Часть 29. Граница вмешательства

Гарри не помнил, чтобы когда-нибудь тишина давила так сильно. Мимо них, всего в нескольких шагах, шли четверо мальчишек, и каждый их шаг по каменному полу казался слишком громким, слишком настоящим, слишком невозможным для того, что Гарри всё еще пытался назвать иллюзией. Джеймс Поттер смеялся над чем-то, что сказал Сириус, и привычным движением поправлял очки, даже не подозревая, что этот жест сейчас ломает кому-то дыхание. Рядом с ним шел Сириус — шестнадцатилетний, резкий, сияющий собственной дерзостью так естественно, будто мир еще ни разу не доказывал ему, что за беспечность иногда приходится платить. Римус держался чуть позади, с книгой под мышкой и усталым выражением человека, который уже заранее знает, чем закончится очередная глупость друзей, но всё равно почему-то идет рядом. А возле них, почти прячась в их шуме, семенил Питер Петтигрю. И вот от него Гарри стало по-настоящему холодно. Не от Джеймса, не от Сириуса, не от невозможности увидеть отца живым и настолько юным, а от Питера — маленького, суетливого, смешного, еще не пойманного, еще не осужденного, еще не запертого в тюрьме в их времени. Он шел рядом с ними, смеялся чуть позже остальных, смотрел на Джеймса снизу вверх с такой преданностью, что Гарри на секунду почти физически захотел выйти из тени, схватить отца за плечи и сказать ему не верить. Джинни почувствовала это раньше, чем Гарри успел сделать шаг. — Нет, — прошептала она, сжав его запястье так крепко, что ногти впились через ткань рукава, и в этом шепоте не было ни приказа, ни страха за себя; только резкая, трезвая попытка удержать его от ошибки, которую нельзя будет исправить. — Гарри, даже не думай. Он не ответил. Собственно, он не был уверен, что смог бы. Мародеры прошли мимо, не заметив двух чужих учеников, втиснувшихся в тень между статуей и стеной. Сириус что-то сказал, Джеймс рассмеялся снова, Римус сухо заметил, что если их сегодня еще раз поймает Макгонагалл, он притворится незнакомым, а Питер тут же пискляво добавил что-то про то, что им всем стоило бы быть осторожнее. Их голоса удалялись по коридору, становились тише, но Гарри всё равно стоял неподвижно, будто звук этих голосов прибил его к месту сильнее любого заклинания. Джинни не отпускала его до тех пор, пока за поворотом не стих последний шаг. — Ты бы вышел, — сказала она наконец, всё еще тихо, но уже без прежнего шепота; она смотрела не туда, куда ушли мальчишки, а прямо на Гарри, потому что сейчас опаснее прошлого был именно он. — Нет, — ответил Гарри слишком быстро, резко повернув к ней голову, и сам услышал, насколько плохо это прозвучало. Джинни чуть прищурилась. — Вышел бы, — повторила она, не повышая голоса, и именно это спокойствие разозлило его сильнее, чем если бы она накричала. — Может, не сразу. Может, сначала сказал бы себе, что просто хочешь убедиться. Может, даже сам бы не понял, когда сделал первый шаг. Но вышел бы. Гарри резко выдернул руку, хотя она уже почти не держала его. — Ты не знаешь, что я сделал бы, — сказал он глухо, стараясь вложить в голос злость, но вышла скорее усталость. — Знаю достаточно, — ответила Джинни, и в её глазах мелькнуло что-то мягкое, почти болезненное, но она тут же спрятала это за ровным тоном. — Ты только что увидел своего отца, Сириуса, Римуса и человека, который однажды их предаст. Не делай вид, что ты сейчас умеешь думать спокойно. Гарри отвернулся. Это было слишком точно. Слишком честно. И слишком невыносимо. — Нам нужно уйти отсюда, — сказала Джинни после короткой паузы, уже не споря, а принимая решение за них обоих, потому что Гарри всё еще смотрел в пустой коридор так, будто за поворотом осталось всё, что он никогда не должен был увидеть. — Сейчас, пока они не вернулись или пока кто-нибудь еще не решил пройти мимо. Он хотел возразить просто из упрямства, но в этот раз проглотил слова. Джинни была права, и хуже всего было то, что Гарри это понимал. Они двинулись обратно почти бесшумно, держась ближе к стенам и прячась в нишах каждый раз, когда издалека доносились голоса. Хогвартс вокруг был одновременно их замком и не их замком: знакомые повороты вдруг открывались в непривычные коридоры, на месте привычных портретов висели другие лица, а воздух казался моложе, если вообще можно было так сказать о камне, факелах и пыли. Несколько раз Гарри ловил себя на дикой мысли, что где-то в этом замке сейчас есть Лили Эванс, шестнадцатилетняя, живая, раздраженная, возможно, идущая на урок или спорящая с подругами, и от этой мысли становилось трудно держать лицо. Джинни, к счастью или к несчастью, видела и это. — Даже не спрашивай, — сказал Гарри раньше, чем она успела открыть рот, и сам удивился тому, насколько хрипло прозвучал его голос. — Я не собиралась, — ответила она негромко, но взгляд у неё был слишком внимательный, чтобы ему поверить. — По крайней мере, не сейчас. Они нашли пустой класс на втором этаже. Судя по пыли на партах и запаху высохших чернил, им пользовались редко, и это было почти подарком. Джинни первой закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, всё еще прислушиваясь к коридору, а Гарри прошел к окну, но остановился, так и не решившись выглянуть. Ему казалось, что если он увидит двор, поле или кого-то еще, кто должен был быть только частью рассказов взрослых, то остатки самообладания окончательно треснут. — Нам нужны правила, — сказала Джинни, оттолкнувшись от двери и медленно подходя ближе; голос у неё стал деловым, но Гарри слышал, что она тоже держится на упрямстве, а не на спокойствии. — И первое правило: ты не идешь за ними. Гарри коротко усмехнулся. — Отлично, — сказал он, поворачиваясь к ней и цепляясь за привычную язвительность, потому что она хотя бы не давала думать о лице Джеймса. — Мы попали в прошлое, и первым делом ты решила стать Макгонагалл. — Если Макгонагалл удержала бы тебя от разговора с собственным отцом до того, как мы поймем, что происходит, то да, сегодня я Макгонагалл, — ответила Джинни без малейшего колебания, скрестив руки на груди так, что спорить с ней стало почти бессмысленно. — Очень страшно, профессор Уизли, — пробормотал Гарри, опускаясь на край ближайшей парты и проводя рукой по волосам. — Второе правило, — продолжила она, проигнорировав его тон, хотя уголок губ у неё всё же дрогнул. — Мы ни с кем не разговариваем, если только это не вопрос жизни и смерти. — Это может оказаться сложно, если нас кто-нибудь спросит, почему мы выглядим так, будто только что выпали из древнего серебряного ада, — заметил Гарри, оглядев свою помятую мантию и пыльные рукава. — Тогда третье правило: нам нужно сменить одежду и не светиться с современными вещами, — сказала Джинни, быстро окинув его взглядом и задержавшись на значке, который в этом времени мог вызвать слишком много вопросов. — И, желательно, не называть фамилии. Гарри поднял бровь. — Тебе не нравится идея представиться Поттером и Уизли в школе, где сейчас учится мой отец? — спросил он с сухой усмешкой, хотя голос всё равно дрогнул на последнем слове. — Мне не нравится идея проверить, как сильно можно испортить будущее одним идиотским знакомством в коридоре, — ответила она резко, но почти сразу смягчила голос, будто поняла, что ударила по больному месту. — Гарри, я понимаю, что это… не просто. Он посмотрел на неё. — Нет, — сказал он после паузы, и на этот раз даже не попытался пошутить. — Не понимаешь. Джинни не обиделась. Только кивнула — медленно, честно, без попытки сделать вид, что она может почувствовать всё то же самое. — Не понимаю, — согласилась она тихо, опустив руки. — Но я вижу, что тебя сейчас тянет туда так же сильно, как меня тянуло к той трещине. И если тогда ты меня удержал, то сейчас моя очередь. Гарри отвел взгляд первым. Сказать было нечего. Некоторое время они молчали. За дверью кто-то прошел, но шаги не остановились, и напряжение в комнате немного ослабло. Гарри достал из кармана помятый пергамент с Мэгиэлом. Края были потемневшими, кое-где по ним шли тонкие серебряные прожилки, которых раньше не было. Он провел пальцем по одной из них, и она слабо блеснула, словно отвечая на прикосновение. Джинни заметила. — Он изменился? — спросила она, подходя ближе, но не трогая пергамент, будто после объяснения Мэгиэла решила, что к вещам Гарри лучше относиться как к потенциально взрывоопасным. — Да, — ответил он, нахмурившись и поднимая пергамент ближе к свету факела. — Этих линий не было. — Это плохо? — спросила Джинни, склонив голову и внимательно рассматривая серебряные прожилки. Гарри медленно поднял глаза. — Учитывая, что все плохое сегодня светилось серебром, я бы не назвал это хорошим знаком, — сказал он сухо. Джинни выдохнула через нос, почти усмехнувшись, но тут же стала серьезной. — Нам нужно место, где можно спрятаться и подумать, — сказала она, снова переходя к практическому тону, потому что именно это, кажется, помогало ей не сорваться. — Не пустой класс, который кто-нибудь может открыть через пять минут. Гарри замер. Мысль пришла почти сразу, такая очевидная, что он даже удивился, почему не вспомнил раньше. — Есть одно место, — сказал он, поднимаясь и убирая пергамент обратно. Джинни посмотрела на него с подозрением. — Мне уже не нравится, когда ты говоришь таким тоном, — сказала она, чуть прищурившись. — Это не древняя магия, — сказал Гарри, убирая пергамент обратно. — Просто комната. — В Хогвартсе «просто комната» звучит как начало проблемы, — заметила Джинни, но всё равно пошла за ним к двери. До седьмого этажа они добирались долго. Приходилось останавливаться, прятаться за гобеленами, пережидать учеников и несколько раз менять путь, когда впереди слышался смех или шаги. Один раз мимо прошли две девочки из Когтеврана, обсуждавшие контрольную по рунам, и Гарри пришлось зажать Джинни рот рукой только потому, что она уже собиралась возмущенно шепнуть ему, что он слишком сильно прижал её к стене. Как только девочки скрылись, она оттолкнула его локтем под ребра. — Еще раз закроешь мне рот, и я откушу тебе пальцы, — прошептала она с таким спокойным обещанием, что Гарри почти поверил. — Я спасал нас от временной катастрофы, — ответил он так же тихо, потирая бок. — В следующий раз спасай аккуратнее, — сказала Джинни, поправляя волосы и бросая на него раздраженный взгляд. Когда они наконец добрались до нужного коридора, Гарри остановился напротив пустой стены и на несколько секунд закрыл глаза. Он не был уверен, что Выручай-комната существовала в это время так же, как в их настоящем. Впрочем, после всего произошедшего слово «уверен» вообще звучало слишком нагло. Нам нужно место, где нас никто не найдет, подумал он, медленно проходя мимо стены. Нам нужно укрытие, где можно переждать, переодеться и не испортить прошлое в первые же десять минут. Нам нужно место, где Джинни будет в безопасности. На третьем проходе в стене появилась дверь. Джинни молча посмотрела сначала на дверь, потом на Гарри. — Я начинаю понимать, почему ты выживаешь во всех катастрофах, — сказала она с недоверием, медленно качая головой. — У тебя замок сам иногда подыгрывает. Гарри взялся за ручку. — Не иногда, — ответил он, открывая дверь. — Обычно после того, как сначала пытается меня убить. Комната оказалась небольшой, но удивительно уютной: камин без огня, два старых кресла, широкий стол, несколько одеял, кувшин воды, стопка чистых пергаментов и высокий шкаф у стены. Внутри шкафа висели темные школьные мантии без современных нашивок и несколько простых шарфов без факультетских цветов. Джинни медленно вошла внутрь и закрыла за собой дверь. — Хорошо, — сказала она, оглядывая комнату с таким выражением, будто впервые за весь вечер позволила себе поверить, что они хотя бы на несколько минут не умрут. — Замок пока получает один бал. — Один? — Гарри поднял брови, доставая из шкафа мантию и проверяя, нет ли на ней старых гербов. — Он всё еще позволил нам попасть в прошлое, — напомнила Джинни, забирая у него вторую мантию. — Я не разбрасываюсь доверием. Они переоделись по очереди, используя шкаф как перегородку, и Гарри был почти благодарен за это неловкое, обычное действие. Оно помогло не думать о том, что за дверью ходит шестнадцатилетний Джеймс Поттер, смеется юный Сириус, молодой Римус читает книгу, а Питер еще стоит рядом с ними, не зная, что однажды станет причиной чужой катастрофы. Когда Гарри вышел из-за шкафа в простой темной мантии, Джинни уже сидела у стола, разглядывая доску объявлений, которую он, как оказалось, всё еще держал в руках. Она заметила это сразу. — Ты забрал его, — сказала она тихо, без осуждения, но от этого Гарри стало только хуже. Он посмотрел на пергамент, будто впервые вспомнил, что сжал его в кулаке еще у доски. — Нет, — ответил он слишком быстро, потом устало опустился в кресло напротив и разжал пальцы. — Ладно. Да. Джинни не стала читать ему лекцию. Гарри был почти уверен, что заслужил хотя бы одну. Она просто посмотрела на имя Джеймса на пергаменте, потом на него — и её лицо стало мягче, хотя голос остался собранным. — Это не считается вмешательством, — сказала она после паузы, осторожно подбирая слова. — Просто не начинай собирать сувениры из прошлого, иначе нам придется выделить под это отдельное правило. Гарри коротко усмехнулся, но усмешка быстро исчезла. — Он был прямо там, — сказал он глухо, глядя на подпись отца. — Просто шел по коридору и смеялся. — Я знаю, — ответила Джинни, и в этот раз в её голосе не было попытки спорить или исправить его чувство. — Я видела. Гарри провел большим пальцем по краю пергамента. — Самое сложное будет не вернуться, — сказал он спустя несколько секунд, удивившись, что произнес это вслух. Джинни наклонила голову. — А что? — спросила она тихо. Он поднял глаза. — Не подойти, — ответил Гарри, и два слова прозвучали тяжелее, чем любое объяснение. Она долго смотрела на него, потом медленно кивнула. — Тогда начнем с этого, — сказала Джинни тихо, но уверенно, складывая руки на столе так, будто перед ними лежал не старый пергамент, а карта боя. — Завтра мы узнаем точную дату, найдем библиотеку, проверим всё, что можно, про Компас, Мэгиэл и Монтего. И никого не трогаем. — Никого, — повторил Гарри, хотя слово далось тяжело. За дверью Выручай-комнаты было тихо. Прошлое жило своей жизнью где-то совсем рядом: ходило по коридорам, смеялось, спорило, готовилось к урокам и не знало, что в одной из комнат прячутся двое из будущего, которые уже понимали, что любое их неверное движение может стоить слишком дорого. Гарри снова посмотрел на имя отца. Джеймс Поттер. Капитан команды Гриффиндора. Шестнадцатилетний. Живой. И впервые за всё время Гарри по-настоящему испугался не того, что они не смогут вернуться домой. А того, что, оставшись здесь хоть немного дольше, он однажды не выдержит и захочет изменить то, что трогать нельзя.