Часть 4

Напряжение в Маленьком дворце висело в воздухе, как запах грозы перед ураганом. Оно просачивалось сквозь толстые стены, мерцало в свете светильников, звучало в приглушенных шагах по коридорам. Уже неделю, как был отдан Приказ — с заглавной буквы, все это чувствовали. Вся Первая Армия, все следопыты, все шпионские сети были брошены на поиски Морского Хлыста. Второго Усилителя. Призрачной, легендарной кости, которая, как верили немногие посвященные, могла сделать Владельца не просто сильным, а абсолютным. В открытую об этом не говорили, конечно. Говорили о «важном артефакте», о «стратегическом преимуществе». Но шепотки в столовой, украдкой переброшенные взгляды в тренировочных залах, внезапные отлучки высокопоставленных Гришей — все кричало об одном: грядет нечто монументальное. Политики в Большом дворце, казалось, затаили дыхание, ощущая, как почва уходит из-под ног. И только один человек, казалось, пребывал в блаженном неведении — король Ланцов. Пирующий, равнодушный монарх, чья власть уже много лет была тенью от власти человека, стоявшего сейчас у карты в затемненном Зале военных советов. Все понимали, к чему ведет эта игра. И все, затаившись, ждали развязки. В этой атмосфере всеобщей готовности к прыжку Алина чувствовала себя как слепая в тире. Ей не говорили прямо — зачем? Она была оружием, Солнечной Святой, символом. Ее готовили к роли, а не к принятию решений. Но от нее и не скрывали. Перешептывания затихали не всегда, когда она входила в комнату. Взгляды, полные тревоги и расчета, скользили по ней, оценивая, прикидывая. Женя, обычно такая открытая и шумная, стала скрытной, пропадая по вечерам неизвестно где, а когда была рядом — ее улыбка казалась натянутой, глаза бегали. Зоя, напротив, была на нервах. Ее привычная язвительность сменилась колючим, взвинченным молчанием. Она не бросала едких замечаний, а лишь сжимала губы в тонкую ниточку, когда Алина пыталась задать невинный вопрос о новых заданиях. Давид ходил с опустошенным, отрешенным видом, углубившись в какие-то чертежи, которые никому не показывал. И Федор. Верный, непроницаемый Федор. Он был рядом почти постоянно. Не как тень, а как… друг-телохранитель. Слишком уж вовремя он оказывался в столовой, когда она завтракала, слишком охотно соглашался составить компанию в библиотеке, слишком бдительно его взгляд скользил по окружающим. Он был на виду, не скрывал своего присутствия. И в этом была вся суть. Он был стражем, поставленным у клетки с драгоценной птицей. По приказу. Это было ясно, как солнечный день. Три дня этого давящего, молчаливого ожидания стали для Алины пыткой. Ее нервы были натянуты до предела. Каждое перешептывание за спиной казалось обсуждением ее участи, каждый отсутствующий взгляд — доказательством того, что ее снова оставили за бортом, что над ней снова что-то затевают. Сила внутри нее, всегда чуткая к ее состоянию, бурлила и металась, вызывая непроизвольные всполохи света на кончиках пальцев, которые она с трудом гасила. И вот, ранним вечером, когда багровое солнце уже почти скрылось за зубчатыми стенами дворца, что-то в ней надломилось. Она не могла больше. Не могла жить в этом вакууме неведения, где все вокруг что-то знали, к чему-то готовились, а она оставалась украшением на стене, игрушкой, которой не говорят правил игры. Ее шаги по пустынному коридору к Залу военных советов были твердыми, отчаянно решительными. Сердце колотилось где-то в горле, но она заглушала его голосом разума: Он должен мне сказать. Он обязан. После всего… после всего, что было между нами. Дверь была массивной, из темного дуба. Она толкнула ее, не стуча. Комната, как и все его пространства, была погружена в полумрак. Высокие окна затянуты черными шторами, лишь где-то в глубине мерцали несколько ламп, отбрасывая дрожащий свет на огромный стол из светлого, почти золотистого дерева — странный, живой контраст во всем этом мраке. Стулья с высокими спинками окружали его, и во главе, подобно трону, стояло одно-единственное кресло из черного, лакированного дерева. Он стоял у стола, склонившись над картой, расстеленной на светлой поверхности. Его профиль был резким и сосредоточенным в тусклом свете. Рядом, чуть поодаль, застыл в почтительной позе Иван. Его острый взгляд первым заметил ее в дверном проеме. Ни тени удивления. Лишь легкий, едва заметный кивок в сторону Дарклинга, а затем бесшумное движение к выходу. Иван скользнул мимо нее, и дверь закрылась за его спиной с тихим, но окончательным щелчком. Они остались одни. Мужчина у стола не поворачивался еще несколько секунд, будто давая ей время осознать вторжение, оценить обстановку. Алина видела, как напряжены его плечи под черным кефтой. Она знала — слухи не врут. Он не спал ночами. Проводил их здесь, над картами и донесениями, или в кабинетах своих шпионов. Если присмотреться, под глазами можно было разглядеть темные, усталые тени. Но Алина отогнала эту мысль. Игра света. Слишком мощной, слишком живой и опасной энергией он был наполнен, чтобы поддаваться обычной человеческой усталости. Он наконец повернулся. Его серые глаза, холодные и всевидящие, уставились на нее. Не было гнева за непрошенное вторжение. Был лишь интерес, смешанный с легкой усталостью. Она сделала шаг вперед, нарушая звенящую тишину. Голос прозвучал громче, чем она хотела. —Что происходит? Уголок его рта дрогнул в почти неуловимой усмешке. —Тебя интересуют донесения о передвижениях фьерданских отрядов на северной границе? Или, может, отчет Ивана о настроениях в Совете окупнов? — Его голос был ровным, безразличным. — Все! — вырвалось у нее. Она сжала кулаки, чувствуя, как внутри все клокочет. — Меня интересует это всеобщее напряжение! Это молчание, эти взгляды! Женя пропадает, Зоя не говорит ни слова, Давид выглядит так, будто мир рухнул! Что вы все затеяли? Он не ответил сразу. Медленно, как хищник, оценивающий дистанцию до добычи, он сделал несколько шагов в ее сторону. Пространство между ними сжалось, наполнилось им. Она почувствовала знакомый холодок его ауры, густую, почти осязаемую тень, которая всегда следовала за ним. И под ней — скрытое, пугающее тепло его тела. Угроза и притяжение в одном флаконе. Мозг, тот самый, что иногда все еще кричал «беги!», замер в ожидании. Но что-то другое, глубокое внутри, в самом ядре ее силы, уже привыкло к этому присутствию. Оно тянулось к нему, жаждало этой смеси холода и жара, этой абсолютной власти, которая могла как раздавить, так и вознести. Она стояла, не отступая, чувствуя, как ноги слегка подрагивают. Он подошел почти вплотную, и Алина задрала голову, чтобы встретиться с его взглядом. —Хочешь знать, что происходит? — прошептал он. Его дыхание коснулось ее лба. — Хорошо. Но ты должна понимать одну простую вещь, Алина. Информация… никогда не бывает бесплатной. Она фыркнула, пытаясь скрыть дрожь в голосе под маской бравады. —И что, мне заплатить тебе? Золотом? Или, может, моим сиянием? Он не ответил. Вместо этого он медленно, с невероятной грацией, отступил на шаг, потом еще один, пока не оказался рядом с одним из высоких кресел в углу комнаты, подальше от стола. Он опустился в него, и черное дерево, казалось, приняло его, сделалось продолжением его фигуры. Затем он поднял руку, неспешным, властным жестом подзывая ее к себе. Ноги Алины мгновенно налились свинцом. Каждая клеточка тела понимала, куда это ведет. Но ее саму, ее решимость, подгоняли вперед не только его воля, но и те самые тени, что сгустились у нее за спиной, мягко, но неумолимо подталкивая. Она заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Расстояние сокращалось, пока она не оказалась прямо перед ним. Ее колени почти касались его раздвинутых ног. Он смотрел на нее снизу вверх, и в этом было что-то невероятно властное. Он жестом велел наклониться. Дыхание Алины сперлось. Она медленно, будто против невидимого сопротивления, склонилась, упираясь руками в подлокотники кресла по обе стороны от его головы. Их лица оказались в сантиметре друг от друга. Она видела каждую ресницу, мельчайшую сеточку морщин у глаз, глубину зрачков, в которых отражалось ее собственное, испуганное и решительное лицо. — Ты вполне способна заплатить, не находишь? — прошептал он, и его губы едва не коснулись ее. — Деньги, золото… мне не нужны. — Он откинулся на спинку кресла, его взгляд скользнул по ее лицу, остановился на губах. Жест был ясен, как божий день. — Но я уверен, твой рот способен на большее, чем говорить проповеди и шептать молитвы. Тишина в комнате стала абсолютной, давящей. Алина замерла, переваривая слова. Унижение? Да. Плата? Да. Но было в этом и что-то иное. Страшное, темное возбуждение от самой ситуации. От его абсолютной власти над ней в этот миг. От знания, что она сама пришла сюда и сама сейчас примет его условия. Она уже принадлежала ему телом. Теперь речь шла о другом — о добровольном подчинении, о принятии его правил игры. Она выпрямилась. Несколько секунд она просто смотрела на него, на его расслабленную, но готовую ко всему позу, на его ожидающий взгляд. А потом, медленно, как во сне, она опустилась на колени. Паркетный пол был холодным и жестким под тонкой тканью ее брюк. Она оказалась лицом к лицу с ним на новом уровне. Ее глаза были теперь на уровне его пояса. Он раздвинул ноги шире, и смысл этого жеста был неприкрыт и очевиден. Ее руки, холодные и дрожащие, потянулись к застежке на его черных, хорошо сшитых брюках. Пальцы плохо слушались, но она заставила их работать, расстегивая пряжку, ширинку. Он не помогал, но и не мешал. Он позволял. Наблюдал. Дышал ровно и глубоко, но в этом дыхании уже слышалась сдерживаемая напряженность. Когда последняя преграда была устранена, она, покраснев от стыда и странного волнения, взяла его в руку. Кожа была горячей, упругой, пульсирующей жизнью. Она неуверенно обхватила его, попыталась провести ладонью вверх-вниз, подражая смутным представлениям о том, как это должно быть. Движения были робкими, угловатыми. Его глаза потемнели, сузились. Он не сказал ни слова, но его ладонь легла ей на затылок, не давя, но утверждая свое присутствие, направляя. Это был знак. Приглашение. Приказ. Алина закрыла глаза, чувствуя, как жар разливается по всему ее телу, сосредотачиваясь внизу живота. Она наклонилась вперед, неуверенно приоткрыла губы и попыталась взять его в рот. Слишком много, слишком быстро. Она подавилась, отпрянула с легким кашлем, на глаза навернулись слезы от неловкости и физического дискомфорта. Над ней раздалась тихая, низкая усмешка. Не злая, но полная превосходства и… терпения. —Не спеши, — прошептал он, его пальцы мягко вплелись в ее волосы, отводя их с лица. — Никто с первого раза не становится мастером. И тогда он начал учить. Не словами, а действиями. Его руки направляли ее голову, задавая медленный, размеренный ритм. Он показывал ей угол, глубину, силу. Он был безжалостным инструктором, наблюдающим, как его ученица пытается угодить. И в этом наблюдении, в этой абсолютной власти над ее действиями, над ее унижением и ее зарождающимся, извращенным удовольствием, питалась самая суть его натуры. Его одержимость. Его собственничество. Видеть ее, Заклинательницу Солнца, Святую, на коленях перед ним, покорную, старающуюся, с влажными от слез ресницами и покрасневшими губами, — это было сильнее любой магии, любого завоеванного трона. Она училась быстро. Стыд начал трансформироваться в нечто иное — в азарт, в желание сделать хорошо, в темное удовлетворение от того, что она может это делать, что она может вызывать у него такие сдержанные стоны, такое напряжение в мышцах бедер. Ее собственное тело отвечало предательским теплом между ног, пульсирующим в такт ее движениям. И тогда, когда она уже нашла ритм, когда ее движения стали увереннее, он перестал сдерживаться. Его терпение лопнуло. Рука на ее затылке сжалась, уже не направляя, а властно ведя. Он взял контроль полностью. Его бедра приподнялись, углубив проникновение. Он двигался, и она могла лишь принимать, чувствуя, как он касается самой глубины ее горла, как ее глаза снова наполняются слезами, но уже не от неловкости, а от интенсивности, от потери себя в этом акте подчинения. Он не издавал громких звуков. Лишь прерывистое, хриплое дыхание и сдавленные, животные стоны вырывались из его груди. Его лицо, которое она мельком видела, запрокинутое на спинку кресла, было искажено наслаждением, вековой напряженностью, нашедшей наконец выход. Когда она почувствовала, как его тело напряглось до предела, как ритм стал хаотичным и неудержимым, она инстинктивно попыталась отстраниться. Но его рука стала железной. Он не позволил. Он удерживал ее на месте, вбиваясь в нее с последними, судорожными толчками. Горячая, солоноватая жидкость хлынула ей в горло, застилая сознание шоком и неприятием. — Глотай, — прозвучал его голос, хриплый и не допускающий возражений. — Все до последней капли. Это было последним, окончательным актом обладания. Не просто взять, но заставить принять. Присвоить себе полностью, до молекулы. Она, давясь, подчинилась, чувствуя, как жгучая влажность растекается внутри. Только тогда он ослабил хватку. Она отпрянула, откашлялась, проводя тыльной стороной ладони по губам. Соленый, специфический вкус заполнил рот, и волна тошноты и глубочайшего унижения накатила на нее. Так и должно было быть, — пронеслось в голове. Это должно быть унизительно. Но с ней определенно что-то было не так. Потому что когда она, шатаясь, поднялась на ноги, мир поплыл перед глазами не только от головокружения, но и от дикого, неконтролируемого возбуждения. Ее тело горело. Между ног была такая влажность, что она чувствовала ее даже сквозь ткань. Сердце колотилось, выбивая странный, ликующий и одновременно панический ритм. В этот момент она с трудом могла вспомнить, как оказалась здесь, на коленях. Зачем она пришла. Что хотела спросить. Он сидел в кресле, приводя себя в порядок с невозмутимым видом, будто только что подписал очередной указ. Но в его глазах пылало глубокое, темное удовлетворение. Он смотрел на нее, на ее растерянное, раскрасневшееся лицо, на дрожащие руки, и видел не просто заплатившую, а принявшую плату. — Война, — сказал он вдруг тихо и четко, разрушая оцепенение, в котором она пребывала. — Готовится война, Алина. Не пограничные стычки. Война за будущее Равки. Король — слаб, глуп и стал угрозой единству страны в час, когда Фьерда набирает силу, а Шу-Хан зорко наблюдает. Нужны решительные действия. Морской Хлыст — ключ к победе. К окончательной победе. К миру, который я построю. Он говорил спокойно, деловито, как будто обсуждал погоду. Но каждое слово било по сознанию Алины, как молот. — Ты… ты планируешь переворот? — выдохнула она. — Я планирую спасение, — поправил он, наконец вставая. Он подошел к ней, поднял пальцем её подбородок, заставляя поднять глаза. — И ты будешь частью этого. Светом, который ослепит врагов и осветит путь. Но чтобы быть частью, нужно понимать правила. — Его взгляд стал тяжелым, неумолимым. — У всего есть цена. Каждое знание, каждая победа, каждая капля власти. И ты только что заплатила за первый урок. Деньги — для торговцев. Сила — для Гришей. А вот такая близость, такое доверие… это валюта другого уровня. Валюта, в которой мы с тобой теперь будем рассчитываться. Он отпустил ее, и Алина почувствовала, как подкашиваются ноги. Не от слабости. От осознания. Она вошла сюда, требуя правды. И получила ее. Ценой, которую он назначил. И самое страшное было в том, что часть ее — та самая, что тянулась к его тьме, — не жалела об этом. Урок был усвоен. Игра продолжалась. И ставки только что взлетели до небес.