Часть 32. Не для зрителей

К вечеру Гарри начал ненавидеть слово «похож». Само по себе оно было обычным, почти безобидным. Его можно было спокойно использовать, когда два учебника лежали рядом одинаково криво, когда Сириус и Джеймс в семейных историях делили одну и ту же самодовольную улыбку или когда кто-то в очередной раз говорил, что Гарри унаследовал от отца не только лицо, но и способность находить неприятности там, где нормальные люди находили дверь. Но после разговора с Джинни это слово будто застряло где-то под ребрами. Слишком похож. Не внешне — к этому Гарри привык давно. Фотографии, зеркала, чужие взгляды, случайные реплики взрослых, которые иногда смотрели на него не совсем как на него, а как на живое напоминание о другом человеке. С этим можно было жить. К этому можно было привыкнуть, отшутиться, закатить глаза и сделать вид, что не задело. Сложнее было другое. Слишком похож на Джеймса, который в коридоре прошлого сказал Лили что-то резкое не потому, что хотел быть жестоким, а потому что не умел иначе справиться с тем, что ему было не всё равно. Гарри сидел в Выручай-комнате за столом и уже несколько минут смотрел на одну и ту же страницу книги, не понимая ни слова. Перед ним лежал серебристый осколок, аккуратно завернутый в кусок ткани так, будто от этого древняя магия должна была стать более воспитанной. Осколок, разумеется, никак не реагировал. Не светился, не нагревался, не пытался показать новый ледяной сад и не объяснял, почему решил вспыхнуть именно тогда, когда Гарри сказал вслух то, от чего сам раньше старательно отворачивался. Это раздражало почти так же сильно, как и собственные мысли. Джинни сидела на полу у камина, поджав под себя ноги и разложив вокруг книги, которые они притащили из библиотеки. Она читала быстро, но Гарри уже заметил: страницу она переворачивала слишком редко. Значит, тоже не полностью сосредоточена. Время от времени Джинни поднимала глаза и смотрела на него поверх книги, будто проверяла, не начал ли он снова мысленно спорить с древним предметом, отцом, самим собой и всей концепцией честности. — Ты слишком громко думаешь, — сказала она наконец, не поднимая головы и проводя пальцем по строке. Гарри моргнул и только тогда понял, что уже несколько минут постукивает пальцем по столу рядом с осколком. — Я вообще-то молчу, — ответил он, убирая руку и хмуро глядя на неё. — Именно, — Джинни перевернула страницу и поморщилась, увидев особенно длинный абзац мелким почерком. — Это у тебя самая подозрительная форма шума. Гарри откинулся на спинку стула. Деревянная спинка тихо скрипнула, и этот звук почему-то показался слишком громким в комнате, где они оба делали вид, что заняты только книгами. — Я просто размышляю, — сказал он, стараясь звучать спокойно. — Нет, — Джинни наконец подняла глаза и посмотрела на него с тем выражением, от которого у Гарри всегда возникало желание заранее защищаться. — Ты мучительно страдаешь над тем, что не можешь решить, злиться на отца, защищать отца или срочно стать лучше отца прямо к ужину. Гарри уставился на неё. — Ты когда стала такой неприятно наблюдательной? — спросил он, чуть сузив глаза. — Думаю, где-то между ледяной пропастью, Стражем Эха и тем моментом, когда мы провалились в прошлое из-за твоего очень спокойного обращения с древней магией, — ответила она, снова опуская взгляд в книгу, но уголок её губ едва заметно дрогнул. — Справедливо, — буркнул Гарри и отвел взгляд. Джинни закрыла книгу не сразу. Сначала она дочитала строку, словно заставляла себя не бросаться в разговор слишком резко, потом вложила в страницу тонкий обрывок пергамента вместо закладки и только после этого поднялась с пола. Камин бросал на её лицо теплый свет, но выражение у неё оставалось внимательным и чуть усталым. — Я не сказала, что ты должен злиться на него, — произнесла она уже спокойнее, подходя к столу и останавливаясь напротив. Гарри отвел взгляд к огню. — Я знаю, — сказал он сухо. — И не сказала, что ты такой же, — добавила Джинни, чуть наклонив голову. — Ты сказала, что я иногда очень стараюсь быть похожим, — напомнил он, стараясь, чтобы голос прозвучал сухо, а не задето. Джинни остановилась напротив стола. Она не смягчила взгляд, но и не стала делать его жестче. В этом было что-то почти хуже прямой ссоры: она не пыталась победить в споре, она пыталась заставить его посмотреть туда, куда он не хотел. — Потому что иногда так и есть, — сказала она тихо, но твердо. Гарри резко поднял на неё глаза, но Джинни даже не дрогнула. Она стояла в чужой старой мантии без нашивок, с выбившимися из узла рыжими прядями, и выглядела не сердитой, а упрямо честной. — Я всегда думал, что он был другим, — сказал Гарри после долгой паузы, сам удивившись тому, что вообще произнес это вслух. — Не идеальным, нет. Я знаю, что они с Сириусом в школе творили такие вещи, за которые Макгонагалл, наверное, до сих пор иногда просыпается в холодном поту. Джинни чуть усмехнулась, присаживаясь на край стола рядом с книгами. — Очень вероятно, — сказала она, и в голосе мелькнула осторожная попытка сделать разговор не таким тяжелым. — Но я думал, что с мамой он… — Гарри запнулся, не находя правильного слова. «Лучше» звучало слишком просто, «честнее» — слишком болезненно, а «нормальнее» вообще не подходило к Джеймсу Поттеру ни в каком возрасте. — Что он раньше понял, как не надо. Джинни опустила взгляд на серебристый осколок, лежавший между ними, и некоторое время молчала. Это молчание не было пустым. Она будто выбирала слова так, чтобы не задеть сильнее, чем нужно, но и не соврать ради его удобства. — Гарри, мы увидели один кусок его жизни, — сказала она наконец, медленно подбирая слова. — Очень неприятный кусок, да. Но не весь. — Я знаю, — ответил он слишком быстро. — Нет, — Джинни покачала головой и чуть нахмурилась. — Ты опять говоришь «я знаю» голосом человека, который ничего не знает, но надеется, что от него отстанут. Гарри почти улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Ты сегодня особенно жестокая, — сказал он, глядя на неё исподлобья. — Я сегодня особенно честная, — ответила она без колебания. Он посмотрел на неё дольше, чем собирался. Джинни выдержала этот взгляд, и от этого защищаться стало сложнее. Если бы она язвила, можно было бы язвить в ответ. Если бы обвиняла, можно было бы спорить. Но она просто сидела рядом и говорила то, что он сам уже почти понял, только пока не решался оформить в мысль. — Это не одно и то же, — сказала она чуть мягче. — Видеть чужую ошибку неприятно. Видеть в ней свою — еще хуже. Но это не приговор. Гарри тихо постучал пальцами по столу рядом с осколком, потом заставил себя остановиться. — А если я уже слишком много раз её повторил? — спросил он негромко, не сразу решившись посмотреть на неё. Джинни не ответила сразу. И это было лучше, чем если бы она поспешила сказать что-нибудь утешительное. Гарри не хотел утешений. Вернее, хотел, конечно, но не тех, которые звучали бы как красивая ложь. — Тогда не повторяй дальше, — сказала она наконец, просто и прямо. Он фыркнул, хотя в горле было неприятно сухо. — Очень простой план. — Простые планы тебе обычно полезны, — Джинни чуть склонила голову набок. — Сложные ты превращаешь в катастрофу. — Спасибо за веру в мои способности, — сухо сказал Гарри. — Я как раз верю в твои способности, — ответила она, не отводя взгляда. — В этом и проблема. Он хотел ответить, но осколок вдруг слабо блеснул. Оба замолчали одновременно. Серебряная жилка внутри маленького осколка стала чуть ярче, словно отозвалась на что-то в комнате. Свет был не резким и не опасным. Скорее осторожным, почти выжидающим. Гарри медленно взял осколок через ткань. — Он опять реагирует, — сказал он, выпрямляясь. — На что? — Джинни сразу соскользнула со стола и подошла ближе, но руку протягивать не стала. — Не знаю, — Гарри нахмурился, наблюдая, как серебристый свет вытягивается тонкой линией к одной из книг у камина. — Кажется, не на меня. Джинни проследила за направлением света, потом быстро подошла к своим книгам и подняла тот самый тяжелый том, который читала перед разговором. Переплет был темным, почти черным, с выцветшей надписью на корешке: «Артефакты направления и зеркальные связки». — Я как раз хотела тебе показать, — сказала она, возвращаясь к столу и раскрывая книгу на заложенной странице. — Тут нет названия «Зеркальный компас», но есть кое-что похожее. Гарри пересел ближе, так что оказался почти плечом к плечу с ней. Он старался смотреть только на книгу, но это оказалось не так просто. Джинни пахла дымом от камина, старой пылью и чем-то своим, знакомым, живым. После ледяного лабиринта и чужого прошлого это сбивало сильнее, чем должно было. Она ткнула пальцем в абзац. — Вот, — сказала она, скользя пальцем по строчке. — «Предметы направления не открывают путь сами по себе. Они отвечают на совпадение воли, выбора и признанного намерения». Гарри нахмурился. — Звучит так, будто автор лично ненавидел людей, которые хотят понять, о чем он пишет, — пробормотал он, наклоняясь ближе к странице. — Дальше лучше, — сказала Джинни, хотя по её лицу было понятно, что «лучше» здесь весьма условное. — «Осколок подобного предмета может сохранять след последнего перехода, если переход был совершен через разрыв времени или пространства». Гарри медленно посмотрел на серебристый осколок в своей руке. — Значит, это действительно кусок Компаса? — спросил он тише. — Или кусок магии, которая сработала как Компас, — Джинни пробежала глазами по строчкам ниже. — Тут неясно. Автор пишет так, будто боялся, что если объяснит нормально, его исключат из клуба древних зануд. — Хороший клуб, — пробормотал Гарри. — Уверен, у них были ужасные собрания. Джинни чуть улыбнулась, но быстро снова стала серьезной. — Здесь еще есть про направление, — сказала она, снова наклоняясь к книге. — Не физическое, кажется. Скорее магическое. Или намеренное. — Намеренное? — Гарри поморщился. — Это вообще слово? — Если древним магам можно писать «согласие пути и воли», то мне можно сказать «намеренное», — ответила Джинни, бросив на него короткий взгляд. — Принимается, — сказал Гарри, чуть подняв ладонь. Она снова указала на текст, и теперь Гарри прочитал сам. «Путь, нарушенный разрывом, не возвращается через дверь, ибо дверь принадлежит месту. Возвращается направление, если воля удерживает след, а намерение признает цель». Гарри перечитал фразу дважды. Потом третий раз. Лучше не стало. — Я ненавижу эту книгу, — сказал он с чувством, откидываясь назад. — По-моему, взаимно, — заметила Джинни, осторожно касаясь края страницы. — Но суть понятна. Нам, возможно, не нужно искать конкретный проход обратно. Нужно понять, что значит «вернуть направление». — И что значит «признанное намерение», — добавил Гарри, уже заранее чувствуя, что ответ ему не понравится. Джинни помолчала. — Думаю, то, от чего человек перестает прятаться, — сказала она наконец. Гарри медленно закрыл глаза. — Звучит ужасно. — Согласна, — тихо ответила Джинни. Они оба замолчали. В камине треснуло полено, и на стенах дрогнули тени. На мгновение Гарри показалось, что серебристый свет в осколке стал чуть теплее, хотя, возможно, это было просто отражение огня. — Тогда почему он среагировал на Джеймса и Лили? — спросил он, сам не зная, хочет ли услышать ответ. Джинни посмотрела на него мягче, чем раньше, но не настолько мягко, чтобы он мог отвернуться. — Потому что ты увидел что-то важное, — сказала она. — Чужую ссору? — Гарри криво усмехнулся. — Свою со стороны, — тихо сказала Джинни. Гарри не ответил. Осколок на его ладони блеснул снова, будто древняя магия решила поддержать Джинни просто из вредности. — Замечательно, — пробормотал он. — Теперь у нас есть древний артефакт, который принимает твою сторону. — Наконец-то кто-то разумный в этой комнате, — сказала Джинни. — Он кусок серебра, — напомнил Гарри. — И всё равно иногда соображает быстрее тебя, — ответила она. Гарри хотел возразить, но осколок вдруг стал теплее и едва ощутимо дернулся в его пальцах. Серебряная жилка вытянулась тонкой линией не к книге, а к двери Выручай-комнаты. Джинни сразу заметила перемену. — Он показывает направление? — спросила она, сразу выпрямляясь. — Или заманивает нас в новую неприятность, — Гарри осторожно завернул осколок в ткань, но свет продолжал пробиваться сквозь неё тонкой серебристой полосой. — Разница есть? — Джинни подняла палочку со стола. Он посмотрел на неё. — Хотелось бы верить, — ответил Гарри. Джинни взяла палочку со стола и поправила капюшон мантии. На лице у неё появилось то собранное выражение, которое Гарри уже начинал узнавать: она была не спокойна, нет, но умела становиться точной, когда страх мешал. — Северное крыло? — спросила она, подходя к двери. Гарри повернул осколок в руке. Свет уверенно тянулся к двери. — Похоже на то. — Тогда на этот раз не прячь от меня, если он начнет светиться, шептать или пытаться женить нас на древнем артефакте, — сказала Джинни, натягивая капюшон ниже. Гарри медленно повернул голову к ней. — Последний вариант был лишним. — С нашей удачей — нет, — серьезно сказала Джинни и первой пошла к двери. Они вышли из Выручай-комнаты, когда в коридорах стало темнее. До отбоя оставалось еще время, но большинство учеников уже разошлось по гостиным, и замок постепенно менял дневной шум на вечерний. Где-то далеко хлопали двери, кто-то ругался из-за чернил, портреты ворчали на слишком громкие шаги, а факелы на стенах горели неровно, вытягивая тени вдоль камня. Гарри и Джинни шли осторожно, держась ближе к стене. Осколок в кармане Гарри теплел, когда они приближались к Северному крылу, и на этот раз Гарри не стал ждать, пока Джинни заметит сама. — Он снова реагирует, — сказал он тихо, не замедляя шага. Джинни коротко посмотрела на него. — Видишь? — сказала она, чуть приподняв бровь. — Было не так сложно. — Мне сейчас похвалить себя за честность? — спросил Гарри шепотом. — Нет, я это переживу, — ответила Джинни. Он тихо хмыкнул, и этот почти обычный звук в пустом коридоре почему-то немного снял напряжение. Но ненадолго. Потому что впереди снова послышались голоса. Гарри и Джинни остановились одновременно. На этот раз голоса были тише, чем днем, и в них уже не было той шумной бравады, с которой Мародеры обсуждали след древней магии. Гарри осторожно выглянул из-за угла. У окна стояли Джеймс, Сириус и Римус. Питера с ними не было. Коридор освещался только двумя факелами, и лица троих казались взрослее, чем утром, хотя Гарри понимал, что это всего лишь тени. Джеймс не выглядел таким самоуверенным. И это почему-то было еще тяжелее видеть. Он стоял, прислонившись плечом к стене, и вертел в пальцах палочку, но не пытался ничего зачаровать. Сириус сидел на низких каменных перилах напротив, болтая ногой, но смотрел на друга с редкой для себя серьезностью. Римус устроился на подоконнике рядом, держа закрытую книгу на коленях, и выглядел так, будто долго выбирал момент для разговора, а теперь понял, что откладывать бесполезно. — Ты был идиотом, — сказал Сириус, глядя на Джеймса без обычной широкой улыбки. Джеймс резко поднял голову. — Спасибо, Бродяга, — ответил он, хмуро сжимая палочку в пальцах. — Без тебя я бы не понял. — Я всегда готов помочь, — ответил Сириус, но улыбнулся только краем губ. Римус тихо вздохнул. — Сириус, — сказал он предупреждающе. — Что? — Сириус развел руками. — Я мягко начал. — Это было мягко? — Джеймс криво усмехнулся, но усмешка вышла неубедительной. — Для меня — да, — ответил Сириус. Римус посмотрел на Джеймса поверх закрытой книги. — Он прав, — сказал он спокойно. Джеймс замер. — Ты тоже? — спросил он, переводя взгляд на Римуса. — Я бы сформулировал вежливее, — сказал Римус. — Но да. Сириус снова развел руками, будто считал вопрос окончательно решенным. — Видишь? Даже Лунатик согласен, — сказал он. — А он однажды попытался вежливо объяснить Пивзу, что кидаться чернильницами — непродуктивно. Гарри, спрятавшийся за углом, не сразу понял, что сжал край мантии. Джинни стояла рядом и молчала. Она не смотрела на Мародеров так пристально, как он, но Гарри чувствовал её внимание — не давящее, не любопытное, а настороженно бережное. Джеймс отвернулся к окну. — Я не хотел её задеть, — сказал он тише, чем говорил обычно. — Тогда зачем сказал? — спросил Римус. Ответа не последовало сразу. Джеймс провел рукой по волосам, взъерошив их еще сильнее, и Гарри вдруг болезненно ясно увидел знакомое движение. Сколько раз он сам делал так же, когда не знал, куда деть раздражение или стыд? — Не знаю, — сказал Джеймс наконец. Сириус фыркнул. — Сохатый, это самый жалкий ответ из всех возможных. — Зато честный, — тихо сказал Римус. Джеймс бросил на обоих раздраженный взгляд, но в этом раздражении не было прежней уверенности. Он выглядел не человеком, который считает себя правым, а человеком, который очень не хочет вслух признавать обратное. — Она смотрит на меня так, будто заранее знает, что я скажу что-нибудь глупое, — сказал Джеймс, снова отворачиваясь к окну. — Часто она права, — заметил Сириус. Джеймс повернулся к нему. — Помощь, — сказал он, указывая на Сириуса палочкой. — Ты должен был помогать. — Я и помогаю, — Сириус пожал плечами. — Указываю на закономерность. Римус опустил книгу на колени, и голос его стал спокойнее, но серьезнее. — Джеймс, если хочешь, чтобы Лили услышала тебя, начни говорить не для зрителей. В коридоре стало тихо. Гарри почувствовал, как эта фраза попадает куда-то глубже, чем должна была. Не для зрителей. Джеймс нахмурился, явно не желая сразу понимать. — Что это значит? — спросил он. — Это значит, — сказал Римус, глядя на него прямо, — что каждый раз, когда она рядом, ты начинаешь играть роль. Для нас, для неё, для всех вокруг. Ты не разговариваешь с ней. Ты выступаешь. Сириус на этот раз не улыбнулся сразу. Он посмотрел на Джеймса чуть мягче, но всё же добавил: — И выступление, честно говоря, среднее. Джеймс повернул к нему голову. — Ты сегодня невероятно полезен. — Я знаю, — ответил Сириус. Римус продолжил, не давая им уйти в привычную перепалку: — Ты пытаешься выглядеть так, будто тебе всё равно, что она думает. Но тебе не всё равно. И чем сильнее ты это прячешь, тем хуже звучит всё, что ты говоришь. Джеймс молчал слишком долго для себя. Гарри тоже молчал. Потому что каждое слово Римуса будто отделялось от Джеймса и находило другую цель — гораздо ближе, за углом, где стоял сам Гарри и слишком хорошо понимал, о чем речь. Он говорил для зрителей. Для Блейза, когда хотел доказать, что Джинни его не задевает. Для Рона, когда не хотел показать, что ему больно от ссор. Для команды, когда прятал личное за капитанским тоном. Для самого себя, когда называл Джинни просто охотницей, будто если произнести достаточно холодно, чувство исчезнет. Джинни рядом не сказала ни слова. И это было почти хуже. Она не шепнула «слышишь?», не толкнула его локтем, не стала добивать. Просто позволяла ему услышать это самому. — И что мне делать? — спросил Джеймс тише, чем говорил до этого. Сириус поднял брови. — Не быть идиотом? — Блестящий совет, — сухо ответил Джеймс. — Я горжусь им, — сказал Сириус. Римус едва заметно улыбнулся, но ответил серьезно: — Скажи ей правду, — произнес он. — Не всю жизнь. Не красивую речь. Просто одну нормальную правду. И не жди, что она сразу поверит. Джеймс посмотрел в окно. За стеклом темнел внутренний двор, и отражение его лица казалось чуть размытым. — А если она не поверит вообще? — спросил он. Римус пожал плечом. — Тогда хотя бы ты перестанешь давать ей новые причины не верить. Сириус спрыгнул с перил и шумно выдохнул, будто разговор о чувствах продлился уже опасно долго. — Ладно, это начинает угрожать моей репутации, — сказал он, встряхивая волосами. — Я ухожу, пока не начал давать советы про цветы. — Ты не знаешь ничего о цветах, — сказал Римус. — Зато я знаю о драматичных жестах, — ответил Сириус. — Вот в этом и проблема, — пробормотал Джеймс. Сириус хлопнул его по плечу. — Начинаешь понимать. Я почти тронут. Они двинулись по коридору. Гарри резко отступил, увлекая Джинни за собой в нишу за статуей какой-то суровой ведьмы с каменной книгой в руках. На этот раз он не схватил её резко, только коснулся локтя, и Джинни без спора шагнула следом. Мародеры прошли мимо так близко, что Гарри мог различить маленькую подпалину на рукаве Джеймса. Сириус как раз говорил, что если Джеймс решит извиняться, делать это нужно без хора, фейерверков и живых оленей. Римус отвечал, что сам факт необходимости это уточнять многое говорит о ситуации. Джеймс сказал им обоим заткнуться, но без прежней злости. Когда их шаги стихли, Джинни первой выдохнула. — Ну, — сказала она тихо, осторожно выглядывая из ниши, — по крайней мере, у него есть друзья, которые иногда говорят правду. Гарри прислонился затылком к холодной стене. Камень неприятно остудил кожу, и это помогло удержаться в настоящем, насколько настоящим вообще мог быть чужой прошлый вечер. — Римус сказал почти то же самое, что ты, — произнес он глухо. — Значит, у Римуса хороший вкус к неприятным истинам, — ответила Джинни. Гарри посмотрел на неё. — Не для зрителей, — повторил он почти беззвучно. Джинни не стала притворяться, что не поняла. — Да, — сказала она тихо. Он закрыл глаза на секунду. Слишком много всего складывалось в неприятно ясный узор: Джеймс перед Лили, сам Гарри перед Джинни, все его шутки, холодные фразы, резкие ответы, сказанные не потому, что были правдой, а потому что позволяли выглядеть сильнее. Не для зрителей. А он почти всё время выступал. Перед Блейзом. Перед Дином. Перед Роном. Перед собой. — Ты сейчас опять громко думаешь, — сказала Джинни, наблюдая за ним. Гарри открыл глаза. — Я пытаюсь делать это тише, — сказал он. — Получается плохо, — ответила она. — Как неожиданно, — пробормотал он. Она чуть улыбнулась, но улыбка быстро исчезла, сменившись выражением, которое Гарри не сразу смог прочитать. Джинни будто хотела сказать что-то важное, но не была уверена, имеет ли право требовать этого сейчас. — Гарри, — произнесла она наконец. Он посмотрел на неё. — Что? — спросил он, стараясь не звучать слишком настороженно. Джинни помолчала, и тишина стала почти такой же плотной, как в лабиринте перед выбором прохода. Только здесь не было ледяных стен, голосов Блейза и старых фраз. Здесь были они двое, чужой Хогвартс и правда, которую никто не заставлял произносить. — Я не жду от тебя красивой речи, — сказала она. Гарри замер. — Я не собирался… — начал он слишком быстро. — Конечно не собирался, — перебила она, но без раздражения. — Ты вообще просто стоишь у стены, выглядишь мрачно и мысленно споришь с отцом, Римусом, собой и, возможно, с гобеленом. — С гобеленом нет, — сказал Гарри. — Пока нет, — ответила Джинни. Гарри невольно фыркнул. Джинни сделала шаг ближе. Не слишком близко, но достаточно, чтобы разговор больше нельзя было считать случайным продолжением чужой сцены. — Я не жду красивой речи, — повторила она тише. — И не жду, что ты внезапно перестанешь быть невыносимым. — Очень обнадеживает, — сказал он, но голос звучал тише обычного. — Но если ты однажды решишь сказать мне что-то честное, — продолжила Джинни, не дав ему спрятаться за привычную насмешку, — скажи это не потому, что рядом Блейз, не потому, что тебя припёр лабиринт, не потому, что древний осколок светится как ненормальный. Гарри молчал. Сердце почему-то стучало слишком громко. — А потому что ты сам так решил, — закончила она. Он смотрел на неё и впервые за весь день не знал, куда деть руки, взгляд, дыхание и собственную честность. Это было странное чувство: не совсем страх, не совсем желание отступить, скорее понимание, что Джинни сейчас не просит у него признания. Она просит не превращать его в спектакль, если он когда-нибудь до него дойдет. И от этого становилось еще труднее. — Это звучит сложно, — сказал он наконец. Джинни усмехнулась, но в глазах у неё не было насмешки. — Для тебя — да. — Жестоко, — тихо сказал Гарри. — Зато честно, — ответила она. Гарри отвел взгляд, но не потому, что хотел уйти от разговора. Скорее потому, что если бы продолжил смотреть, мог сказать что-нибудь слишком настоящее раньше, чем был готов. А он не был готов. Еще нет. Но впервые это «еще» не звучало как отказ. Осколок в его кармане вдруг нагрелся. Гарри быстро достал его. Серебряная жилка внутри светилась ярче прежнего, вытягиваясь не к коридору, где прошли Мародеры, а дальше — к старой двери в конце Северного крыла. Дверь была узкой, почти незаметной, наполовину скрытой за потемневшей деревянной панелью. Джинни сразу стала серьезной. — Туда? — спросила она, уже поднимая палочку. — Похоже, — ответил Гарри, глядя на осколок. — И ты, конечно, собираешься открыть подозрительную дверь, которую нам показывает древний осколок после разговора о честности? — спросила она, медленно переводя взгляд с двери на него. Гарри посмотрел на дверь. — Если сформулировать так, звучит глупо. — Потому что это глупо, — сказала Джинни. — Но нам нужно домой, — ответил он, уже тише. Джинни вздохнула. — Вот это, к сожалению, хороший аргумент. Они подошли к двери осторожно. Гарри проверил ручку простым диагностическим заклинанием. Ничего не взорвалось, не зашипело и не попыталось откусить ему пальцы, что после последних дней казалось почти неприлично подозрительным. — Уже не нравится, — заметила Джинни, поднимая палочку выше. — Мне тоже, — ответил Гарри. — Значит, идем? — спросила она. — Разумеется, — сказал он. Он медленно нажал на ручку. Дверь открылась без скрипа. За ней оказалась маленькая комната, больше похожая на забытое хранилище для старых учебных предметов. Внутри пахло пылью, металлом и сухими травами. На полках стояли астролябии, разбитые песочные часы, треснувшие стеклянные сферы и коробки с выцветшими подписями. В дальнем углу лежало круглое зеркало в потемневшей серебряной раме. Осколок в руке Гарри вспыхнул. Зеркало ответило слабым серебряным светом. Джинни медленно подняла палочку выше. — Поттер, — сказала она тихо, не сводя глаз с зеркала. — Вижу, — так же тихо ответил Гарри. Зеркало не было похоже на тот Зеркальный компас, который висел над лабиринтом в их времени. Оно было меньше, проще, без вращающихся рун и сложной оправы. Но по краю серебряной рамы тянулся знакомый узор: тонкие линии, похожие на переплетенные нити, расходились от одной точки и снова сходились в другой. Гарри сделал шаг ближе и поднял осколок. Свет усилился. На поверхности зеркала появилась рябь, как на воде после брошенного камня. Потом из серебряной глубины проступили слова, будто кто-то писал их изнутри холодным светом. Не ищи дверь. Верни направление. Джинни прочитала почти беззвучно, но Гарри всё равно услышал, как изменился её голос: — «Не ищи дверь. Верни направление», — прошептала она, медленно опуская палочку чуть ниже. Он почувствовал, как холод проходит по спине. — Теперь книга кажется почти понятной, — сказал Гарри хрипловато. — Не радуйся раньше времени, — сказала Джинни, не отрывая взгляда от зеркала. — Обычно после понятной фразы древняя магия добавляет что-нибудь ужасное. Слова на зеркале дрогнули и исчезли. Вместо них проявилась новая строка. Один держит путь. Другой признает, куда он ведет. Гарри и Джинни молчали слишком долго. Осколок в его руке стал горячее. — Это уже начинает звучать лично, — сказал Гарри хрипловато. — Оно с самого начала звучало лично, — ответила Джинни, но её голос тоже стал тише обычного. Зеркало снова дрогнуло. По серебряной поверхности прошла рябь, и на мгновение Гарри увидел не комнату, не полки и даже не отражение Джинни рядом. Он увидел ледяной сад. Постамент. Серебряную нить между своей рукой и рукой Джинни. И разрыв, который не исчез полностью. Он всё еще был где-то там. Ждал. Гарри резко вдохнул. Джинни схватила его за запястье, но не оттянула. Просто удержала, чтобы он не пошатнулся и не провалился в видение глубже, чем нужно. — Что ты увидел? — спросила она, вглядываясь в его лицо. Гарри посмотрел на неё. На этот раз не сказал «ничего». — Сад, — ответил он. — Разрыв. И нить между нами. Джинни сжала его запястье чуть сильнее. В этом движении не было ни смущения, ни попытки отстраниться. Только напряжение и понимание, что слова на зеркале теперь стали опасно конкретными. Зеркало вспыхнуло ярче. И в этот момент за их спинами раздался голос: — Интересное заклинание, — произнес кто-то спокойно, но настороженно. Гарри и Джинни обернулись одновременно. В дверях стоял Римус Люпин. Молодой. Настороженный. С книгой под мышкой и палочкой в руке. Он смотрел сначала на зеркало, потом на осколок, потом на Гарри. Его взгляд задержался на лице Гарри чуть дольше, чем был должен, и в этом взгляде не было ни паники, ни мальчишеского любопытства. Только осторожная, слишком умная внимательность. — Вы не из Слизерина, — сказал Римус медленно, не опуская палочку. — И не из Гриффиндора. Гарри не ответил. Джинни подняла палочку чуть выше, но тоже молчала. Римус не отступил. Он всматривался в Гарри так, будто пытался сложить невозможное с невозможным и получить хоть какой-то разумный ответ. — Но ты, — сказал он тихо, переводя взгляд с волос Гарри на его очки, на лицо, на палочку в руке, — очень похож на одного моего знакомого. Осколок в ладони Гарри вспыхнул серебром. И зеркало за его спиной ответило тем же.