Глава 2

Первый класс Антон ждал сильно. Сильнее Дня рождения и Нового года. И ведь не просто так! На горизонте маячили новые друзья и книжки, добрая учительница, отсутствие дневного сна… Об этом, казалось, можно было только мечтать! Все эти школьные плюшки крайне радовали мальчишку на протяжении почти двух месяцев. Однако эту идиллию изменила его личная трагедия на уроке математики. Ничего не предвещало беды, дети слушали учительницу и вели себя тихо. Антон задумчиво смотрел на доску, пытаясь вникнуть в самую малость непонятную ему тему. Из окна дул лёгкий осенний ветерок, который забавно ворошил русые кудряшки на макушке мальчишки. Во дворе шумела ребятня, и очень хотелось в одночасье оказаться вместе с ними: кричать, смеяться, носиться с мячиком. Шастуну нравилось учиться, но порой хотелось бросить все и побежать резвиться. Однако даже такое вполне себе неплохое времяпрепровождение, как получение новых нейронных связей на уроке математики, может испортить зашедшая в кабинет женщина в белом халате, очках, в обнимку со стопкой бумаг в руках. — Первый «А»? — задаёт медсестра риторический вопрос, — на манту идём, — она небрежно кивает учительнице, захлопывает острым локтем дверь, разворачивается и идёт к себе в медкабинет, шаркая тапками по полу. — Дети, выходим в коридор и строимся по парам! — говорит учительница после ухода женщины. Она оперативно ставит все пары в ряд, находит одиночек, цепляет и их по два человека, пересчитывает и отворяет дверь, выводя учеников. — Тихо! У всех уроки идут! — шипит, слыша начинающиеся разговоры мальчишек и девчонок. Несмотря на наставления, поднимается неслабый гул. Даже шум. Антону не нравится ни шум, ни новость о какой-то «манте». То, что их куда-то позвала женщина в белом халате, не может предвещать ничего хорошего, он знает. Один раз его уже привели к такому дяденьке с голубыми глазами, и он, плюнув на чувства, сделал то, что Антону ну не понравилось от слова совсем. Мальчишка стал в конец строя, взял в пару Костю и весь путь нервно сжимал его ладонь, даже не замечая этого. Ладошка потеет, отчего становиться немного неловко перед другом, но это отходит на второй план, когда перед глазами маячит дверь в медкабинет. Пока что ничего не понятно, но страх уже сковал сознание настолько, что передвигать ножки без запинки было сложно. Костя же вежливо молчал и на споткания, и на мокрую руку друга. — Дети, стоим ровным строем, в тишине! Сначала двое, потом по одному заходим! — учительница профессионально развернула первоклассников в узком коридоре, стала в начало строя и выполняла роль статного дворецкого в обычной средней общеобразовательной школе: открывала и закрывала дверь медпункта. Стоит первому однокласснику выйти из кабинета, как Антон всё понимает. Прививка! Слёзы тут же неизбежно поступают к глазам, ноги чуть подгибаются, хочется сесть на пол и расплакаться прямо здесь, громко и протяжно. Или сбежать домой, к маме с папой. Но он понимает, что охранник на входе его не выпустит, да и курточка с вещами остались в классе. Очередь тянется неистово медленно, ребята бегут в класс по одному, кто-то смеётся, кто-то тоже плачет, то ли от страха, то ли от причиненной пару минут назад боли. Антон пытается стерпеть панику: зажмуривается, сжимает пальцы в небольшие кулачки, как мантру нашептывает, что ничего страшного не произойдёт, но очередь приближается, а значит его участь стать жертвой прививки тоже. Страх ощутимо сковывает все конечности, заставляя те леденеть. За закрытыми веками не ожидаемая темнота, а голубые глаза Арсения, строгие и беспощадные. Одинокие слезинки всё же быстро скатываются по детским щёчкам, оставляя за собой мокрые и солёные тропинки, но Антон каждый раз утирает их ладошкой и старается не выпустить остальные стоящие в глазах слёзы. — Заходим, — говорит учительница Косте, и тот шустро юркает в кабинет, выдирая свою руку из ладошки Антона. Шастун остался без прививки один. — Ты чего так трясёшься? Дыши, Антон, — слегка переживает учительница, садится на корточки и вытягивает руки. — Иди обниму. Не бойся, — она мягко старается утешить разволновавшегося ученика, поправляет мокрые от испытанного стресса кудряшки, но из медкабинета уже знакомый до дрожи в коленках голос зовет следующего. — Пойдем вместе, — женщина пытается привстать, но ее безбожно тянет вниз детская лёгкая ручка мальчишки. — Не-е-ет, я не хочу! — мальчишка пытается упираться ногами и руками, брыкаться, повиснуть на руке преподавателя, но результата данные действия ожидаемо не дают. Он всё равно оказывается в светлой комнате с жутким запахом спирта и лекарств, а сбоку шипящему Косте уже прокалывают руку. Антон смотрит на эту картину, и его с новой волной охватывает ужас, подкрадывающийся прямо к горлу. — Подходите. Фамилия, — безразлично спрашивает полная женщина за столом. Она чиркает что-то на бумаге и поднимает глаза на стоявшего, как истукан, заплаканного Антона. — Ты меня слышишь? Фамилию называй. — Шастун он, — подключается учительница, что всё это время стояла позади, ощущая нутром страх ученика. — Шастун. Подходим, майку поднимаем, — женщина втыкает в уши края стетоскопа и ждёт. — Ну быстрее! У меня полшколы ещё! — нетерпеливо выкрикивает, захватывая рукой худенькое предплечье, притягивая к себе. Но Антон упирается и лишь немного сдвигается с места, когда не может от напора удержать равновесие. — Давай-давай, это не страшно, — негромко продолжает учительница, поглаживая по напряжённым плечам, и подводит зашуганного и зареванного ребёнка к врачу. Антон всё также пытался упираться ножками и стоять на месте, не сдвигаясь ни на сантиметр. — Да что ж ты такой упрямый? Не съем я тебя, — ворчит женщина и сама подлезает под футболку-поло, касаясь холодными руками разгоряченной кожи, отчего Шастун ожидаемо дрожит. — Дыши, господи! Что ж ты не дышишь-то вообще! Мне как слушать? — возмущается врач, продолжая аускультацию. — Так, горло покажи, скажи «А». Всё, иди. Справившись с осмотром, мальчик должен был вытерпеть саму прививку. Костю уже отпустили, поэтому в кабинете только две женщины в белых халатах, учительница и беззащитный Антон. — Давай сюда руку, — та, что беспощадно колола руку Косте, взяла новый наполненный маленький шприц, ватку и с нетерпеливым ожиданием уставилась на ребёнка. Шастун в это время стоит с широко открытыми глазами, что уже полностью наполнились слезами. Он замер, как статуя, зажался и отказывался даже верить в то, что сейчас ему поставят укол, — да что ж ты такой тугодум? — возмущённо восклицает медсестра и надвигается сама, хватая мальчика за руку. Антон смотрит в лицо женщине, а вместо её карих глаз видит голубые, уставшие и злые. — Не-е-ет! — звонко и отчаянно пищит парнишка, приседает на корточки и с новой, непонятно откуда взявшейся силой вырывается. — Лен, держите его, — вздыхает женщина и смотрит на напарницу. Та с помощью учительницы ловит паникующего первоклашку, зажимает ногами и обхватывает дрожащее худое тельце руками. — Не-е-ет! Отпусти-ите! — Антона пережимают так, что двигать удаётся только головой. Он пищит и громко плачет, зажмуриваясь. Больше сделать ничего не может. А мозг всё подкидывает воспоминания о том, как Арсений также приказал держать его, воспользовался слабостью и уколол. — Ну всё-всё! — зачем-то кричит медсестра, хотя сама ещё только обрабатывает кожу спиртом. Шастун не слышит совершенно ничего. Он только плачет, с ужасом смотрит на иглу в руке и кричит-кричит-кричит. Всё ещё пытается выбраться. Дёргается всем телом. Головой. Сжимается. И все же терпит отчаянное поражение.

***

Антон долго не мог успокоиться: не получалось вымолвить и слова, из груди вырывались лишь всхлипы, а слезы всё стекали по красноватому личику без передышки. Стакан воды уже в классе немного привел мальчишку в себя, и на следующем уроке он уже сидел спокойно, лишь изредка вздрагивая всем телом и коротко икая от закончившейся истерики. Сосредоточиться никак не получалось, а буквы и цифры в тетрадке расплывались и двоились. Учительница Шастуна не трогала, потому что понимала, что ученик сейчас явно не настроен учиться продуктивно. Приехав домой из школы вместе с бабушкой, он тихо юркнул к себе в комнатушку, вежливо отказавшись от обеда. Мальчишка был рад, что завтра суббота, потому что уроки сегодня делать не придётся — он действительно немного не в состоянии сейчас что-то писать или считать. Вечером маме с папой Антон ничего про прививку не рассказал. Наступает ночь, и мозг будто нарочно подкидывает воспоминание о злосчастном дне, когда он обжёгся кипятком из чайника. По телу вновь прошлась фантомная боль, а оставшиеся на животе некрасивые шрамы лишь служили напоминанием о том случае во взрослом отделении экстренной медицинской помощи, где с ним жестоко обратился врач. И так было больно, и так было страшно, а медик, плюнув на его — ребёнка — чувства, помог медсестре всадить в него иглу и потом ещё поругал за то, что Антон испугался и заплакал. Маленький шестилетний мальчик просто побоялся укола, а врач — взрослый и умный человек — не счёл нужным проявить и толику терпения и уважения к маленькому пациенту.

***

После того злополучного дня Шастун усомнился в доброте врачей, а после прививки в урок математики вообще старался обходить больницы, поликлиники и кабинет школьной медсестры за несколько метров, не желая ни ступить за порог, ни попасться на глаза представителю ненавистной профессии. Люди в белых халатах вызывали неподдельный испуг, после которого по телу проходила волна дрожи, остановить которую было отчего-то очень сложно. Каждый раз перед глазами возникали голубые взоры Арсения, точно шторм разрушающие его спокойствие. Определенно точно Антон понимал, что ненавидит этого мужчину. Именно из-за него он страдает, из-за него подрагивает нутром при любом упоминании чего-либо врачебного. До ожога он встречал в детской поликлинике у дома и в садике только добрых тёть-врачей, а после этого Арсения каждая встреча с медперсоналом становилась адом. Врачебное = враждебное. Антон рос. Рос, на своё счастье, с крепкой иммунной системой. Он любил фрукты и овощи, занимался спортом в секции вместе с друзьями, не возмущался ни шапкой и шарфом в холод, ни необходимостью чистить зубы утром и вечером. Болезни атаковали молодой и крепкий организм редко. Однако в случае заболевания теперь лечением занимался гугл, порой в ход шла даже народная медицина. Отказы от школьных прививок подписывались угловатистым мальчишеским почерком, а справки печатались и мастерски подделывались. Антон к врачам — в особенности голубоглазым мужского пола — больше ни ногой!

***

В тот день, когда к ним в отделение привезли ребёнка, Арсений уснуть не мог долго. Не только из-за нескончаемого потока пациентов, но и из-за мыслей, терзающих его в течение продолжительного времени. Представить только! Он, Арсюша, который души в детях не чает, сегодня довёл малыша до настоящей истерики… Чувства были смешанные. Его действия были точны, правильны и незамедлительны, а самое главное — необходимы для лечения. Но осознание того, что выбранный им метод вызвал у маленького пациента сильный страх, стресс и испуг, долго не давало покоя. А ведь мальчишка вряд ли столько боялся укола, сколько неизвестности, которая его ждет. Да и тревожащий ожог приумножил все чувства раза в три точно. Отсутствие рядом любящих родителей тоже определённо прибавило нервов. Антон просто не мог различить боль укола и боль пораженных участков кожи. Горело будто всё тело разом. А тут ещё и всё так быстро случилось… Винить в непослушании и невоспитанности мальчишку было глупо и совершенно безрассудно, однако в условиях усталости за нелегкий день Арсений об этом не думал. Он просто хотел побыстрее закончить работу. Мысли все колебались между профессиональной этикой и человеческим состраданием. Арсений понимал, что иногда нужно принимать нелегкие решения ради здоровья пациента. Но чувство вины заставляло сомневаться в правильности использованного по отношению к ребёнку подхода. Ординатора преследовало осознание того, что нужно было найти чуткий способ успокоить, объяснить суть процедуры и её важность для самого малыша в тот момент. Ему ведь стало совсем не больно после инъекции, но малыш толком этого и понять не смог — с его глазок долго не сходили слёзы. Конечно, после такого случая Арсений пересмотрел свое поведение и решил, что такого больше в его карьере не повторится. Как бы ни было сложно, как бы ни устал, как бы ни хотел сорваться на пациента. Особенно если этот пациент — маленький, ничего не понимающий ребёнок. Отпечаток на сердце остался. Большой. Значительный. А если теперь из-за него этот зеленоглазый малыш до смерти боится врачей и всего с этим связанного? Такое отношение медика вряд ли забудется детской памятью. Ведь это не рядовая прививка, после которой отойти морально намного легче. Арсений вспоминал, как ожог сильно тревожил дрожащего худенького мальчика, а агрессивное поведение ординатора только подливало масла в огонь. Та ночь для Арсения прошла неспокойно. Перед ним всю ночь маячили испуганные и зареванные зелёные глазки, опухшие, красные, непонимающие, испуганные. И ведь подобные сны с этим мальчишкой не отпустили его спустя время. На протяжении многих лет периодически ему снился тот злополучный день, напоминающий о том, что он совершил ошибку и впредь допускать её не имеет никакого права. Но ведь искупить свою вину перед тем маленьким зеленоглазым мальчиком он уже никогда не сможет. Не сможет?..