Часть 28. Живые и чужие

Гарри упал на каменный пол так резко, что на несколько секунд из легких выбило весь воздух. Серебряный свет исчез не постепенно, не мягко, не как пламя, которое гаснет под порывом ветра, а разом — будто кто-то оборвал тонкую нить, державшую мир перед глазами. Вместо ледяного сада, разрыва, постамента и летящего вверх снега вокруг оказалась темнота, пахнущая пылью, старым деревом и холодным камнем. Первым Гарри почувствовал не боль от падения, хотя плечо саднило так, будто он приложился об пол с высоты метлы, а руку Джинни в своей ладони. Он всё еще держал её. Слишком крепко. Пальцы болели, но он разжал их не сразу, потому что где-то в голове еще звенел Компас, и часть его была уверена: стоит отпустить — и серебряная трещина снова заберет её, только уже без предупреждения. — Гарри, — прохрипела Джинни рядом, с трудом приподнимаясь на локте и дергая рукой в его хватке, — если ты сейчас сломал мне руку, я сначала узнаю, куда ты нас выкинул, а потом уже убью тебя. Гарри резко приподнялся на локте. Джинни сидела на полу в нескольких шагах от него, растрепанная, бледная от пережитого рывка, но живая. На щеке у неё была тонкая царапина, волосы выбились из хвоста, мантия съехала с плеча, но глаза оставались ясными и злыми — именно такими, какими Гарри сейчас больше всего хотел их видеть. — Ты цела? — спросил он хрипло, пытаясь одновременно подняться, не отпустить палочку и не показать, как сильно дрожат руки. — Кажется, — ответила Джинни, осторожно пошевелив пальцами той руки, которую он держал, и поморщилась не столько от боли, сколько от злости. — Если не считать того, что ты опять использовал неизвестную древнюю магию, нас выкинуло непонятно куда, а я пока не решила, что из этого мне нравится меньше. — Рад, что ты жива и всё еще можешь меня обвинять, — сказал Гарри с усталой сухостью, но голос предательски смягчился на первом слове. Джинни заметила и это. Она вообще, как он уже почти смирился, замечала всё, что ему хотелось спрятать. — Не думай, что я не продолжу, — сказала она, поднимаясь на ноги и на секунду хватаясь за ближайшую парту, чтобы не пошатнуться. — Я просто выбираю порядок претензий. Гарри тоже поднялся, медленно, потому что пол под ногами казался настоящим, слишком настоящим после всего, что происходило в лабиринте. Они оказались в пустом классе. Не в ледяном зале, не в новом испытании, не в очередном коридоре с серебряными трещинами, а в самом обычном школьном кабинете: несколько рядов старых парт, доска у стены, на подоконнике — пыльный глобус, в углу — шкаф с пожелтевшими свитками. Единственным странным было то, что здесь не было ни снега, ни холода лабиринта, ни звона Компаса. На стенах горели обычные факелы. Обычным огнем. Гарри поднял палочку. — Lumos, — произнес он осторожно, почти ожидая, что свет взорвется серебром, треснет или попытается прочитать его мысли. Но на конце палочки зажегся простой теплый огонек. Джинни, которая уже открыла рот для новой резкой фразы, замолчала. Она медленно оглядела кабинет, потом снова посмотрела на Гарри — и теперь в её взгляде было не только раздражение. Там появился страх. Не слабый, не беспомощный, а быстрый и трезвый, как понимание, что опасность стала другого рода. — Это не похоже на лабиринт, — сказала она тихо, сдержанно, но пальцы на палочке у неё сжались сильнее. — Я знаю, — ответил Гарри, прислушиваясь к тишине за дверью и медленно ведя светом по стенам. — И мне это не нравится. — Тебе вообще хоть что-нибудь нравится в том, что происходит? — спросила Джинни, резко повернувшись к нему, и злость снова вернулась в голос, как защита от слишком большой неизвестности. — Сейчас? — Гарри коротко оглядел класс, задержав взгляд на закрытой двери. — То, что ты не исчезла в серебряной дыре. Джинни на мгновение замолчала. Эта фраза, сказанная почти грубо, без красивости и без попытки быть трогательной, почему-то сбила её сильнее, чем любое объяснение. Она отвела взгляд первой, поправила мантию резким движением и только после этого снова посмотрела на него так, будто решила: ладно, жив — значит, можно злиться дальше. — Что это было? — спросила она уже тише, но от этого опаснее, медленно скрещивая руки на груди. — И не говори «заклинание», Поттер, потому что я сама слышала, как ты что-то произнес перед тем, как мир решил свернуться в серебряный комок. Гарри провел ладонью по лицу, чувствуя на пальцах холодный пот и пыль. — Мэгиэл, — сказал он после паузы, глядя не на неё, а на пол. Джинни моргнула. — Это должно было мне что-то объяснить? — спросила она, медленно скрещивая руки на груди, и выражение её лица стало таким, будто еще немного — и она сама попробует выбить из него ответ. Гарри тяжело выдохнул. Он знал, что этот разговор однажды случится. Просто, по его расчетам, он должен был произойти не в неизвестном кабинете после катастрофического переноса, не сразу после того, как он нарушил все предупреждения Римуса, и желательно не тогда, когда Джинни смотрела на него так, будто уже мысленно выбирала, каким проклятием начать. — Это древняя магия намерения, — сказал он, стараясь говорить ровно и достаточно быстро, пока она не перебила. — Слово не делает само действие, как в обычных заклинаниях. Оно скорее ключ. Настоящее заклинание — мысль. То, что ты хочешь сделать. Джинни смотрела на него несколько секунд. Потом тихо рассмеялась. Смех был не веселым, а нервным, почти недоверчивым, как у человека, которому только что сообщили что-то настолько абсурдное, что злиться сразу не получается. — Подожди, — сказала она, подняв ладонь, будто пыталась остановить не Гарри, а сам смысл его объяснения. — Ты хочешь сказать, что у тебя есть одно заклинание, которое делает то, о чем ты думаешь? — Не совсем, — поморщился Гарри, уже понимая, как ужасно это звучит со стороны. — Нет, нет, я хочу насладиться этой мыслью, — перебила Джинни, и теперь в её голосе появилась опасная, почти истерическая веселость, за которой очень явно прятался страх. — То есть зачем вообще все остальные заклинания? Зачем учить Протего, Акцио, Люмос, если можно стоять с умным лицом, говорить «Мэгиэл» и ждать, пока мир сам догадается, чего ты хочешь? — Мир не догадывается, — сказал Гарри резко, но тут же осекся, потому что её смех оборвался. — Магия слушает тебя. И именно поэтому это опасно. Джинни перестала улыбаться окончательно. — Объясни, — сказала она коротко, уже без прежней нервной насмешки. Гарри оглянулся на дверь, потом прошел к дальней стороне класса, где на полу возле доски лежал кусочек мела. Он наклонился, поднял его, положил на ближайшую парту и отступил на шаг. Джинни молча следила за ним; в её лице было всё еще слишком много злости, но любопытство уже начало пробиваться сквозь нее. — Допустим, я хочу поднять мел, — сказал Гарри, стараясь держаться спокойно, хотя после сбоя сама мысль использовать Мэгиэл снова казалась почти безумием. — Не швырнуть. Не сломать. Просто поднять. — Прекрасно, — сухо сказала Джинни, не сводя глаз с кусочка мела. — Начинаем с безопасного уровня: школьные принадлежности. Гарри бросил на неё короткий взгляд. — Ты хотела объяснений, — напомнил он, поднимая палочку. — Я хотела, чтобы ты не использовал древнюю магию, которую сам не понимаешь, — парировала она, не отступая ни на шаг. — Но раз мы уже здесь, продолжай. Он не ответил. Поднял палочку, заставил себя думать только о меле — о маленьком белом кусочке, который должен подняться на несколько дюймов над партой, не больше, не быстрее, не в сторону Джинни, не в стену, не в собственное лицо. — Мэгиэл, — произнес он тихо, почти осторожно. Мел дрогнул. Потом медленно поднялся в воздух. Джинни замерла. В её взгляде на секунду исчезли все заготовленные колкости. Она смотрела на мел так, будто тот не просто висел над партой, а нарушал какой-то базовый закон мира, к которому она привыкла. — Это мог быть обычный Вингардиум Левиоса, — сказала она после паузы, но голос у неё звучал уже менее уверенно. — Мог, — согласился Гарри, не опуская палочку. — Но я не произносил его. Он сосредоточился на другой мысли. Мел должен был повернуться. Медленно, ровно, вокруг своей оси. Мел послушался. Джинни подошла ближе на шаг, но тут же остановилась, будто не хотела показывать, насколько ей интересно. — И ты можешь сделать с ним что угодно? — спросила она тише, уже без насмешки. — Не что угодно, — сказал Гарри, чувствуя, как напряжение возвращается в плечи. — Только если удержу мысль достаточно точно. Он попытался опустить мел обратно на парту, но в ту же секунду за дверью послышался далекий звук шагов. Мысль дернулась. Гарри резко отвлекся. Мел треснул пополам и осыпался на стол белой крошкой. Джинни посмотрела сначала на мел, потом на него. — Очень обнадеживает, — сказала она ровно, но пальцы на её палочке заметно напряглись. — То есть если ты вдруг отвлекся, заклинание решает устроить маленькую аварию? — Иногда, — ответил Гарри глухо. — Иногда? — переспросила Джинни, медленно поднимая брови. Он поднял глаза. — Сначала было хуже, — сказал он и сразу понял, что сказал лишнее. Джинни медленно выпрямилась. — Сначала? — повторила она, уже опасно спокойно. Гарри понял, что сказал лишнее, но было поздно. Впрочем, после всего, что он уже сделал, продолжать прятать правду выглядело не только глупо, но и почти трусливо. — Я тренировал его каждый день, — сказал он, глядя не на неё, а на рассыпанный мел, потому что так было проще. — По несколько часов. Месяцами. Сначала оно почти не работало: предметы падали, летели не туда, ломались, края листьев сгорали, камни швыряло в воду вместо того, чтобы поднять. Потом появились щиты, удержание, направление… но даже сейчас, если я злюсь, боюсь или думаю не о том, результат может получиться совсем не таким, как я хотел. Джинни молчала так долго, что Гарри наконец заставил себя посмотреть на неё. Она больше не выглядела просто сердитой. В её лице появилось что-то гораздо сложнее: шок, тревога, обида из-за того, что она узнала об этом так поздно, и понимание, которое, кажется, злило её сильнее всего. — Месяцами, — повторила она тихо, будто пробовала слово на вкус и оно ей не нравилось. — Ты каждый день занимался столько времени, и оно всё равно может сломать мел, если за дверью кто-то прошел? — Да, — сказал Гарри после паузы. — Прекрасно, — выдохнула Джинни, отступая на шаг и проводя рукой по волосам. — Просто великолепно. То есть ты владеешь древним заклинанием, которое после нескольких месяцев тренировок всё еще может решить, что твоя мысль недостаточно ясная, и устроить нам… вот это? — Я не собирался переносить нас непонятно куда, — сказал Гарри, и в его голосе впервые прорвалось раздражение, больше направленное на самого себя, чем на неё. — А оно, значит, не уточнило? — спросила Джинни резко и тут же сжала губы, будто сама услышала, как зло это прозвучало. Гарри дернул плечом. — Очень смешно, — сказал он, отворачиваясь к двери. — Нет, Гарри, — сказала она, шагнув ближе, и в её голосе больше не было смеха. — Совсем не смешно. Он хотел ответить, но за дверью снова раздались шаги — на этот раз ближе. Гарри мгновенно приложил палец к губам и потушил Люмос коротким движением палочки. Джинни не стала спорить; она скользнула к стене рядом с ним, и они оба замерли в полумраке. За дверью кто-то прошел, разговаривая вполголоса. Голоса были юные, незнакомые, обычные. Не ледяные. Не искаженные. Не похожие на шепоты лабиринта. Просто ученики, и именно это почему-то напугало сильнее. Когда шаги стихли, Джинни медленно повернулась к Гарри. — Если это иллюзия, она стала слишком подробной, — сказала она тихо, едва шевеля губами. — Или это новый участок лабиринта, — ответил Гарри так же тихо, хотя сам уже почти не верил в собственные слова. — С обычными факелами, обычной пылью и обычными учениками за дверью? — спросила Джинни, приподняв бровь, но голос у неё не был насмешливым; она проверяла варианты, как проверяла бы слабые места в защите перед матчем. — Я сказал «или», — раздраженно прошептал Гарри. — Не «я счастлив от этой версии». Джинни посмотрела на него несколько секунд, потом резко кивнула на кабинет вокруг. — Хорошо, — сказала она, понижая голос. — Раз ты такой умный и месяцами тренировался, верни нас обратно. Гарри застыл. — Что? — спросил он, хотя прекрасно услышал. — Ты меня слышал, — сказала она уже тише, но от этого опаснее; в её голосе было не только обвинение, но и отчаянная надежда, которую она явно ненавидела в себе не меньше, чем его тайны. — Если Мэгиэл работает через намерение, намеревайся. Верни нас в лабиринт. К выходу. К Римусу. Куда угодно, где мы хотя бы понимаем, что происходит. Гарри хотел ответить сразу. Хотел сказать, что, разумеется, попробует. Хотел выглядеть уверенно, потому что после всего, что он сделал, было почти невыносимо стоять перед ней и признавать, что он не знает, как исправить собственную ошибку. Но уверенности не было. Был только холод под ребрами и слишком ясное понимание: он месяцами учился поднимать камни, удерживать щит, направлять силу и не давать мысли распасться от злости, но ни разу не пытался приказать древней магии вернуть двух людей туда, откуда их вырвало через Компас и ломающийся лабиринт. — Я попробую, — сказал он наконец, сжимая палочку. Джинни сжала губы. — Не самый успокаивающий ответ, — заметила она, не отводя от него взгляда. — Другого у меня нет, — ответил Гарри честно, и именно эта честность, кажется, на секунду сбила её сильнее, чем любые оправдания. Он снова поднял палочку. На этот раз думать оказалось гораздо сложнее. Нужно было представить не мел, не щит, не ледяную плиту, а место, из которого их вырвало. Но что именно? Сад? Постамент? Трещину? Коридор перед лабиринтом? Большой зал? Римуса? Зеркальный компас? И чем сильнее Гарри пытался сделать намерение точным, тем больше оно распадалось на отдельные картинки, каждая из которых тянула магию в свою сторону. Он закрыл глаза, заставляя себя дышать медленнее. Вернуть нас туда, где мы были. Нет. Слишком расплывчато. К лабиринту. Но к какой его части? К выходу. А где выход, если их вырвало изнутри? К Римусу. Но он не знал, где Римус сейчас. Гарри почувствовал, как пергамент в кармане нагрелся слабо, неохотно, будто древняя магия тоже не понимала, чего он от неё хочет. — Мэгиэл, — произнес он. Воздух перед ними дрогнул серебряной рябью. Факелы на стене резко вспыхнули, потом погасли почти до углей. На парте поднялась белая пыль, мелкие кусочки мела взлетели в воздух, закружились — и в следующую секунду с сухим треском рассыпались в еще более мелкую крошку. Но ничего больше не произошло. Кабинет остался кабинетом. Джинни медленно выдохнула. — И это всё? — спросила она тихо, но в её голосе уже не было издевки; только растерянность и страх, которые она изо всех сил пыталась превратить в злость. Гарри опустил палочку. — Я стараюсь, — сказал он глухо. — Мы застряли неизвестно где, потому что ты использовал магию, которую не можешь отменить, — сказала она, и каждое слово давалось ей явно с усилием, будто она боялась сорваться на крик и этим окончательно разрушить остатки их самообладания. — Я заметил, — ответил Гарри глухо. Джинни резко отвернулась, прошлась до окна, но не выглянула сразу. Она положила ладони на подоконник, наклонила голову и несколько секунд молчала. Гарри не пытался её остановить. Он бы сам на её месте, наверное, уже проклял кого-нибудь. Желательно его. — Ты правда не можешь? — спросила она наконец, не оборачиваясь. Гарри посмотрел на свою палочку. Это было одно из самых тяжелых признаний за весь вечер. — Нет, — сказал он после паузы. — Не так. Джинни закрыла глаза на секунду, потом медленно повернулась к нему. Злость никуда не исчезла, но в ней теперь было меньше желания ударить и больше желания понять, как не умереть из-за чужой самоуверенности. — Тогда сначала выясняем, где мы, — сказала она собранно, будто резко переключилась из личной обиды в режим команды. — Никого не трогаем, ни с кем не разговариваем, ничего не меняем, пока не поймем, что происходит. — Ты говоришь так, будто у меня есть привычка вмешиваться в опасные ситуации, — сказал Гарри, пытаясь вернуть в голос хоть немного привычной сухости. Джинни посмотрела на него так, что ему стало почти стыдно. — Гарри, — сказала она, чуть приподнимая брови. Он поморщился. — Ладно, — признал он. — Есть. Она кивнула на дверь. — Тогда хотя бы сейчас сделай вид, что умеешь быть осторожным, — сказала Джинни, подходя к выходу. Они вышли из класса только после того, как еще несколько минут простояли у двери, прислушиваясь к коридору. Снаружи Хогвартс выглядел знакомым и одновременно неправильным. Каменные стены были теми же, гобелены — почти теми же, лестничная площадка в конце коридора — слишком знакомой, чтобы принять её за иллюзию без внутреннего сопротивления. И всё же что-то было не так. Факелы висели в других держателях. На стене, где в их времени была царапина от заклятия, сейчас висел портрет незнакомой ведьмы. Доска объявлений у поворота была старой, темной, с выцветшими краями, а приколотые к ней пергаменты выглядели так, будто их писали другой рукой и в другой школьной жизни. Джинни подошла первой, двигаясь почти бесшумно. Гарри остался чуть позади, наблюдая за коридором. — Поттер, — сказала она через несколько секунд, и голос её стал таким тихим, что Гарри сразу понял: она нашла что-то плохое. Он подошел к ней. На доске висело объявление о квиддичной тренировке Гриффиндора. Бумага была чуть пожелтевшая, но текст читался отчетливо: Тренировка сборной Гриффиндора переносится на четверг. Капитан команды — Джеймс Поттер. Гарри не сразу понял, что перестал дышать. Сначала он просто смотрел на имя. На буквы. На аккуратную подпись внизу. На слово «капитан», которое почему-то ударило почти физически, будто кто-то сунул ему под ребра холодный камень. — Это не смешно, — сказал он тихо, почти без голоса. Джинни повернулась к нему. — Гарри… — осторожно начала она, сжимая пергамент пальцами. — Это лабиринт, — перебил он слишком быстро, не отрывая взгляда от объявления. — Он уже показывал голоса, отражения, страхи. Теперь показывает это. Очень оригинально. — Может быть, — сказала Джинни осторожно, но в её голосе было видно: она не верит в это полностью. — Но тогда он стал намного лучше притворяться настоящим. Гарри резко снял объявление с доски и перевернул. На обратной стороне стояла дата. Он прочитал её один раз. Потом второй. Потом почувствовал, как пол под ногами будто стал дальше. — Нет, — сказал он, но слово прозвучало не как отрицание, а как попытка удержаться за край чего-то, что уже рушилось. Джинни взяла пергамент у него из рук, быстро посмотрела на дату и побледнела. — Это больше двадцати лет назад, — сказала она едва слышно. — Это не может быть правдой, — произнес Гарри, сжимая пальцы так сильно, что ногти впились в ладонь. — Нас не могло… Это не… За поворотом послышались голоса. Джинни мгновенно схватила его за рукав и потянула в нишу за тяжелым гобеленом. Гарри позволил ей сделать это почти автоматически, потому что мозг всё еще застрял на имени отца, написанном на школьном объявлении так буднично, будто Джеймс Поттер был просто учеником, просто капитаном, просто живым мальчишкой где-то в этом замке. Голоса приблизились. — Говорю тебе, Макгонагалл была в ярости, — сказал кто-то за гобеленом, и по тону было понятно, что рассказчику это доставляло огромное удовольствие. — Поттер пытался объяснить, что перья взорвались сами. — А Блэк? — спросил другой голос, уже смеясь. — Он тоже был невиновен? — Блэк сказал, что вообще проходил мимо и морально поддерживал перья. Несколько учеников рассмеялись. Гарри застыл. Джинни стояла рядом, почти прижавшись плечом к стене, и держала его за рукав так крепко, будто чувствовала: если отпустит, он может выйти. Он и правда мог. Не потому что решил. Не потому что хотел нарушить собственное правило. Просто голос за гобеленом произнес «Поттер» и «Блэк» так легко, так живо, что в груди что-то дернулось к этому звуку раньше, чем разум успел остановить. Джинни медленно повернула к нему голову. — Не сейчас, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза и не отпуская рукав; в её голосе не было приказа, только просьба, собранная из тревоги и здравого смысла. — Мы не знаем, что можно менять. Гарри посмотрел на неё. И кивнул. Не потому что хотел. Потому что она была права. Ученики прошли мимо, их голоса растворились дальше по коридору, но Гарри еще долго не двигался. Джинни отпустила его рукав не сразу. — Если это правда, — сказала она очень тихо, когда они наконец выбрались из-за гобелена, — нам нельзя ни с кем говорить. — Я знаю, — ответил Гарри, хотя голос прозвучал глухо. — Ни с учениками, ни с преподавателями, ни с… — она запнулась, и Гарри понял, чьи имена она не решается произнести. — Я знаю, — повторил он, на этот раз жестче, но злость была направлена не на неё. Они пошли дальше по коридору осторожно, держась ближе к стене. Каждый звук теперь казался опасным. Каждый шаг мог привести их к человеку, которого Гарри знал только взрослым, мертвым, живым, измененным будущим — или вообще не должен был увидеть в этом возрасте. За очередным поворотом раздался смех. Гарри остановился так резко, что Джинни едва не врезалась в него. Этот смех он узнал не ушами. Где-то глубже. Он был моложе, резче, легче, чем тот, который Гарри помнил, без усталости, без взрослой горечи, которую даже радость не всегда могла скрыть. Но всё равно это был он. Сириус. Джинни, увидев лицо Гарри, не стала ничего спрашивать. Она только схватила его за запястье и потянула в узкую нишу между стеной и статуей какой-то мрачной колдуньи с книгой. Через несколько секунд из-за поворота вышли четверо мальчишек. Первым шел высокий темноволосый парень в гриффиндорском шарфе, с растрепанными волосами и такой уверенностью в походке, будто весь замок был построен исключительно для того, чтобы он однажды по нему прошел. Рядом с ним смеялся Сириус Блэк — не тот взрослый Сириус, которого Гарри знал: шумный, резкий, слишком уверенный в собственной правоте, с привычкой превращать любую серьезную ситуацию в повод для насмешки. Этот был шестнадцатилетним — легче, беззаботнее, ярче, словно жизнь еще ни разу не успела заставить его платить за собственную дерзость. Чуть позади шел Римус Люпин, худой, бледный, с книгой под мышкой и выражением человека, который одновременно осуждает происходящее и заранее знает, что всё равно пойдет вместе с ними. Рядом семенил Питер Петтигрю, смеясь чуть позже остальных. Гарри перестал дышать. Джинни сжала его запястье крепче. — Гарри? — прошептала она почти беззвучно, не отрывая взгляда от его лица. Он не ответил. Не смог. Потому что мальчик в очках, тот самый темноволосый гриффиндорец, вдруг повернул голову, смеясь над чем-то, что сказал Сириус, и свет факела на мгновение лег на его лицо. У Гарри не осталось ни одного оправдания, за которое можно было бы удержаться. Перед ним стоял Джеймс Поттер. Шестнадцатилетний. Живой. И совершенно не знающий, что в нескольких шагах от него, спрятавшись в тени чужого прошлого, стоит его будущий сын.