Часть 38. Там, где оборвалось

После Астрономической башни они вернулись в Выручай-комнату почти молча. Не потому, что говорить было не о чем. Как раз наоборот: слов стало слишком много, и каждое будто стояло слишком близко к тому, что ни Гарри, ни Джинни пока не собирались произносить вслух. Между ними всё еще тянулась тонкая серебряная нить — невидимая теперь, но упрямая, оставшаяся где-то под кожей после того, как осколок вспыхнул на башне и звезда исхода обозначила путь домой. Гарри первым вошел в комнату, проверил взглядом дверь, камин, стол, зеркало в дальнем углу и только потом вытащил из кармана пергамент с переписанными строками. Движения у него были собранные, даже слишком: он аккуратно положил записи на стол, рядом поставил осколок, завернутый в ткань, потом достал палочку и стал раскладывать всё так ровно, будто порядок на столе мог заменить порядок в голове. Джинни наблюдала за ним несколько секунд, прислонившись плечом к стене. В свете камина его лицо казалось спокойным, но она уже научилась различать это спокойствие. Гарри не отдыхал. Он прятался в деле. — Ты сейчас специально делаешь вид, что мы на уроке? — спросила Джинни, чуть склонив голову и не отрывая от него внимательного взгляда. Гарри не поднял глаз, но его рука на мгновение задержалась над осколком. — Я пытаюсь понять, как нам вернуться домой, — ответил он, слишком аккуратно расправляя край пергамента. — Нет, — сказала Джинни, оттолкнувшись от стены и подходя ближе мягко, но достаточно уверенно, чтобы он всё-таки посмотрел на неё. — Ты пытаешься говорить так, будто на башне ничего не произошло. Гарри замер. Совсем ненадолго, но ей хватило. Он поднял взгляд, встретился с ней глазами и тут же будто пожалел об этом. Не отвел глаза резко, не спрятался за раздражением, но в его лице появилось то самое выражение, которое у него бывало перед особенно опасной фразой: половина упрямства, половина желания сделать вид, что он вообще не понимает, о чем речь. — На башне мы нашли звезду исхода, — сказал Гарри наконец, чуть приподняв брови так, будто это был самый очевидный ответ на свете. — Гарри, — произнесла Джинни тише, не двигаясь с места. — Что? — спросил он, чуть развел руками, и голос стал суше. — Это действительно произошло. Джинни прищурилась. — Удобный ответ, — сказала она, глядя прямо на него. — Я стараюсь выбирать практичные, — ответил Гарри, опуская взгляд к пергаментам. — Ты выбираешь безопасные, — поправила Джинни, заметила, как он чуть сжал челюсть, и смягчила тон, но не отступила. — Поттер, я не собираюсь устраивать тебе допрос. Просто не делай вид, что древняя магия случайно решила светиться ярче, когда мы оба коснулись карты. Гарри посмотрел на неё дольше, чем собирался. В этот раз между ними не было башенного ветра, звезд и серебряной линии, но воздух всё равно стал плотнее. Джинни видела, как в его глазах мелькнуло что-то честное, почти незащищенное, и на секунду ей самой стало не по себе от того, что она слишком точно понимает это выражение. Он тоже помнил. Он тоже почувствовал. Он тоже не знал, куда деть это без того, чтобы всё не стало слишком настоящим. — Значит, древняя магия драматичная, — сказал Гарри наконец, чуть хриплее обычного, но всё-таки сумел вернуть себе усмешку. — Мы уже это установили. Джинни выдохнула через нос и отвернулась первой — не потому что проиграла, а потому что иначе разговор мог зайти туда, откуда им обоим пришлось бы возвращаться гораздо сложнее, чем из прошлого. — Прекрасно, — сказала она, садясь за стол напротив него и подвигая к себе чистый лист. — Тогда давай вернемся к твоей драматичной магии, пока она не начала писать стихи. Гарри заметно расслабился, хотя сделал вид, что просто поправляет пергамент. — После пера моего отца я не доверяю пишущим предметам, — сказал он, с короткой усмешкой опускаясь на стул. — Мудро, — ответила Джинни, взяв чистый лист и придвинув его к себе. — Что нам нужно? — Осколок пути есть, звезда исхода есть, — сказал Гарри, проводя пальцем по переписанным строкам и стараясь говорить ровно, но теперь уже не так отчаянно деловито. — Остается место разрыва. Физически ледяного сада здесь нет, значит, его нужно вызвать через то, что его помнит. Джинни медленно перевела взгляд на зеркало. Оно стояло в дальнем углу комнаты, темное и неподвижное, но после всего, что уже случилось, эта неподвижность не успокаивала. Наоборот, казалось, зеркало просто ждет, когда к нему снова подойдут достаточно близко. — Зеркало, — сказала Джинни, не сводя взгляда с темной поверхности. — Зеркало, — подтвердил Гарри, взял осколок в руку и сразу посмотрел на неё, будто заранее ждал возражения. — Я не собираюсь открывать путь. Только показать место. — Ты так говоришь, будто древняя магия всегда уважает разницу между «показать» и «открыть», — сказала Джинни, поднимаясь вместе с ним и, проходя мимо стула, на всякий случай прихватывая свою палочку. — Не всегда, — признал Гарри, осторожно разворачивая ткань с осколка. — Поэтому ты стоишь рядом и ругаешь меня, если я начинаю выглядеть слишком самоуверенно. Она посмотрела на него с откровенным сомнением. — То есть постоянно? — уточнила Джинни, скрестив руки на груди. — Я сказал «слишком», — Гарри чуть улыбнулся и повернулся к зеркалу. — У меня есть допустимый уровень. — Кто его допустил? — спросила она, подходя ближе. — Я, — ответил он, даже не моргнув. — Так и знала, — пробормотала Джинни, но встала рядом. Гарри развернул пергамент перед зеркалом, положил осколок на ткань и коснулся палочкой серебряной жилки внутри. Свет появился не сразу. Сначала зеркало только потемнело сильнее, будто глубина внутри него стала шире, потом по раме прошла тонкая дрожь, и на поверхности медленно проступил неясный серебристый туман. — Мэгиэл, — произнес Гарри негромко, и на этот раз Джинни услышала в его голосе осторожность, которой раньше почти не было. — Покажи место, где путь оборвался. Не открывай. Только покажи. Зеркало дрогнуло. На темной поверхности возникла белая линия, потом еще одна, затем серебряное пятно расползлось шире, и на мгновение Джинни увидела ледяные деревья. Постамент. Тонкие трещины света. Место, где воздух когда-то разорвался между ними. Она невольно задержала дыхание. Гарри тоже. Изображение сразу пошло рябью, словно зеркало не выдержало их реакции. Ледяной сад начал распадаться, деревья вытянулись в длинные серебристые полосы, постамент потерял форму, а свет у его основания стал слишком ярким и тревожным. — Не держится, — сказал Гарри, нахмурившись и чуть подавшись вперед, будто мог одной только силой взгляда заставить картинку вернуться. — Не дави, — быстро сказала Джинни, положив ладонь ему на предплечье. Он остановился. Не потому что не мог продолжить. Потому что услышал её. Это было заметно по тому, как он медленно выдохнул, опустил палочку на долю дюйма и заставил себя не тянуть магию сильнее. — Нужно зафиксировать, — сказал Гарри уже тише, всё еще глядя на расплывающийся сад. — Хотя бы контур. — Тогда не держи всё один, — ответила Джинни, убирая руку с его предплечья и быстро потянувшись к чистому пергаменту. — Ты же сам сказал: я стою рядом и ругаю тебя. — Ты слишком хорошо входишь в роль, — пробормотал Гарри, но в голосе мелькнуло облегчение. — У меня талант, — сказала она, кладя лист перед зеркалом. Серебристый туман тут же стек на бумагу тонкими линиями, будто кто-то невидимый пытался нарисовать сад, но никак не мог решить, с чего начать. Потом в центре листа появились слова. Первый упрямый держит край. Вторая упрямая держит форму. Джинни замерла. Гарри тоже посмотрел на пергамент. Несколько секунд они молчали. — Первый упрямый? — произнес Гарри с таким оскорбленным достоинством, будто древняя магия только что нарушила все правила приличия. Джинни медленно повернулась к нему, и на лице у неё появилась та самая улыбка, которую он уже научился опасаться. — Мне нравится этот пергамент, — сказала она, аккуратно поднимая лист двумя пальцами. — Он явно неисправен, — заявил Гарри, забирая пергамент и хмуро глядя на серебряные строки. — Нет, Поттер, — сказала Джинни, снова забирая лист обратно и рассматривая надпись с видом глубокого уважения. — Он просто хорошо разбирается в людях. — Почему я первый? — возмутился Гарри, нахмурившись на строки так, будто пытался заставить их исправиться. — Ты тоже упрямая. — Конечно, — ответила Джинни, невинно пожав плечами. — Но ты начал. — Это спорное утверждение, — сказал он, указав на неё палочкой. — Это исторический факт, — парировала она, даже не моргнув. Гарри открыл рот, чтобы возразить, но зеркало вдруг снова дрогнуло, и он вынужден был отложить обиду на древний пергамент до более подходящего времени. — Ладно, — сказал он, бросив на Джинни быстрый взгляд и снова поворачиваясь к зеркалу. — Первый упрямый держит край. Видимо, я должен удержать границу изображения, чтобы оно не расползалось. — А вторая упрямая, — сказала Джинни, подчеркнуто спокойно забирая у него пергамент, — держит форму, потому что кто-то должен следить, чтобы ты не решил удержать вообще всё силой. — Очень удобное распределение обязанностей, — заметил Гарри, поднимая палочку. — Мне нравится, — ответила Джинни, положив ладонь на пергамент. — Я заметил, — сказал он, и в голосе всё еще слышалась обида на слово «первый». Они снова встали перед зеркалом. Гарри поднял палочку и сосредоточился на краях серебристой картины, не давая им распадаться, а Джинни положила ладонь на пергамент и стала медленно вести по нему пальцами, повторяя очертания ледяных деревьев, постамента и трещины света. Чем спокойнее она двигалась, тем четче становилось изображение. Гарри смотрел на зеркало, но Джинни чувствовала, что он следит и за ней тоже. Не явно. Не так, чтобы можно было поймать его на этом и тут же съязвить. Но он реагировал на её дыхание, на паузы, на каждое движение её руки, будто их магия действительно стала одной задачей на двоих. Постамент наконец проявился на пергаменте тонким серебряным контуром. В центре, там, где в лабиринте раскрылся разрыв, появилась маленькая темная точка. Гарри медленно опустил палочку. — Вот оно, — сказал он негромко, почти не шевелясь. — Место разрыва. Джинни смотрела на точку, и ей почему-то казалось, что она меньше, чем должна быть. В памяти тот разрыв был огромным, ослепительным, почти бездонным. На пергаменте он выглядел как крошечная отметка, которую можно было закрыть подушечкой пальца. — Странно, — сказала она, почти не подумав. — Что? — спросил Гарри, повернув голову к ней. — Тогда казалось, что оно больше, — ответила Джинни, коснулась края пергамента и сразу убрала руку, потому что серебряная линия была холодной. — Будто весь сад разваливался. Гарри посмотрел на отметку, потом на неё. — Возможно, нам так казалось, потому что мы были внутри, — сказал он тише обычного. Она подняла глаза. И снова случилось это странное, неудобное молчание. В его взгляде было понимание — не общее, не вежливое, а слишком точное. Он тоже помнил, как это было: свет, трещина, страх, рука, до которой нужно успеть дотянуться. Джинни увидела это в нем так ясно, что на мгновение все привычные слова показались бесполезными. Гарри стоял совсем рядом, и ей вдруг стало понятно, что он не просто помнит разрыв. Он помнит её в этом разрыве. Его взгляд дрогнул, спустился к её руке на пергаменте, потом снова вернулся к лицу. Джинни не отступила. Ей стоило бы. Наверное. Но она не отступила. — Мы выберемся, — сказал Гарри тихо, глядя ей прямо в глаза. Это прозвучало не как обещание героя, не как самоуверенность капитана и не как попытка успокоить её. Он сказал это так, будто сейчас говорил не о магии, а о них двоих, стоящих слишком близко перед темным зеркалом в комнате, которая знала больше, чем должна была. Джинни почувствовала, как что-то неприятно теплое сжалось в груди. — Знаю, — ответила она так же тихо, не отводя взгляда. И опять они задержались в этом взгляде слишком надолго. На этот раз первым опомнился Гарри. Он резко моргнул, будто поймал себя на мысли, которую не собирался додумывать, и почти сразу повернулся к столу. — Значит, — сказал он деловым тоном, слишком деловым, чтобы это не было очевидной попыткой спастись, — у нас есть звезда исхода и место разрыва. Джинни тоже отвернулась к пергаменту и с облегчением ухватилась за его тон, хотя улыбка сама собой мелькнула у неё на губах. — И два упрямых участника, — добавила она, аккуратно снимая лист с серебряным контуром. Гарри бросил на неё мрачный взгляд. — Мы не называем это официальным термином, — сказал он строго. — Поздно, — ответила Джинни, пряча улыбку. — Древняя магия уже всё записала. Он посмотрел на пергамент, где слова по-прежнему серебрились внизу листа, и тихо выдохнул. — Ненавижу древнюю магию, — пробормотал Гарри. — Нет, — сказала Джинни, аккуратно складывая карту места разрыва и пряча её между чистыми листами. — Ты просто ненавидишь, когда она права. Гарри хотел ответить, но дверь Выручай-комнаты вдруг тихо стукнула, словно кто-то прошел мимо снаружи и задел каменную стену плечом. Оба мгновенно замерли. Гарри одним движением погасил свет у осколка и накрыл пергаменты тканью. Джинни уже держала палочку, стоя чуть сбоку от него, не позади и не перед ним, а рядом — так, чтобы в случае чего они оба могли действовать. Шаги в коридоре не повторились. Несколько секунд они слушали тишину. Потом зеркало за их спинами слабо дрогнуло, и на его поверхности проступила всего одна строка: Третья ночь покажет дверь. Слова исчезли почти сразу. Гарри и Джинни переглянулись. В этот раз никто из них не улыбнулся. Теперь у них была не только звезда, не только место и не только срок. У них была дверь, которая должна была появиться через три ночи, если они сумеют удержать путь и не дать прошлому заметить их раньше времени. — Ну что, — сказала Джинни после долгой паузы, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — по крайней мере, древняя магия перестала называть нас упрямыми. Гарри посмотрел на темное зеркало, потом на неё, и уголок его губ всё же дрогнул. — Не радуйся, — сказал он тихо. — Она просто решила, что это уже доказано. Джинни тихо фыркнула, хотя напряжение в плечах не исчезло. За стенами Выручай-комнаты прошлый Хогвартс продолжал жить своей жизнью, не зная, что где-то внутри него двое людей из будущего только что нашли место, где их путь оборвался. И теперь этот путь начал собираться обратно.