Часть 6

Они миновали Каньон не через тьму, а по его западной кромке, избегая зловещей, мерцающей границы Погибели. Еще два дня пути — и столица была бы у их ног. Но усталость, копившаяся неделями в морском плавании и наземном переходе, взяла свое. Даже выносливые гриши и привыкшие к марш-броскам следопыты нуждались в отдыхе. Трактир на краю небольшой равканской деревушки стал их пристанищем на ночь. Он был добротным, чистым, с теплым светом в окнах и запахом жареной картошки, лука и свежего хлеба, манившим с дороги. Команда Штурмхонда — сам капитан, Толя и Тамара — последовали с ними. Формально — по «делам» в столице. Неформально — по приказу Дарклинга, который прекрасно знал, кем на самом деле был этот веселый пират. Штурмхонд, он же принц Николай Ланцов, пропадавший за границей наследник престола, был слишком ценной фигурой, чтобы отпускать его в свободное плавание. Пока что это знание было козырем, припрятанным в рукаве. Вечерний ужин в общей зале был шумным и оживленным, вопреки общей усталости. Николай, как всегда, стал его душой. Он шутил, рассказывал невероятные истории о морских чудищах и сокровищах, подливал квас в кружки и ловил на себе взгляд Зои через стол. Его ухмылка, когда их глаза встречались, была одновременно вызывающей и обещающей. Зоя отвечала ему ледяным, но живым взглядом — в нем читался интерес, тщательно скрываемый под маской презрения. Алина сидела, ощущая странную раздвоенность. Тело ее ныло приятной усталостью, но под кожей, там, где покоились рога Оленя и чешуя Хлыста, пульсировала живая, неугомонная сила. Она была одновременно переполнена ею и истощена до предела. Рядом с ней, с одной стороны, пристроилась Надя, тихо комментирующая происходящее. С другой стороны стул был свободен. Прямо напротив, через грубые деревянные доски стола, сидел Мал. Он не смотрел на нее. Он методично, с солдатской аккуратностью, опустошал тарелку тушеной баранины. Но Алина чувствовала тяжесть его присутствия, как ощущала бы холодный камень за пазухой. Это был призрак из прошлого, молчаливый и осуждающий. Дарклинг, Иван и Федор ненадолго вышли — якобы обсудить с хозяином условия ночлега и закупки припасов. Дарклинг сменил свой генеральский кафтан на простой, но дорогой темно-серый кафтан без опознавательных знаков. В этой глуши он был просто богатым купцом или аристократом, путешествующим с охраной и… женой? Свитой? Никто не задавал вопросов. Когда они вернулись и направились к своему столу, Александр, проходя, одним острым, как лезвие, взглядом засек момент. Мал, отпивая из кружки, на секунду поднял глаза. Его взгляд, тяжелый и невыразительный, скользнул по Алине, по сияющим на ее шее рогам, по усталому наклону ее головы. Это был не взгляд влюбленного. Это был взгляд человека, видящего нечто чужое, непонятное и оттого отталкивающее. Но в нем была тень чего-то еще — смутного воспоминания, может быть, даже сожаления. Этого было достаточно. Дарклинг подошел к столу. Все уже сидели. Свободным оставалось лишь место рядом с Алиной. Он бесшумно опустился на стул. Она почувствовала его приближение, его холодную ауру, смешанную с теплом тела, и слегка напряглась. Их взгляды встретились на мгновение — в его глазах читалась привычная власть, но и усталость тоже. Она отвела глаза, вернулась к своей тарелке с теплым, дымящимся супом. Еда была простой, но божественной после дорожной пищи. И вот, когда Мал, отложив ложку, снова бросил в ее сторону короткий, оценивающий взгляд, случилось это. Теплая, твердая ладонь легла Алине на талию поверх ткани кефты. Сначала просто лежала, утверждая присутствие. Она вздрогнула, почти пролив суп, и посмотрела на Александра. Он не смотрел на нее. Он подносил ко рту чашку чая, его профиль был спокоен. Но его рука говорила иначе. Она медленно, почти лениво сползла с талии на поясницу, ладонь развернулась, и пальцы вжались в мышцы чуть выше копчика. Прикосновение было теплым, согревающим, и в нем не было ничего нежного. Оно было требовательным. Звериным. Примитивным утверждением: «Здесь мое». Ее тело отозвалось мгновенно, предательски. Волна жара, не имеющая ничего общего с силой Усилителей, разлилась от точки его касания по всему телу. В животе ёкнуло, между ног возникло знакомое, влажное тепло. Она замерла, ложка застыла на полпути ко рту. Потом медленно, будто против своей воли, откинулась на спинку стула, позволяя его руке лежать там, где она хочет, позволяя его пальцам совершать медленные, круговые поглаживания через ткань. Каждое движение отзывалось низким, ноющим гулом где-то в самой глубине. Она больше не видела Мала. Не слышала шуток Николая. Мир сузился до тепла его ладони на ее спине и бешеного стука сердца в груди. А взгляд Дарклинга, холодный и триумфальный, был теперь прикован к лицу следопыта. Он видел, как тот заметил жест. Как глаза Мала сузились, как скулы напряглись. Он видел понимание, а затем — тупую, беспомощную злость. И этого было достаточно. Ревность ли это была? Безусловно. Но не иррациональный страх соперника. Это было нечто иное. Яростное, собственническое удовольствие от демонстрации права. От того, чтобы заставить другого мужчину видеть, кому она принадлежит телом, вниманием, самой своей сутью. Опасности в Мале не было. Никакой. Не тогда, когда Александр знал наизусть каждый ее стон, каждый вздох, каждую дрожь. Не тогда, когда ее кольцо (пока мысленное, но оттого не менее реальное) было отлито из его воли. И она это знала. Оба они это знали. Не было смысла притворяться. А потом Алина оторвалась от созерцания тарелки и подняла на него глаза. И в ее взгляде не было ни страха, ни сопротивления, ни даже игры. Там было чистое, нефильтрованное желание. Женское, покорное, жаждущее. Глаза, темные от расширенных зрачков, горели тем же огнем, что и ее щеки, покрытые ярким румянцем. Она смотрела на него так, будто за столом, среди людей, он уже делает с ней то, о чем она сейчас думала. И в этот миг его демонстративная игра для постороннего зрителя перестала быть игрой. Его собственное дыхание стало глубже, кровь ударила в виски. Ему пришлось сознательным усилием сдержать ту волну собственнического желания, что накатила на него с новой силой. Его взгляд забыл о Мале. Он видел только ее. Ее губы, слегка приоткрытые. Ее шею, где бился частый пульс. Ее грудь, приподнимавшуюся под кефтой в такт дыханию. Обед закончился в странной, наэлектризованной тишине, несмотря на продолжающиеся разговоры. Все встали, разошлись по комнатам. Распределение было очевидным. Александр, не задавая вопросов, взял один ключ — от лучшей комнаты с двуспальной кроватью. Никто не удивился. Никто не посмел даже бровью повести. Надя и Алина лишь переглянулись, заметив, как Николай с неприкрытой ухмылкой направляется к двери, за которой скрылась Зоя. Взгляд Нади выражал кристально чистое «я же говорила!». Комната действительно была лучшей в трактире. Просторная, с высоким потолком, пахнущая свежим бельем и воском. Большая кровать с плотным тюфяком, массивный шкаф, стол у окна. И дверь в небольшое, но чистое помещение с медным тазом для умывания и даже подобием душа — целой системой кожаных мехов и ведер, которую обслуживали внизу. Алина вошла первой. Она сбросила дорожный плащ и стояла посреди комнаты, ощущая странную пустоту после того, как его рука убралась с ее поясницы. Через несколько минут вошел он. Дверь закрылась с глухим щелчком. — Можешь помыться, — сказал он, его голос был ровным, деловым, будто он отдавал приказ о патрулировании. — У меня еще есть дела. Нужно отправить донесение. Он указал на сложенные на кровати два чистых полотенца. Алина кивнула, не находя слов. Этот резкий переход от пылающего, демонстративного обладания за столом к холодной отстраненности сбивал с толку. Но она слишком устала, чтобы анализировать. Она взяла полотенце и скрылась в ванной. Горячая вода, льющаяся из лейки, была благословением. Она смыла с кожи дорожную пыль, соленый морской воздух и липкое чувство чужого взгляда. Она вымыла волосы, долго стояла под почти обжигающими струями, позволяя воде унести напряжение. Когда она вышла, ее кожа была розовой, а мышцы расслабленными. Осушенная полотенцем, она обернула его вокруг тела под грудью. Оно было невелико, едва прикрывая бедра. Она ругнула себя мысленно за то, что не взяла с собой чистую сорочку. Но в комнате никого не было. Тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине, была умиротворяющей. Она вышла в спальню. Напротив кровати стоял комод с большим, немного волнистым зеркалом в деревянной раме. Алина подошла к нему и взяла костяную гребенку. Распустив мокрые темные волосы, она начала медленно расчесывать их, глядя на свое отражение. Усталое лицо с тенью под глазами. Бледная кожа, на которой ярко выделялось золотистое сияние рогов на ключицах и холодный блеск чешуи на запястье. Она выглядела одновременно хрупкой и могущественной. Чужой самой себе. В этот момент дверь в комнату открылась. Она замерла, гребень застыл в воздухе. В зеркале она увидела, как он вошел и так же резко захлопнул дверь за собой. Его взгляд, острый и всевидящий, скользнул по ее спине, по линии позвоночника, выступающей под полотенцем, по изгибу талии, по мокрым прядям волос, лежащим на голых плечах. Он медленно, неотрывно рассматривал ее, и его глаза потемнели, стали почти черными. Взгляд опустился ниже, к краю полотенца, к обнаженным ногам, к изгибу бедер, едва прикрытому тканью. Он задержался там на долю секунды дольше, чем следовало, и Алина почувствовала, как по ее коже пробежали мурашки, а между ног вновь вспыхнуло предательское тепло. Потом его глаза снова встретились с ее глазами в зеркале. Дыхание сперло у нее в груди. Она не могла пошевелиться. Он не сказал ни слова. Сделал два длинных, бесшумных шага — и оказался прямо за ее спиной. Его руки, сильные и уверенные, легли на ее талию поверх полотенца. Пальцы впились в кожу. И прежде чем она успела что-то понять, он поднял ее, легко, будто она невесомая, и резко прижал к себе спиной. Ее обнаженная спина ощутила жесткую ткань его кафтана, холод пряжки ремня. Его губы нашли ее шею. Не целовали. Впились. Болезненно, жадно. Зубы коснулись кожи, и она вскрикнула от неожиданности и всплеска темного, острого удовольствия. Это был не поцелуй. Это был укус хищника, помечающего свою добычу. Она откинула голову ему на плечо, позволив ему делать что угодно, чувствуя, как все тело вспыхивает в ответ на эту грубую ласку. Он развернул ее к себе лицом, и его рот нашел ее губы. Поцелуй был неистовым. Это было не соединение, а завоевание. Его язык вторгся в ее рот, требуя, забирая. Она отвечала с той же яростью, вцепившись пальцами в его волосы, прижимаясь всем телом, чувствуя, как твердость его эрекции давит на ее живот через слои ткани. Все, что копилось неделями сдержанности, осторожности, публичных игр и приватных битв, вырвалось наружу в этом поцелуе. Срошенное полотенце упало на пол бесформенной грудой. Она осталась совершенно обнаженной, мокрой от душа и от собственного возбуждения, прижатой к его полностью одетому телу. Контраст был разительным, возбуждающим и… немного унизительным. Она чувствовала себя слишком открытой, слишком уязвимой перед ним, все еще с полной властью. — Вам не жарко, ваше величество? — выдохнула она, отрываясь от его губ на секунду. Ее голос звучал хрипло, насмешливо, но в нем дрожала настоящая нужда. Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то первобытно-довольное. —Предоставлю эту честь тебе, — прошептал он в ответ, и его руки опустились вдоль ее тела, давая понять, что он не будет мешать. Дрожащие от нетерпения пальцы Алины набросились на застежки его кафтана. Она торопилась, путалась, но он стоял неподвижно, терпеливо, наблюдая за ее попытками, и его взгляд был тяжелым, исследующим. Он пытался заглянуть за завесу страсти, понять, что творится у нее внутри в этот миг. Их связь, усиленная артефактами Морозова, была сильной, но не всепроникающей. Были моменты, тени в душе, куда даже эта связь не могла проникнуть. И эта загадка, это незнание, разжигали его интерес еще больше. Скучно было лишь тогда, когда все было просто и предсказуемо. А с ней никогда не было скучно. Наконец, последняя преграда упала. Он сбросил одежду одним резким движением, и они оказались лицом к лицу в лунном свете, струящемся из окна, и в отблесках огня из камина. Два тела — одно, изможденное странствиями, но излучающее дикую, животную силу; другое — белое, почти хрупкое на вид, но испещренное светящимися узорами магии. Его губы снова нашли ее, но теперь поцелуй был медленнее, глубже, с оттенком той нежности, которую он никогда не признал бы вслух. Он повел ее к кровати, но не уложил на середину. Он положил ее на край так, что бедра ее оказались на самом краю, а ноги стояли на полу. Затем он опустился перед ней на колени. Его поцелуи начали свое медленное, методичное шествие по ее телу. Губы, скулы, чувствительная кожа за ухом, от которой она вздрагивала. Шея, где его язык обрисовал пульсирующую артерию. Ключицы. Он задержался на рогах Оленя, коснувшись их губами, и Алина почувствовала, как от прикосновения по ее жилам пробежала волна чистой, сладкой силы, смешанной с плотским удовольствием. Он перешел к груди, взял сосок в рот, лаская языком и слегка покусывая, пока она не застонала, впиваясь пальцами в его волосы. Ее живот напрягся в ожидании, когда его губы двигались все ниже, целуя ее ребра, пупок, линию бикини. Он взял ее руку, ту, на которой сверкала чешуя Морского Хлыста, и прижал губы к холодному металлу. И снова — ответный всплеск силы, на этот раз холодный и освежающий, как морская волна. И тогда его губы опустились ниже, к самому низу живота. Воздух вырвался из ее легких в прерывистом вздохе. Тревога, острая и внезапная, кольнула ее. Она приподнялась на локтях, глядя на его темную голову у своих бедер. — Что… что ты делаешь? — ее голос дрожал, в нем смешались замешательство, стыд и дикое, непонятное возбуждение. Он поднял на нее глаза. В них горел огонь абсолютной уверенности и темного удовольствия. —Не только ты можешь доставлять удовольствие губами, Алина, — сказал он тихо, но так, что каждое слово врезалось в сознание. — Расслабься. Тебе понравится. Его руки легли на ее бедра, мягко, но неумолимо прижали ее обратно к матрасу. И он приступил. Сначала было лишь дуновение. Легкое, едва ощутимое прикосновение губ к нежной коже лобка. Она вздрогнула. Затем его руки раздвинули ее ноги шире, и он приник к ней ртом. Ощущения были настолько новыми, настолько интенсивными, что она потеряла дар речи. Сначала нежные, почти робкие поцелуи. Потом его язык — горячий, влажный, умелый — нашел ее. Он скользил, исследовал, ласкал. Он раздвинул губы, и его язык погрузился глубже, скользнул внутрь, и Алина вскрикнула, выгнув спину. Одновременно его пальцы, смазанные ее собственной влагой, нашли вход и медленно, с невероятной нежностью, вошли в нее. Один. Потом два. Он работал языком и пальцами в идеальном, развратном синхроне, находя ритм, который сводил ее с ума. Стоны становились громче, неконтролируемее. Она забыла обо всем: о прошлом, о будущем, о лжи и игре. Существовало только это безумное, нарастающее удовольствие, исходящее оттуда, куда она никогда не думала, что можно прикасаться таким образом. — Тсс, — его голос прозвучал приглушенно, его губы были всего в сантиметре от ее кожи. — Ты же не хочешь, чтобы кто-то услышал? Она поняла. Поняла прекрасно. Поняла еще за столом, кого он имел в виду. И это знание, это осознание, что где-то за тонкой стеной может находиться Мал, слыша ее стоны, добавляло в огонь ее возбуждения новую, запретную искру. Она не хотела его ревности. Не нуждалась в ней. Но что-то темное в ее собственной натуре откликалось на эту жгучую, животную демонстрацию права. Если она — его, то разве он… не ее? Пусть даже только в этот миг, в этой постели. Ей нравилось его доминирование, его власть. И в глубине души она хотела и его верности, его внимания, пусть и понимала, что в полной мере никогда этого не получит. Но сейчас, под его губами и руками, этого казалось достаточно. Ее тело начало содрогаться в преддверии оргазма. Свет под кожей вспыхнул, готовый вырваться наружу ослепительной волной. Она была на самом краю, ее сознание готово было раствориться в золотом сиянии наслаждения. И в этот миг он остановился. Резко вытащил пальцы. Убрал язык. Отстранился. Наступила оглушительная, болезненная пустота. Недовольный, почти рычащий стон вырвался из ее груди. Она приподнялась, глядя на него широкими, полными мольбы и ярости глазами. — Нет, солнышко, — сказал он, его голос был хриплым от сдерживаемого желания. В его глазах плясали черные искры торжества. — Ты кончишь только со мной внутри тебя. Прежде чем она успела что-то сказать, он поднял ее, развернул и прижал спиной к своей груди. Они оба оказались на коленях на краю кровати. И прямо перед ними было зеркало. Отражалось все. Ее обнаженное тело, покрытое легкой испариной, с разметавшимися по спине мокрыми волосами. Его тело — мощное, бледное, с переплетением старых шрамов и напряженных мышц. Его руки, обхватившие ее за талию и грудь. Ее лицо — запрокинутое на его плечо, с полуоткрытыми губами и глазами, полными тьмы и света одновременно. И тогда он вошел в нее. Резко, одним глубоким, властным толчком, заполнив ее полностью. Она вскрикнула, и ее крик отразился в зеркале, на ее собственном лице, и это зрелище возбудило ее еще больше. Он начал двигаться. Не медленно, а быстро, яростно, будто пытаясь стереть границы между ними. Каждый толчок отзывался эхом в ее теле и в отражении перед глазами. Она видела, как его тело напрягается, как мышцы спины играют под кожей. Видела, как ее грудь колеблется в такт его движениям. Видела выражение на своем лице — потерянное, безвольное, полностью отданное наслаждению. Это было безумие. Моральное, физическое, магическое. Она никогда не думала, что может получать такое удовольствие не только от ощущений, но и от вида, от осознания себя в этом акте, от этой картины абсолютной близости и абсолютной власти. Он одной рукой продолжал держать ее за грудь, а другую опустил вниз, между ее ног. Его пальцы снова нашли ее клитор, уже сверхчувствительный, и начали выводить быстрые, точные круги. Двойная стимуляция — изнутри и снаружи, визуальный ряд в зеркале и осознание его полного контроля — сломала последние преграды. Оргазм нахлынул на нее не как волна, а как цунами. Он вырвался из нее с громким, сдавленным криком, который она попыталась заглушить, впившись зубами в его плечо. Ее свет вспыхнул в комнате, ослепительно яркий, залив золотом каждую деталь, каждую пылинку в воздухе. Она ощутила, как ее тело сжимается вокруг него в серии судорожных спазмов, и это было одновременно мучительно и блаженно. Еще несколько глубоких, неистовых толчков — и он последовал за ней. Его собственный оргазм был тихим, но интенсивным: низкий стон, судорожное сжатие мышц, и волна тьмы, которая поглотила на мгновение даже ее яркий свет, смешавшись с ним в зеркале в причудливом танце контрастов. Они замерли, оба тяжело дыша, все еще соединенные. Он держал ее так крепко, будто боялся, что она растворится, исчезнет, если он отпустит. Его губы прижались к ее влажному виску. Постепенно дыхание выровнялось. Свет и тень успокоились, вернувшись к своим носителям. Он мягко выскользнул из нее и уложил на бок на кровать, сам устроившись сзади, большим ложем. Его рука легла на ее живот, прижимая к себе. Другой рукой он натянул на них одеяло. Они лежали в тишине, прислушиваясь к потрескиванию огня и далеким звукам ночи за окном. Никто из них не знал, что они пытались доказать друг другу в этой сложной, страстной, почти болезненной близости. Какой урок преподать. Но одно они знали точно: какой бы ни была цена этой игры, какие бы раны они друг другу ни наносили — в такие моменты все это казалось того стоящим. Это было их поле боя и их убежище. И друг без друга на нем они уже были немыслимы.