Часть 5

Возвращение в столицу было триумфальным шествием, хотя о самом триумфе знали лишь избранные. Король Ланцов, безумный и слабый, был низложен в одну ночь — бесшумно, почти вежливо. Не было громких сражений на улицах, лишь несколько тихих смертей в покоях Большого дворца и решительные действия Второй Армии у всех городских ворот. Наутро народ увидел нового правителя. Дарклинг, теперь уже Царь Александр Морозов, стоял на балконе, и рядом с ним, бледная как призрак в своем сияющем белом одеянии, была Алина. Солнечная Святая, благословляющая нового царя. Народ, уставший от нищеты и некомпетентности, ликовал. Они не видели тени, легшей на страну. Они видели только свет — ее свет, отраженный в его амбициях. Прошло две недели. На шее Алины, поверх дорогого, сшитого на заказ чёрного кафтана, покоилось ожерелье из причудливо переплетенных рогов Морозова. Они были легкими, как перо, и теплыми, как живое существо. Касаясь кожи, они издавали едва уловимый гул, похожий на отдаленный звон колокольчиков, слышимый только ей. Сила в них была древней, дикой, но теперь укрощенной и направленной — в нее. А на ее левом запястье, плотно облегая, будто вросшая в кожу, сверкала в свете дня чешуя Морского Хлыста. Сине-зеленая, переливающаяся всеми оттенками морской пучины, она была холодной, как глубины океана, но эта холодность была приятной, успокаивающей жар, что постоянно жил в ее жилах теперь. Усилители. Оба. Она носила их как украшения, как символы статуса, но каждое мгновение чувствовала их истинную природу: это были якоря, приковывающие ее силу к его воле. И кандалы, приковывающие ее саму к нему. Путь к этому запястью был долог и труден. ********************* Их экспедиция началась в предрассветной дымке почти месяц назад. Из столицы до портового города — две недели тяжелой дороги в закрытых каретах и верхом. Алина вспоминала это путешествие как череду напряженных дней и еще более напряженных ночей, когда они останавливались в укрепленных усадьбах или лагерях. Александр был погружен в себя, в планы, в бесконечные совещания с Иваном и Федором. Она же чувствовала себя чучелом, которое везут на ярмарку. Ее сила, уже усиленная рогами Оленя, бурлила и требовала выхода, но он приказывал копить, беречь, скрывать истинные масштабы даже от своих. Команда была небольшой, но отборной. Зоя — для скорости и нападения с воздуха. Давид — для материи, чтобы обезвредить любые ловушки и работать с артефактом. Надя и Сергей — для связи, разведки и поддержки. Иван и Федор — личная гвардия и тени Генерала. И они — следопыты. Отряд из Первой армии, присланный якобы для обеспечения безопасности в дикой местности. В его составе был Мал. Увидев его в первый день выхода из дворца, Алина почувствовала, как земля уходит из-под ног. Он стоял среди других солдат, высокий, знакомый до боли, но бесконечно далекий. Их глаза встретились на секунду. В его взгляде не было тепла, не было даже привычного равнодушия. Там была стена. Холодная, гладкая стена отчуждения и, как ей показалось, брезгливости. Он отвернулся первым. И с тех пор за две недели пути не посмотрел на нее ни разу, не произнес ни слова. Он выполнял приказы, патрулировал периметр, сидел у костра со своими, но его присутствие было призраком из другой жизни, который преследовал ее. Она ловила себя на мысли, что хочет подойти, поговорить. Сказать… а что сказать? Что скучала? Это было правдой, но горькой, неполной. Она скучала по иллюзии, по тому мальчику, каким он был в ее мечтах, а не по этому суровому, чужому солдату. Сказать, что сожалеет? Но лгала ли она себе? В тишине ночей, прислушиваясь к гулу усилителей на своей коже, она понимала — нет. Не жалеет. Жизнь в Малом дворце, даже со всей ее ложью, опасностью и игрой в кошки-мышки с самим Дарклингом, была жизнью. Она дышала полной грудью, чувствовала свою силу, обрела друзей, которые видели в ней не невидимку, а Алину. Да, Женя, с ее прямотой и заботой. Давид, погруженный в свои схемы, но всегда готовый объяснить что-то о материалах. Даже колючая Зоя, чье уважение нужно было заслужить, но которое, однажды полученное, было нерушимо. Надя и Мария, которые всегда приносят веселье, даже в сложные времена. Они спорили, смеялись, делились самым сокровенным за чашкой чая в ее комнате. Они были настоящими. А те, с кем она «выросла» в приюте и в картографии? Они были просто людьми, которых судьба столкнула вместе. Они делили пайку и палатку, но не делили мечты и страхи. Они не были семьей. Они были соседями по несчастью. Так и не решившись на разговор, Алина наблюдала за ним со стороны. И с удивлением обнаружила, что острая, мучительная потребность в его внимании, которая терзала ее годами, притупилась. Замененная чем-то другим. Чем-то более темным, сложным и притягательным, что исходило от человека, чья карета всегда была в центре их каравана. В порту их ждал корабль. Не военное судно Равки, а наемник — быстрый, маневренный трехмачтовый корабль. Капитан, представившийся как Штурмхонд (Зоя едко фыркнула: «Безродный авантюрист, присвоивший громкое имя»), встретил их на причале. Он был молод, чертовски красив, с ослепительной улыбкой и глазами цвета морской волны, в которых плескалась бездна озорства и ума. Он носил свой статус капитана и свое сомнительное прошлое с небрежной грацией аристократа, который решил поиграть в пирата. Надя, прильнув к Алине, прошептала: «Святые угодники, да он вылитый младший Ланцов! Тот, кого маленьким отправили из дворца на обучение». Зоя лишь скривила губы, но ее синие глаза, холодные и оценивающие, задержались на капитане дольше, чем того требовала вежливость. Штурмхонд, казалось, наслаждался произведенным впечатлением. Его команда была пестрой: равканцы, фьерданцы, шу-ханцы, пара гришей-изгоев, нашедших прибежище на корабле, где сила измерялась умением стоять на палубе в шторм, а не цветом кефты. Они смотрели на прибывших с любопытством, но без страха. Здесь, на своем корабле, они были королями. Именно на палубе, когда Николай собрал всех для инструктажа, их взгляды с Зоей снова встретились. Он улыбнулся — широко, вызывающе, бросая ей немой вызов. И Алина увидела, как в глазах Зои, обычно таких презрительных, мелькнула искра — не гнева, а азарта. Надя тут же толкнула ее локтем: «Ставлю на свой лучший нож, он в твоей каюте будет через день». Зоя ничего не ответила, лишь подняла подбородок выше. Плавание заняло две недели. Бескрайнее, пугающее море, меняющее цвет от свинцово-серого до лазурно-синего. Александр почти не покидал своей каюты, если не считать кратких выходов на палубу, где он стоял, вглядываясь в горизонт, а его тени, казалось, тянулись к воде, пытаясь ощутить ее пульс. Он был сосредоточен, замкнут, его мысли были далеко. С отрядом гришей и следопытами он взаимодействовал сухо, по делу. Но команда корабля была вне его прямого контроля, и это его явно раздражало. Николай, однако, был мастером дипломатии (или наглости). Когда Иван или Федор пытались слишком явно «присматривать» за его людьми, он не сопротивлялся. Наоборот. Он приглашал их в центр всеобщего веселья — за большой стол в кают-компании, где царила атмосфера легкой анархии. Ядром этой вселенной были близнецы Толя и Тамара, гриши-сердцебиты, чья синхронность в мыслях и действиях была пугающей и восхитительной. Они были душой компании, а их вера в Святых придает их шалостям оттенок священного трепета. Сначала они смотрели на Алину как на реликвию — широко раскрытыми, почти благоговейными глазами. Но уже через пару дней, видя, как она неуверенно улыбается их шуткам, как краснеет, когда они предлагают ей рому (от которого она отказалась), а позже — как ловит мяч во время импровизированной игры на палубе, они перестали видеть в ней только Святую. Для них она стала Алиной — сильным, но уставшим гришем, частью их временного, странного экипажа. Николай звал к столу всех. Даже угрюмых следопытов. И особенно однажды, когда Алина сидела рядом с Тамарой, пытаясь научиться плести морской узел, а Мал с товарищем стояли у борта, он громко крикнул: «Эй, сухопутные крысы! Боитесь, что морской воздух разъест ваше оружие? Идите сюда, разделите с нами ужин!» Алина невольно подняла глаза. И встретилась взглядом Александра. Он стоял на корме, в тени. Его лицо было каменным, но глаза… в них бушевала настоящая буря. Холодная, бездонная ярость была направлена не на Николая, а прямо на Мала, а затем, тяжелым, давящим грузом, перешла на нее. Ревность. Голая, неприкрытая, животная ревность. Это было так очевидно, так несовместимо с его образом расчетливого титана, что у Алины перехватило дыхание. Николай, следивший за всем с усмешкой, тоже увидел этот взгляд. Он не испугался. Он весело подмигнул Алине, а потом больше не пытался приглашать следопытов. Он сложил два и два. И понял, что играть с огнем можно, но подливать масла в пламя Вестника Тьмы — уже чересчур. ********************* Остров предстал перед ними на закате. Солнце, огромное и кроваво-красное, садилось за кормой, окрашивая небо и море в багровые и золотые тона. А остров впереди был погружен в глубокие, лиловые сумерки. Он был одиноким, мрачным пиком, врезавшимся в бурлящую воду. Волны с глухим рокотом разбивались о его скалистые берега, и этот звук, в полной тишине наступившего вечера, отдавался в ушах эхом древнего, бесконечного вздоха. Казалось, остров хотел их убаюкать, усыпить своей меланхоличной красотой. Но под этим внешним умиротворением таилось что-то иное. Что-то древнее и настороженное. Ощущение пристального, недоброго внимания, исходящего от самой скалы. Единственными особенностями рельефа были пещеры. Десятки, сотни черных провалов, зияющих в каменной плотине. Они начинались прямо у кромки воды, там, где волны выточили в скалах арки и тоннели, и тянулись вверх, к самой вершине, словно слепые глаза чудовища, следящие за приближающейся добычей. Высадка была стремительной и молчаливой. Гриши и следопыты образовали периметр. Александр сошел на берег первым, его черный плащ развевался на соленом ветру. Алина последовала за ним, чувствуя, как рога на ее ключицах начинает вибрировать, отзываясь на что-то родственное, глубоко в недрах острова. Она шла в состоянии странной отрешенности. Она не хотела этого. Не хотела еще больше силы, еще большей зависимости, еще одного шага в пропасть его планов. Но она помнила чувство, когда рога Оленя коснулись ее кожи впервые. Помнила всепоглощающую волну мощи, льющуюся через край, сладостное опьянение от того, что ты можешь все. Ее собственная сила, скрываемая годами, вспыхивала под кожей в ответ на эту память, напоминая о своей истинной природе — не об удобном инструменте, а о дикой, необузданной стихии, жаждущей вырваться на свободу. Особенно когда рядом был тот, ради кого она когда-то заточила эту стихию в самые потаенные глубины своего существа. Поиски в лабиринте пещер длились несколько часов. Воздух был холодным, влажным и пах солью, гнилью и чем-то металлическим. Тени Александра скользили вперед, ощупывая проходы, а свет Алины, приглушенный ее волей, лишь робко освещал путь, не желая привлекать внимание того, что ждало в глубине. И вот она почувствовала. Резкий, зовущий толчок где-то в солнечном сплетении. Это было здесь. Пещера оказалась не самой большой, но самой глубокой. В ее конце был подземный водоем, черная, неподвижная вода, в которой отражались их светящиеся силуэты. И на маленьком каменистом выступе посередине лежало оно. Существо, похожее на помесь гигантского ската и змеи, покрытое той самой сине-зеленой, переливающейся чешуей. Морской Хлыст. Оно было мертво. Или спало так глубоко, что это не имело значения. Его глаза, огромные и молочно-белые, смотрели в никуда. Александр даже не шелохнулся. Тени вырвались из-под его контроля, не как щупальца, а как бесчисленные лезвия самых острых ножниц. Они пронеслись по воздуху беззвучно и впились в тело существа в одном, точно выверенном месте, где, скорее всего, находилось, брюхо. Раздался сухой, костный хруст. Один-единственный сине-зеленый пластинчатый щиток, размером с ладонь, отделился и упал на камень рядом с телом. Существо даже не дрогнуло. Давид шагнул вперед с тихими инструментами в руках. Он работал быстро, сосредоточенно. Через несколько минут чешуя, обрамленная тончайшей оправой из того же странного металла, что и ожерелье, лежала у него в руках. Он подошел к Алине. Вопросов не было. Она протянула дрожащую руку. В момент, когда холодная чешуя коснулась ее кожи, мир взорвался. Не болью. Вселенским гулом. Звуком прибоя, криком чаек, ревом шторма и тишиной самых глубоких впадин. В ее вены ворвался леденящий, очищающий поток, смешавшийся с горячим, солнечным пламенем от Оленя. На миг ей показалось, что она — это океан, бескрайний и неумолимый, а он, стоящий рядом, — скала, о которую этот океан разбивается, но которую веками точит, меняя ее форму. Свет внутри нее взметнулся с такой силой, что ослепил даже ее саму. Пещера озарилась, как днем, вода забурлила, а на стенах проступили древние, выветренные узоры, невидимые до этого момента. Когда свет угас, она стояла, тяжело дыша, чувствуя, как две силы внутри нее борются, сплетаются и находят хрупкое, могучее равновесие. Она была полна. Переполнена. Сила лилась через край, и чтобы не выпустить ее наружу, требовалось невероятное усилие воли. Александр смотрел на нее. В его глазах не было триумфа. Было глубокое, почти религиозное удовлетворение. Он поднял руку, и его пальцы мягко обхватили ее запястье с чешуей. Его прикосновение было прохладным, но там, где кожа касалась кожи, возникала странная, жгучая связь. Усилители отзывались и на него тоже. Он взял часть силы Оленя себе в день их находки, создав между ними мост, по которому теперь текли не только мысли в снах, но и отголоски силы, эмоций. Она ненавидела эту связь. Боялась ее. И в самые темные ночи, когда его тень обвивалась вокруг нее в постели, тайно жаждала ее. ********************* Обратный путь был другим. Сила в Алине бушевала, делая ее нервозной, сверхчувствительной. Она почти не спала, а когда засыпала, ее сны были наводнены образами бушующего моря и черной, расширяющейся трещины в земле — Тениного Каньона. Его план висел в воздухе между ними, неозвученный, но понятный. Он хотел вести ее не в столицу, а прямиком на восток, к Каньону. Он хотел использовать объединенную силу двух Усилителей не для его уничтожения, а для расширения. Чтобы превратить Равку в неприступную крепость, отгороженную от врагов стеной вечной тьмы. И он был уверен, что сможет заставить ее согласиться. Ложь, которую он готовил, была простой и красивой: «Ты сможешь его уничтожить, Алина. Войдем внутрь, и твой свет развеет тьму». А потом, когда они окажутся в сердцевине, он показал бы ей истину. И она, связанная с ним, прикованная к нему усилителями, вынужденная была бы подчиниться. Это было предательство. И он знал, что для нее это будет именно так. Но он также верил (нуждался верить), что со временем она примет его видение. Поймет необходимость. Даже если не всем сердцем, то разумом. У нее не будет выбора. Но все пошло не по плану. Потому что однажды ночью, после поиски Оленя она, лежа рядом с ним в спальне, спросила тихо, глядя в темноту: —Как ты думаешь, как далеко мог уплыть Морской Хлыст за свою жизнь? Он сначала не понял. Потом понял слишком хорошо. Намек был прозрачен, как горный воздух. Она хотела искать второй Усилитель. В ее голосе звучало не просто любопытство, а жажда. Жажда большей силы, большей полноты, большего контроля над тем диким пламенем, что пылало внутри. И он, наблюдавший за ней, видел, как ее сила отзывается на его, как рога мерцает в такт его дыханию. Она была готова. Более чем готова. И потому они оказались здесь. На этом острове. Он повторял себе и ей, что это стратегически верно. Что ее желание власти — хороший знак. Что это необходимый шаг к великой цели. Единственная причина, по которой он согласился. Он долго думал, советовался со шпионами, взвешивал риски. Решение было взвешенным, холодным, рациональным. Это была ложь. Ложь, которую он рассказывал самому себе, чтобы заглушить правду. Правду о том, что решение созрело в ту самую минуту, когда ее голос, хриплый от страсти и подчинения, прозвучал у него под боком. Когда он чувствовал под пальцами ее горячую кожу, а их силы сливались в кромешной тьме его спальни. Не тогда, когда его разум анализировал карты. А тогда, когда его душа, израненная веками одиночества и игр в божество, безумно, отчаянно потянулась к ее свету, пытаясь проникнуть в ее, такую живую и такую обманутую. И обнаружила там не только ненависть и страх, но и отзвук того же притяжения, той же темной связи. Глубокая ночь на обратном пути. До Равки оставался день-два хода, а оттуда — меньше двух недель до столицы. Алина, измотанная бурей внутри и снаружи, наконец сдалась. Она думала, что не уснет, что сила не даст ей покоя. Но стоило голове коснуться подушки в ее скромной каюте, как веки сами сомкнулись. Сила жила в ней своей жизнью, но тело, обычное человеческое тело, требовало отдыха. Ночь на море была прохладной, и она уснула, не раздеваясь, в своем синем кефте, даже не укрывшись. Александр стоял на палубе. Ночной ветер трепал его волосы. Он получил то, что хотел. И даже больше. Оба Усилителя были в его руках — вернее, на той, кто стала самым ценным его активом. Его план, казалось, был близок к исполнению. Но что-то тревожило его. Глубинное, неприятное чувство, с которым он, мастер контролировать все, не мог совладать. Он знал, что Багра сказала ей правду. Он не сомневался в этом ни секунды. Ему было интересно, как долго она сможет притворяться. Она была против расширения Каньона. Была против переворота (хотя и видела гниль королевской власти). Как долго ее хватит? Как долго она сможет ложиться в его постель, целовать его, отзываться на его прикосновения, скрывая знание и ту ненависть, которую, как они оба думали, она испытывает? Хотя с каждым днем он все меньше был в этом уверен. Ненависть не светилась так, когда их тела сливались. Ненависть не заставляла ее скучать по нему, когда он был занят делами. Сойдя с палубы, он направился в ее каюту. Дверь закрылась за ним с тихим скрипом. Тени, верные спутники, тут же заполнили тесное пространство, поглотив лунный свет из иллюминатора. Он увидел ее. Она лежала на узкой койке, повернувшись к стене. Ее дыхание было ровным, глубоким. Даже во сне кончики ее пальцев, лежащих на одеяле, излучали мягкое, золотистое сияние — следствие переполнявшей ее мощи Усилителей. Она спала в кафтане, сбившемся и открывшем тонкую линию шеи и изгиб плеча. Первым, диким, неконтролируемым порывом было — разбудить ее. Схватить, встряхнуть, сорвать с нее маску. Заставить признаться, что она знает. Прекратить эту невыносимую игру. Сломать ее сопротивление и свои собственные сомнения одним решительным ударом. Что-то в нем кричало, что так будет проще. Так будет чище. Уничтожить эту хрупкую, опасную связь, пока она не уничтожила его самого, не вскрыла те швы, которыми он скрепил свою душу за века. Что-то другое, глубокое и древнее, как само его существование, шептало о другом страхе. Не страхе перед ней, а страхе перед тем, что она в нем вызывает. Искру чего-то, что он давно, очень давно выжег в себе дотла. Заботу. Нежность. Желание не обладать, а… защищать. Это чувство было чуждым, пугающим и бесконечно опасным. Потому что делало его уязвимым. Потому что, признавшись в этом даже самому себе, он терял контроль. Любовь? Нет. Он не был способен на любовь. Не после того, как вытянул из себя все человеческие чувства ниточка за ниточкой, чтобы выковать непробиваемую броню для своей миссии. Но что-то было. Что-то теплое, колющее, живое. И он был уверен, что не отпустит ее. Никогда. Будет охотиться, преследовать, ломать, но не отпустит. Она стала его. Всем, чем может быть один человек для другого: оружием, символом, союзником, врагом, любовницей, жертвой и палачом. Вопреки первому порыву, его рука потянулась не к ней, а к сложенному на маленьком комоде шерстяному пледу. Он накинул его на нее, стараясь не разбудить, укрыв плечи и фигуру. Она вздохнула во сне, поежилась и прижалась щекой к ткани, словно ища тепла. Ее сон был глубоким, тяжелым — он чувствовал усталость, исходившую от нее волнами. Он не удержался. Наклонился. Его губы, обычно такие жесткие и требовательные, мягко, почти невесомо коснулись ее лба, чуть выше бровей. В этот миг, в тусклом свете ее собственного сияния, в тишине качающейся на волнах каюты, он увидел не расчетливую актрису, не могущественную гришу, не орудие своей воли. Он увидел Святую. Юную, измученную, запутавшуюся в паутине его лжи и своих собственных желаний, но все же — Святую. Ту, о которой слагали легенды, которую ждали. Ирония ударила его с неожиданной силой. Жизнь, судьба, карма — что бы это ни было — оказалась бумерангом. Она преподавала уроки не только мелким смертным, но и таким, как он. Вечным. Сильным. Одиноким. Она поставила на его пути именно ее — ту, чей свет мог ослепить его тьму, а чья хрупкость ранила его броню. Он выпрямился, отступил в тень, растворяясь в привычном мраке. Она спала, укрытая им. Усилители тихо пели на ее коже. Корабль мягко покачивался, унося их к новому витку судьбы. Он стоял и смотрел, охраняя ее сон, пленник своей собственной победы и тех чувств, в которых боялся признаться. Путь был пройден. Цена заплачена. Но настоящая игра, он чувствовал, только начиналась. И ставкой в ней было уже не просто царство, а нечто гораздо большее. Нечто, что он, возможно, уже потерял, даже не осознав, что это имел.