашается родительница. Она хочет включить плиту, но у её самостоятельного сыночка, видимо, свои планы. — Я сам! Сам всё сделаю! — он бесцеремонно отталкивает маму от плиты, вставая на место женщины, отчего та вскипает от такой самодеятельности и наглости. — Антон, хватит, пожалуйста, я сегодня сама, слышишь, сама всё сделаю, а потом позову тебя. Понятно? — Я сам могу! — всё же продолжает он, сверкая зелёными глазками. — Да! — уже кричит Майя, не выдержав. — Ты сам! Всё сам! Давай, делай, а я уйду. Посмотрим, что в итоге из этого получится! Ну же, приступай! Женщина кидает на стол полотенце, которым ранее вытирала мокрые руки, резко снимает с себя кухонный фартук и, громко шлепая по полу тапочками, выходит из кухни, надвигаясь в соседнюю комнату. — Ну и ладно! — шепчет под нос себе Антошка, принимаясь за дело. Сначала он пытается вспомнить, как мама включала плиту. Получается не с первого раза, зато на пятый зеленоглазый наконец видит долгожданный огонёк. После он берёт в ручки конфетку, кладёт на подготовленную дощечку и разделяет ту на две части: одну половинку ему, а другую маме. Получается не очень ровно, но кусочек побольше кудрявый решает про себя отдать родительнице. А затем аккуратно перекладывает сладость на тарелочку и ищет пакетики для чая. Он знает, что мама обычно как-то заваривает напиток, насыпав какую-то траву из большой упаковки и заливая её кипятком, но сам так делать пока не умеет, поэтому решается использовать сразу пакетики. Вроде это легко. Но их ещё нужно достать с верхней полочки. Антон тихонько пробирается к себе в комнату, забирает оттуда маленький стульчик, такой же, как и в детском садике, и тащит на кухню. Взбирается аккуратно на него и достаёт с верхней полки два небольших пакетика. Слезает, берёт кружки и кладет упаковки в них. Всё это занимает у маленького Антошки достаточно времени, поэтому чайник успевает закипеть, и тот звонко свистит, оповещая об этом. Мальчишка разбирается уже быстрее с плитой, поэтому выключить огонь не составляет огромного труда. Антон пододвигает стульчик поближе к духовке, над которой как раз располагается плита, и вновь встаёт на него ножками, опираясь руками на стол позади него. Удостоверившись в том, что равновесие держать он может, прихватывает рядом полотенчико, небрежно брошенное мамой некоторое время назад. Обида в нём залегла довольно прочно, но это не отменяет того факта, что маме конфетку Антоша предложит, и они помирятся. С помощью полотенца мальчишка обхватывает ручку чайника, пытается поднять и разлить по кружкам воду, но то ли стульчик начал покачиваться, то ли он стал терять равновесие, один миг и Антоша вместе с горячим, только что вскипевшим чайником, летит назад, опрокинув предмет на себя, отчего кипяток выливается зеленоглазому на ноги, прихватывая при этом низ живота и немного промежность. Всем телом ребёнок заваливается назад, ударяясь больно затылком о край стола, а после падая на пол. Всего секунда… Сначала по квартире раздаётся грохот, а потом, почти мгновенно, истошный крик маленького шестилетнего ребёнка, срывающего голос от адской боли, пронзившей его столь неожиданно. Ошеломлённый этими чувствами, Антон чуть не теряет сознание, держась изо всех сил, продолжая вопить уже, казалось бы, на весь дом. Так, что в такой поздний час его услышали все соседи, проснувшись от детских криков. Испуганная Майя быстро бежит на кухню, берёт ребёнка в руки и… теряется. Она так и стоит с ним на руках, слушает его нечеловеческие крики, ничего не предпринимая, забыв про все базовые знания о первой помощи при ожогах. И если бы не Андрей, в тот же миг влетевший на кухню, она, возможно, так и стояла бы, пребывая в диком шоке, и ребёнок получил бы ещё большую степень ожога. Мужчина не растерялся, выхватил Антона из рук жены, заметив её замешательство, и быстро снял с него одежду. Вскоре женщина «отмерла» и приказала мужу быстро набрать в небольшую ванночку холодную чистую воду из кулера. Её голос сильно дрожал, и она еле-еле пыталась взять себя в руки и отключить эмоции, но это получалось плохо, что не скажешь об Андрее, умело управляющим своими чувствами. Он «выключил» себя, из-за этого быстро вспоминал все действия первой помощи. Как только жидкости было достаточно, она погрузила сына в неё, отчего крик заметно утих, родителям стало хоть чуточку спокойнее: это свидетельствовало о том, что Антошке хоть капельку, но легче. — Андрей, иди заводи машину, в неотложку едем! — крикнула она, когда на теле ребёнка начала замечать волдыри. Слёзы лились по её щекам. Она переживала и очень сильно. В первую очередь это её вина, она сама допустила такое, сама не уследила, сама позволила выполнить самостоятельному мальчишке такое опасное задание, даже не встав рядом, чтобы проконтролировать. Как только прошло пятнадцать минут, Майя вытащила стонущего Шастуна из воды, закутывая в плед. Андрей к этому времени завёл машину и поднялся вновь, чтобы помочь жене. Та, в свою очередь, быстро отдала сына мужу, закрыла дверь ключом, и они спустились вниз на лифте, вскоре прыгая в машину, чтобы поскорее доехать до неотложки, где ребёнку смогут оказать квалифицированную помощь.

***

— Арсений! Арсе-ений! — постовая медсестра проходит пол-отделения прежде чем найти ординатора. Тот оказался в созвучном ему, но не в лучшем сейчас для него месте — в ординаторской, а точнее — на кровати. — Ну что такое? — парень мямлит вопрос в подушку. Арсений Сергеевич Попов — подающий большие надежды ординатор, который работает сегодня с самого утра. Он носится от пациента к пациенту, от врача к врачу, куда-то бегает, что-то относит, что-то приносит, что-то проверяет. Свободная минутка появляется неожиданно, и парень тут же направляется прилечь. Только вот минутки ничтожно мало, а работа, видимо, снова ждёт его с распростёртыми объятиями. — Что значит «ну что такое?», Арсений, дорогой? Ты врач или кто? — не слишком сильно ругается женщина, подходя к парню. — В противошоковой мальчишка с ожогом, у нас все заняты. Семёнов твой на операцию убежал, поручил тебе ребёнка. — Почему ребёнок здесь? Мы же взрослое отделение и помогаем взрослым, — ворчит Попов, медленно принимая положение сидя, чтобы не темнело в глазах. — Мы людям помогаем, Арсений, — поучительно рассказывает женщина, — там бедные родители, на панике приехали, мальчишка плачет. Давай-ка не бубни, а шагом марш выполнять свою работу! — она кидает на кровать рядом с парнем планшетку с документами и идёт на выход. — Я не поняла, ты ещё тут, что ли? — Да иду-иду! — вздыхает Арсений. Он натягивает впопыхах сброшенный халат, подхватывает планшетку и идёт в противошоковую, параллельно вчитываясь в неаккуратный почерк.

***

— Нет, пожалуйста, нам очень нужно быть рядом с ним! — безостановочно тараторит мама ребёнка, чуть не хватаясь за плечи ординатора. — Пожалуйста, ждите здесь. Мы разберёмся, я вас уверяю! — повторяет парень перед дверьми противошоковой и всё-таки ускальзывает внутрь, где уже ждёт юный пациент и медсестра. — Здравствуй, Вера, — здоровается брюнет и оглядывает испуганного и заплаканного ребёнка на слишком большой для него кровати. — Да виделись же уже, — улыбается та, поправляя что-то на манипуляционных столиках. — Так, — Попов вздыхает, прикрывая глаза — настраивается, всё же переживая. Фактически — первый пациент, так ещё и совсем ребёнок, который может вести себя совершенно непредсказуемо. Ординатор быстро проматывает в голове курс педиатрии и вздыхает ещё раз, после чего подсаживается к кровати, подкатив стульчик, — привет. Я Арсений. А ты у нас Антон, верно? — он начинает достаточно дружелюбно, щёлкая ручкой. — Д-да, — мальчик вздрагивает, большими зелёными глазами оценивая врача перед собой. — Так, пока ты говоришь, что конкретно случилось, я уберу плед, хорошо? — распоряжается Арсений и убирает документы на тумбу, потянувшись к ребёнку. — Нет, не надо! — пищит малыш, задёргавшись. — Как не надо? Ты ведь облился кипятком, так? У тебя ожог, надо посмотреть, — настаивает Попов, находя края большого пледа, подогнутого под мальчишку. — Но на мне нет одежды! Не надо, Арсений! — плачет Шастун, но он сейчас даже толком помешать врачу не может. — Антон, успокаиваемся, — вкрадчиво просит парень, — это, наоборот, хорошо, что без одежды. Я доктор, меня стесняться не надо, я лишь хочу тебе помочь. Понял? — серьёзно спрашивает брюнет, аккуратно раскрывая плед в стороны так, чтобы не потревожить повреждённый участок кожи. — Угум, — всхлипывает Антон, испугавшись слишком проникновенного голоса старшего. — Ох, как же ты так, м? — вздыхает Арсений, разглядывая ребёнка и просчитывая дальнейшие шаги. — Так, Вер, обезбол готовь. Ему шесть, — коротко просит медсестру ординатор и продолжает визуальный осмотр. Задето было достаточно: от диафрагмы и практически до колен кожа была ярко-красная, покрытая волдырями. Брюнет уверен, Антону явно очень больно, но тот, Арсений вынужден признать, для своих лет держался достаточно стойко, — расскажи, бедолага, как так вышло? — Я чай хотел, чайник хотел поднять, на табуретку встал и на себя его перевернул, и упал на пол, — не очень грамотно объясняет мальчишка, но суть дезинфицирующему руки и надевающему перчатки Попову ясна. — Упал с табуретки? Ударился? — хмурится брюнет, поворачиваясь вновь к пациенту. В анамнезе ничего про ушибы не было, но могли запросто забыть или банально не заметить. — Да, головой, — всхлипывает Антон, у которого до сих пор куча картинок с этой ужасной ситуацией на кухне. Перед глазами все: чайник, вода, родители, врач. Ощущения обостряются на фоне воспоминаний — хочется только к маме с папой и плакать от боли. Даже стеснение от того, что его видят голышом, отошло на второй план по сравнению с жгучей болью на животе. — Значит на КТ ещё с тобой поедем потом. Не тошнит сейчас? В глазах не двоится? — спрашивает Арсений, подсаживаясь вновь. — М-м, — мотает головой ребёнок, шмыгая и шмыгая. — Хорошо, — вздыхает ординатор, разглядывая ожог, — Ну что там, Вер? Нам больно тут, — окликает медсестру Попов. — Готово, — объявляет она. — Антон, ложись на бок, лицом ко мне. Аккуратно, — распоряжается парень, уже протягивая руки, чтобы помочь ребёнку перевернуться. — Зачем? Что это?.. Укол?! — мальчишка замечает шприц в руках медсестры и тут же начинает паниковать: дёргается, пытается руками оттолкнуть врача, подняться, убежать. Но Арсений Сергеевич реагирует незамедлительно и, хватаясь обеими руками за плечи и ноги, прижимает мальчишку к койке. — Нет! Пустите! — ребёнок начинает громко реветь, раздражая слух ординатора. — Вера, коли быстрее! — требует Попов, морщась от ударов ребёнка по его ногам и животу. Медсестра быстро обрабатывает часть детской маленькой ягодицы ваткой и, собрав тонкую кожу в складку, вонзает иглу. Антон в моменте кричит сильнее, верезжит и напрягается, отчего ординатор зажимается ещё сильнее. Но стоит медсестре убрать шприц, а Арсению перестать держать, он тут же расслабляется и начинает плакать тише. Он старается свернуться в клубочек, накрыться пледом, чтобы поплакать теперь самому себе — тихо и жалостно. Медики молчат, пытаясь отдышаться и прийти в себя после детской истерики-встряски. Они смотрят друг другу в глаза, обмениваясь шоком. Если Попов ещё в целом молод и видел не так много, то для медсестры, привыкшей уже работать в относительном «бесстрашие», детские слёзы были точно в новинку. — Ты… ты… ты чего себя так ведёшь, а? Мама с папой не воспитывали? — возмущается Арсений, чуть ли не стирая пот со лба. Но мальчишка не отвечает, даже не думает. Он погружён в боль, обиду, страх, ведь ни помещение, ни люди в этом помещении, доверия не внушают. — Вер, готовь для обработки и перевязки всё, — просит ординатор, а сам идёт менять перчатки.