Часть 44. Отсрочка

К утру Хогвартс уже успел придумать тринадцать версий того, что случилось в лабиринте. По самой безобидной из них Страж Эха просто вышел из-под контроля и запер Гарри с Джинни в закрытой части испытания. По самой драматичной — лабиринт пытался сожрать их живьем, но профессор Люпин удержал древнюю магию голыми руками. По версии, которую Рон услышал от второкурсников у лестницы, Гарри каким-то образом вызвал ледяного дракона, победил его, а потом отказался объяснять детали, потому что “это была семейная тайна Поттеров”. Гарри, услышав это, даже не нашел сил возмутиться. — Ледяной дракон? — переспросил он, остановившись на полпути к гриффиндорскому столу и медленно повернув голову к Рону. Рон, шедший рядом, развел руками так, будто лично не отвечал за качество слухов, но считал своим долгом их передать. — Я не сказал, что поверил, — сказал Рон, пожав плечами и уже косясь в сторону завтрака. — Я сказал, что люди говорят. — Люди идиоты, — сказал Гарри устало, проводя ладонью по лицу. — Иногда, — согласился Рон, понизив голос, когда мимо прошла группа пуффендуйцев. — Но согласись, ледяной дракон звучит лучше, чем “древняя магия решила испортить всем вечер”. Гермиона, которая шла по другую сторону от Гарри и с самого выхода из башни Гриффиндора смотрела на него так, будто мысленно сверяла его походку с симптомами магического истощения, резко повернула голову. — Ничего в этом не звучит лучше, Рон, — сказала она, сжав книги у груди. — Я просто говорю, что как слух это крепче держится, — ответил Рон, подняв ладони в защитном жесте. — Как слух, — сухо сказала Гермиона, посмотрев на него так, будто он лично оскорбил науку, — это абсурд. — Большинство хороших слухов абсурдны, — пробормотал Рон и тут же сделал вид, что очень заинтересован потолком. Гарри почти улыбнулся, но улыбка не успела появиться полностью. Большой зал был слишком шумным. На них смотрели почти все, хотя большинство тут же делало вид, что вовсе не смотрит, а просто случайно повернуло голову в их сторону. Шепот проходил по столам волной, зацеплялся за кубки, тарелки, свечи под потолком, возвращался обратно и становился еще громче. Гарри почувствовал это привычное раздражение почти с облегчением. Школьные слухи. Любопытные взгляды. Невозможность пройти по залу без того, чтобы кто-нибудь не уставился на него слишком долго. Всё это было знакомо. Неприятно, но знакомо. После прошлого, после серебряного зеркала и молодого Римуса даже чужое любопытство казалось частью настоящего, в которое он действительно вернулся. Потом он увидел Джинни. Она уже сидела за гриффиндорским столом, рядом с парой шестикурсниц, но явно не слушала их разговор. Перед ней стояла чашка чая, к которой она почти не притронулась. Волосы были собраны небрежно, царапина на щеке исчезла после мази мадам Помфри, но Гарри всё равно знал, где она была. И это почему-то зацепило сильнее, чем должно было. Джинни подняла взгляд ровно в тот момент, когда он вошел. Они посмотрели друг на друга через весь шум Большого зала, и на несколько секунд вокруг будто стало тише. Не исчезло, конечно. Хогвартс не умел замолкать только потому, что двое учеников пережили почти пять дней в прошлом и теперь пытались делать вид, что для всех остальных прошло всего несколько минут. Но для Гарри шум отдалился. Джинни чуть приподняла бровь, словно спрашивала: “Живой?” Гарри едва заметно кивнул. Она посмотрела на него внимательнее, заметила усталость, которую он не успел спрятать, и уголок её губ дрогнул. Не в улыбке даже, а в том маленьком выражении, которое теперь почему-то говорило больше любого вопроса. Рон проследил за его взглядом и нахмурился. — Она тоже почти ничего не ела, — сообщил он, будто это было личным оскорблением со стороны завтрака. — Мама, если узнает, начнет присылать еду совами. — Твоя мама в любом случае начнет присылать еду совами, — сказала Гермиона, поправляя ремешок сумки. — После того, что случилось, это практически неизбежно. Гарри сел напротив Джинни, и несколько секунд они оба занимались тем, что очень старательно не смотрели друг на друга слишком долго. Рон сел рядом с Гарри и тут же потянулся за тостами. Гермиона опустилась напротив них, рядом с Джинни, но, прежде чем взять приборы, снова внимательно оглядела обоих. — Вы вообще спали? — спросила Гермиона, прищурившись так, будто уже знала ответ и просто давала им шанс признаться добровольно. Джинни взяла чашку, но не сразу поднесла её к губам. — Немного, — ответила она, глядя в чай. Гарри пожал плечом. — Достаточно, — сказал он, пододвигая к себе тарелку. Гермиона посмотрела на него так, что стало ясно: это слово она приняла не как ответ, а как доказательство вины. — “Достаточно” — это сколько? — уточнила она, медленно наклоняя голову. — Больше, чем ноль, — сказал Гарри, не поднимая глаз. Рон кивнул, уже намазывая масло на тост. — Хороший результат, — заметил он с набитым ртом. — Рон, — сказала Гермиона, повернувшись к нему с убийственным спокойствием. — Что? — Рон моргнул. — После древней магии и ледяного дракона любой сон — хороший результат. — Дракона не было, — устало сказал Гарри, бросив на него взгляд. — Это мы знаем, — Рон указал на него тостом. — А вот второкурсники пока не уверены. Джинни наконец сделала глоток чая, но Гарри заметил, что пальцы у неё всё ещё чуть напряжены. Не дрожат, нет. Джинни бы скорее откусила себе руку, чем позволила бы кому-нибудь заметить настоящую слабость. Но напряжение осталось. Пять дней прошлого не исчезали только потому, что мадам Помфри сказала им пить укрепляющее зелье. Гарри, не особо думая, подвинул к ней тарелку с булочками. Джинни посмотрела на тарелку. Потом на него. В её взгляде появилось такое выражение, будто она собиралась немедленно сказать что-нибудь колкое, просто чтобы восстановить равновесие во вселенной. Гарри уже почти приготовился к этому, даже чуть наклонил голову, ожидая удара. — Ты теперь решил быть внимательным? — спросила Джинни наконец, чуть прищурившись и всё же взяв одну булочку. — Не привыкай, — ответил Гарри, даже не поднимая глаз к своей тарелке. Она усмехнулась, и усмешка получилась совсем небольшой, но настоящей. — Поздно, — сказала Джинни, отламывая кусочек булочки. — Кажется, ты уже начал. Гарри замер на полсекунды, потому что это слишком явно отозвалось их вчерашним разговором. Джинни тоже поняла, что сказала, и сразу сделала вид, что её гораздо сильнее интересует булочка. Гермиона, конечно, заметила всё. Гарри почти физически почувствовал, как её взгляд метнулся от него к Джинни, потом обратно, и в этом взгляде снова заработали мысли — слишком быстрые и слишком точные, чтобы от них можно было легко спрятаться. К счастью, в этот момент за преподавательским столом поднялась Макгонагалл. Шум в Большом зале стих не сразу. Сначала замолчали младшие курсы, потом старшие, потом кто-то у слизеринского стола всё ещё шептал, пока профессор Снейп не повернул голову так медленно и выразительно, что шепот оборвался сам собой. Макгонагалл стояла прямо, положив ладони на край стола, и выглядела так, будто всю ночь составляла речь, в которой пыталась не назвать лабиринт катастрофической ошибкой. — В связи с происшествием во время вчерашнего испытания, — произнесла Макгонагалл четко, и от её тона слово “происшествие” сразу стало звучать гораздо серьезнее, — администрация школы приняла решение временно приостановить все мероприятия, связанные с магическими испытаниями и подготовкой Большого зала к зимнему балу. По залу тут же прошел шум. Кто-то разочарованно ахнул. Кто-то, наоборот, обрадовался так громко, будто получил отсрочку казни, а не школьного танца. У девочек с Рейвенкло на лицах появилась паника людей, которым придется пересматривать прически, платья и временные договоренности с подругами. Рон перестал жевать и уставился на Макгонагалл так, будто она только что объявила, что экзамены отменены, но вместо них будет что-то хуже. Макгонагалл дождалась тишины. Она умела ждать так, что зал начинал стыдиться собственного шума. — Зимний бал переносится на три дня, — продолжила Макгонагалл, чуть подняв подбородок. — За это время защитные чары Большого зала, лабиринта и прилегающих коридоров будут полностью проверены. Дополнительные сведения будут объявлены старостами факультетов. Прошу воздержаться от распространения слухов, домыслов и особенно героических версий событий, которые не имеют отношения к действительности. Гарри услышал, как за спиной кто-то тихо прошептал: — Значит, дракона точно не было. Джинни закрыла глаза на секунду, будто собиралась собрать всю свою волю и не оборачиваться. Драко, сидевший за слизеринским столом, повернулся как раз настолько, чтобы поймать взгляд Гарри. На его лице было выражение человека, который прекрасно понимал: если Макгонагалл специально упомянула героические версии, значит, настоящая версия ещё хуже. Он чуть приподнял кубок в сторону Гарри, будто в молчаливом тосте за очередной провал попытки вести нормальную школьную жизнь. Гарри показал ему взглядом, что тот может подавиться своим тостом. Драко улыбнулся краем губ и спокойно отвернулся. Рон тем временем нахмурился. — Три дня, — сказал он, явно пытаясь решить, хорошая это новость или плохая. — Значит, у меня есть три дня, чтобы… ну… — Чтобы научиться танцевать? — подсказала Джинни, бросив на него невинный взгляд. — Я умею танцевать, — возмутился Рон, выпрямившись. Гермиона медленно повернула к нему голову. — Рон, — сказала она одним словом и очень выразительно. — Что “Рон”? — спросил он, уже заранее защищаясь. — Ты на прошлом занятии наступил мне на ногу четыре раза, — напомнила Гермиона, аккуратно ставя кубок на стол. — Это была маленькая тренировочная площадка, — буркнул Рон. — Это был Большой зал, — сухо ответила она. Джинни тихо фыркнула, и Гарри почти улыбнулся, но улыбка снова не задержалась. Слова Макгонагалл о трех днях неожиданно зацепили его сильнее, чем он ожидал. Бал должен был быть завтра. Завтра они должны были вернуться к тому, с чего всё началось: пары, танцы, взгляды, попытки сделать вид, что школьная традиция не превратилась в древнюю магическую ловушку. Теперь у них было три дня. Три дня отсрочки. Три дня, чтобы не говорить лишнего. Три дня, чтобы понять, что делать с тем, что между ним и Джинни больше не было прежней легкой злости, за которой можно было спрятать всё остальное. После завтрака Гарри попытался уйти как можно незаметнее. Это, как обычно, не получилось. Гермиона догнала его у бокового выхода из Большого зала. Она не позвала громко, не схватила за рукав, не стала устраивать сцену на глазах у Рона, который всё ещё спорил с Джинни о том, является ли перенос бала хорошей новостью. Она просто пошла рядом, дождалась, пока они свернут в коридор с портретами бывших директоров, и только тогда заговорила. — Ты не обязан рассказывать мне всё, — сказала Гермиона тихо, глядя вперед, а не на него. Гарри остановился. Вот именно из-за этого тона стало хуже. Если бы Гермиона начала возмущаться, он мог бы защищаться. Если бы она стала требовать, он мог бы отшутиться или отрезать что-нибудь резкое. Но она говорила спокойно, почти бережно, и в этом спокойствии было столько тревоги, что Гарри почувствовал себя последним мерзавцем. — Гермиона… — начал он, проводя рукой по волосам. — Не делай вид, что я не вижу, когда ты врешь, — сказала она, наконец повернувшись к нему. Он отвернулся к окну. За стеклом шел редкий снег. Двор Хогвартса был покрыт тонким белым слоем, башни казались холоднее обычного, и на мгновение Гарри почти увидел вместо них другую башню — ночную, с картой звезд и серебряной линией между его рукой и рукой Джинни. Он моргнул, возвращая себе настоящий коридор. — Я не вру, — сказал Гарри наконец, глядя в окно. Гермиона подошла ближе, но не слишком. Она остановилась на таком расстоянии, чтобы он не чувствовал себя загнанным в угол, и Гарри, несмотря на всё, был ей за это благодарен. — Ты говоришь не всё, — сказала Гермиона, сжимая книги у груди. — Это не одно и то же, — ответил он. — Иногда почти одно, — сказала она мягче. Гарри вздохнул и провел рукой по волосам. Он устал. Не физически даже, хотя тело всё ещё отзывалось тяжестью после лабиринта. Он устал выбирать слова так, будто каждое из них могло обрушить стену, которую они с Джинни и Римусом держали вместе. — Страж действительно напал, — сказал Гарри после паузы, поворачиваясь к ней. — Он действительно зацепил нас древней магией. Нас действительно выбросило туда, где время… шло иначе. Гермиона резко подняла глаза. — Иначе? — переспросила она, и в голосе сразу прорезалась тревога. Гарри кивнул. — Для вас прошло несколько минут, — сказал он тише. — Для нас дольше. — Насколько дольше? — спросила она почти сразу. Он замолчал. Гермиона поняла ответ раньше, чем он произнес. — Гарри, — сказала она, и теперь в её голосе было уже не раздражение, а страх. — Почти пять дней, — сказал он тихо. Она побледнела. Не резко, не театрально, а как человек, который только что понял, что страх был не достаточно большим. Несколько секунд Гермиона просто смотрела на него, и Гарри видел, как быстро её разум пытается заполнить пробелы: магическое истощение, их взгляды с Джинни, вопрос Римуса, объятие, старое спокойствие Люпина, несостыковки в официальной версии. — Пять дней, — повторила Гермиона почти беззвучно. — Почти, — поправил Гарри, хотя сам не понял зачем. — Где? — спросила она, делая шаг ближе. Гарри почувствовал, как внутри всё стало жестче. Он не хотел ей лгать. Гермионе — меньше всего. Но правда не помещалась в этот коридор, в школьное утро, в обычные каменные стены, где портреты делали вид, что не слушают. Правда была слишком большой, слишком чужой и слишком общей. — В закрытой части магии лабиринта, — сказал он осторожно. Гермиона смотрела на него долго. — Это звучит как ответ, составленный так, чтобы ничего не сказать, — сказала она. — Это всё, что я могу сказать сейчас, — ответил Гарри, не отводя взгляда. Она отвернулась к окну и сжала книги, которые держала у груди, так крепко, что костяшки пальцев побелели. Гарри знал это движение. Гермиона делала так, когда пыталась не говорить первое, что приходит в голову, потому что первое обычно было слишком резким. — Почему? — спросила Гермиона наконец, повернувшись обратно. — Почему ты не можешь сказать мне? Я не Рон. Я не побегу рассказывать всем подряд. Я могу помочь. — Я знаю, — сказал Гарри сразу. — Тогда почему? — спросила она, и в голосе наконец прорвалась боль. Гарри медленно выдохнул. — Потому что это не только моя тайна, — сказал он. Гермиона повернулась обратно. В её взгляде на мгновение мелькнуло понимание, и Гарри увидел, как она невольно посмотрела за его плечо — туда, откуда, судя по шагам, кто-то подходил по коридору. Джинни остановилась в нескольких футах от них. Она, кажется, слышала последнюю фразу. Может быть, не весь разговор, но достаточно. В руке у неё была мантия, перекинутая через локоть, а на лице — то спокойное выражение, за которым обычно пряталось всё самое важное. — Я помешала? — спросила Джинни, остановившись чуть поодаль. Гермиона посмотрела на неё внимательно, без враждебности, но с болью человека, которого оставили за дверью. — Ты тоже не скажешь? — спросила она. Джинни подошла ближе. Она не стала смотреть на Гарри, будто спрашивая, что можно говорить. И Гарри был ей за это странно благодарен. Джинни не ждала его решения. Не пряталась за ним. Эта правда принадлежала ей так же, как ему, и она сама выбирала, где провести черту. — Пока нет, — сказала Джинни спокойно. Гермиона сжала губы. — Значит, вы договорились, — сказала она. — Да, — ответила Джинни честно, не отводя взгляда. — Но не для того, чтобы обмануть тебя. — А для чего? — спросила Гермиона, глядя уже на них обоих. Джинни помолчала. Гарри заметил, как её пальцы медленно сжали край мантии, но голос, когда она заговорила, остался ровным. — Чтобы не сломать то, что мы сами ещё до конца не понимаем, — сказала она. Эта фраза прозвучала тише, чем обычные слова Джинни, но именно поэтому Гермиона перестала выглядеть так, будто собирается спорить до победного конца. В её лице всё ещё оставалась обида, но рядом с ней появилось беспокойное, почти научное понимание: некоторые виды магии действительно нельзя тянуть на свет слишком резко. — Это связано с профессором Люпиным, — сказала Гермиона. Гарри не ответил сразу. Джинни тоже. И тишина ответила за них слишком много. Гермиона закрыла глаза на секунду, потом открыла и посмотрела на Гарри уже иначе. Не мягче, но глубже. Так, будто в списке вопросов появилась новая строка, которую она пока не собиралась произносить вслух. — Он знал заранее? — спросила она. Гарри почувствовал, как напряжение возвращается к плечам. — Гермиона, — сказал он тихо. — Это не “нет”, — ответила она. — Я знаю, — сказал Гарри. Она тихо выдохнула и отвернулась, чтобы посмотреть на заснеженный двор. За окном несколько учеников шли к теплицам, смеясь и кидаясь снегом, и эта обычность выглядела почти неприлично рядом с тем, как они стояли в коридоре и выбирали, сколько правды можно оставить живой. — Я не люблю, когда ты скрываешь от меня важное, — сказала Гермиона наконец, не оборачиваясь. — Я тоже, — ответил Гарри. Она резко посмотрела на него. Он выдержал её взгляд, хотя это оказалось труднее, чем он ожидал. — Я не хочу скрывать от тебя, — сказал Гарри честнее, подбирая слова медленно. — Просто раньше, если я решал рассказать что-то или не рассказать, это была моя ошибка. Моя тайна. Моя глупость. Сейчас не так. Гермиона перевела взгляд на Джинни. Джинни спокойно встретила его. — И ты с этим согласна? — спросила Гермиона. — Да, — ответила Джинни. — Даже если это опасно? — уточнила Гермиона, нахмурившись. — Особенно если это опасно, — сказала Джинни. — Я не хочу, чтобы кто-то рассказывал мою часть вместо меня. Гарри опустил взгляд на пол, потому что от этих слов внутри стало странно тепло и больно одновременно. Он не сразу понял почему, а потом понял: Джинни только что сказала вслух то, что он пытался сделать с того самого момента, как они вернулись. Не забрать её голос. Не решить за неё. Не превратить общую тайну в очередную историю о том, как Гарри Поттер один несет всё на себе. Гермиона молчала довольно долго. Потом, наконец, кивнула. — Хорошо, — сказала она. Гарри удивленно поднял глаза. — Хорошо? — переспросил он. — Я не сказала, что мне это нравится, — уточнила Гермиона, и в её голос вернулась знакомая строгость. — Мне это совершенно не нравится. Я считаю, что вы оба выглядите ужасно, ведете себя подозрительно, отвечаете так, будто прошли ускоренный курс у профессора Дамблдора, и явно недооцениваете, насколько плохо скрываете последствия магического воздействия. Джинни чуть наклонила голову. — Но? — спросила она. — Но если правда принадлежит вам обоим, — Гермиона посмотрела сначала на неё, потом на Гарри, — я не буду пытаться вырвать её у одного из вас за спиной другого. Гарри почувствовал облегчение такое сильное, что оно почти стало слабостью. — Спасибо, — сказал он тихо. Гермиона подняла палец. — Это не значит, что я не буду наблюдать, — предупредила она. Джинни усмехнулась. — Мы и не сомневались, — сказала она. — И это не значит, что я не начну задавать вопросы, если решу, что вы подвергаете себя опасности, — добавила Гермиона, глядя особенно строго на Гарри. — Гермиона, — устало сказал он. — Нет, это условие, — перебила она. — Я могу уважать границы тайны, но не собираюсь молча смотреть, как ты снова превращаешь “я справлюсь” в план действий. Джинни негромко хмыкнула. Гарри повернулся к ней. — Что? — спросил он. — Ничего, — сказала она слишком невинно. — Просто формулировка знакомая. — Я действительно справился, — сказал Гарри, чуть нахмурившись. — Один раз, — ответила Джинни. — Вообще-то несколько, — возразил он. — Вот об этом я и говорю, — сказала Гермиона, указывая на него так, будто он сам только что подтвердил её обвинение. Гарри хотел возразить, но Джинни уже улыбалась, и возражение почему-то потеряло смысл. Он посмотрел на неё, потом на Гермиону, потом снова на окно и впервые за утро почувствовал, что этот разговор не разрушил ничего важного. Он только сделал границы заметнее. Гермиона ушла первой. Не обиженно, не резко. Просто сказала, что ей нужно в библиотеку проверить несколько упоминаний о Страже Эха в старых школьных записях, и Гарри не стал спрашивать, когда именно она успела решить, что такая проверка необходима. Разумеется, успела. Это была Гермиона. Когда она скрылась за поворотом, Гарри и Джинни остались в коридоре вдвоем. Не полностью одни, конечно. В Хогвартсе редко можно было быть полностью одному. Где-то рядом двигались лестницы, портреты тихо переговаривались, из дальнего класса доносился голос профессора, а за окном ученики продолжали смеяться, кидаясь снегом. Но вокруг них снова появился тот самый небольшой круг тишины, который возникал теперь слишком легко. Джинни прислонилась плечом к стене и посмотрела на Гарри с усталой насмешкой. — Ты правда начал говорить как Дамблдор, — сказала она, чуть сощурившись. — Неправда, — ответил Гарри сразу, слишком быстро. — “Это не только моя тайна”, — передразнила Джинни, понизив голос и слегка разведя руками. — “Я не могу сказать сейчас”. Очень загадочно. Почти хочется выдать тебе лимонную дольку и длинную мантию. Гарри фыркнул, хотя пытался сохранить серьезное лицо. — Я пережил пять дней в прошлом, — сказал он, глядя на неё с притворным возмущением. — Могу я хотя бы не получить оскорбление в стиле Дамблдора? — Нет, — ответила Джинни, не задумываясь. — Жестоко, — сказал он. — Зато честно, — парировала она. Он посмотрел на неё чуть внимательнее, и смешок постепенно исчез сам собой. Джинни всё ещё выглядела усталой. Не сломанной, не слабой, не нуждающейся в том, чтобы её немедленно спасли, а именно уставшей так, как устают люди, которым пришлось слишком долго быть сильными без возможности остановиться. — Ты нормально держишься? — спросил Гарри, тихо и без привычной насмешки. Она не ответила сразу. По привычке, наверное, хотела сказать что-нибудь резкое. Гарри видел, как это почти появилось на её лице, как губы чуть дрогнули, как взгляд стал насмешливее. Потом она будто передумала. — Не знаю, — сказала Джинни наконец. Гарри кивнул. — Хороший ответ, — сказал он. — Ты его уже использовал, — заметила она. — Значит, проверенный, — ответил он, чуть пожав плечом. Джинни усмехнулась, но усмешка была тихой. Она посмотрела в сторону Большого зала, откуда доносился шум завтрака, и несколько секунд молчала. — Бал перенесли, — сказала она, не глядя на него. — На три дня, — ответил Гарри. — Значит, у нас есть три дня, — сказала Джинни, медленно поворачивая голову. Гарри посмотрел на неё внимательнее. — До бала? — спросил он. Джинни скользнула по нему взглядом, задержалась на лице чуть дольше обычного и пожала плечом, будто пыталась сделать слова легче, чем они были. — До того момента, когда нам снова придется делать вид, что всё нормально, — сказала она. Гарри опустил глаза, потом снова посмотрел на неё. На этот раз в его лице мелькнула та самая дерзкая уверенность, которая вчера перед Стражем заставила её одновременно испугаться, возмутиться и почти улыбнуться. Он выглядел уставшим, бледным, всё ещё не до конца вернувшимся из серебряного света, но эта самоуверенность в нем никуда не делась. Только стала тише. Опаснее. Настоящей. — У нас плохо получается делать вид, — сказал Гарри. Джинни усмехнулась. — Особенно у тебя, — ответила она. — У меня? — Гарри приподнял бровь. — Поттер, ты обнял профессора Люпина посреди Больничного крыла так, будто вернулся с войны, — сказала Джинни и почти сразу пожалела, что выбрала именно эти слова. Гарри на секунду замолчал. Улыбка исчезла не резко, а медленно, словно её смыло чем-то более тяжелым. Джинни сразу пожалела, что сказала именно так, но он не отвел взгляд и не спрятался за раздражением. — Почти, — сказал Гарри тихо. Теперь уже Джинни не стала шутить. Она просто кивнула, и в этом кивке было больше понимания, чем в длинном утешении. Гарри посмотрел на неё, будто хотел что-то добавить, но в конце коридора раздались знакомые шаги — слишком неторопливые, чтобы быть случайными. Драко Малфой появился из-за угла с таким видом, будто шел именно туда, куда собирался, и совершенно не собирался делать вид, что это совпадение. В одной руке он держал свернутый пергамент, другой поправлял манжету, но взгляд у него был слишком цепким для человека, который просто проходил мимо. — Как трогательно, — сказал Драко, останавливаясь в нескольких шагах от них. — Поттер и Уизли молчат в коридоре так выразительно, что даже портреты притворяются занятыми. Гарри закатил глаза. — Малфой, у тебя талант появляться в самый раздражающий момент, — сказал он. — Я тренируюсь, — ответил Драко, невозмутимо поправляя манжету. Джинни скрестила руки на груди. — Что тебе нужно? — спросила она, глядя на него без особого дружелюбия. Драко посмотрел на неё, потом на Гарри, и его лицо стало чуть серьезнее, хотя голос остался ленивым. — Пока ничего, — сказал он. — Я просто хотел убедиться, что Грейнджер уже получила свою порцию тщательно отмеренной полуправды. Гарри напрягся. — Следи за словами, — сказал он резко. Драко поднял бровь. — А вот это интересно, — протянул он. — Что именно? — спросил Гарри, прищурившись. — Ты защищаешь не ложь, — сказал Драко, чуть склонив голову. — Ты защищаешь границу. Значит, там действительно что-то общее. Джинни посмотрела на Гарри боковым взглядом, и он понял, что она тоже услышала слишком точное попадание. Драко был не Гермионой. Он не давил тревогой, не просил довериться и не обижался. Он просто смотрел, сопоставлял, делал выводы и был совершенно невыносим именно потому, что часто попадал слишком близко. — Тебе заняться нечем? — спросил Гарри, стараясь вернуть голосу обычную сухость. — После переноса бала? — Драко слабо усмехнулся. — Наоборот, у меня появилось три свободных дня, чтобы наблюдать, как ты пытаешься притвориться нормальным человеком после очевидно ненормального происшествия. — Можешь потратить их на что-нибудь полезное, — сказал Гарри. — Я и собираюсь, — ответил Драко. Он сделал шаг ближе, но не настолько, чтобы это выглядело угрозой. Его взгляд на секунду задержался на Джинни, потом вернулся к Гарри. — Когда закончишь врать Грейнджер во имя всеобщего спокойствия, зайди ко мне, — сказал Драко тише. — У меня есть вопросы, которые она слишком порядочная, чтобы задать. Гарри чуть прищурился. — Вот поэтому я к тебе и не зайду, — сказал он. Драко улыбнулся. — Зайдешь, — ответил он уверенно. — Самоуверенно, — заметила Джинни, не удержавшись. — Учусь у лучших, — сказал Драко, глядя прямо на Гарри. Джинни тихо фыркнула, но сразу сделала вид, что это был кашель. Гарри бросил на неё короткий взгляд, и на секунду между ними снова мелькнуло то странное, почти опасное веселье, которое появлялось теперь даже посреди усталости. Драко заметил и это. Конечно заметил. Но вместо новой колкости только чуть склонил голову, словно запомнил ещё одну деталь, которую собирался использовать позже. — Три дня, Поттер, — сказал Драко, отходя назад. — Постарайся не попасть в еще одну древнюю катастрофу до бала. Это испортит расписание всем остальным. — Я постараюсь, — сказал Гарри сухо. Джинни тут же повернулась к нему. — Постараешься? — переспросила она, опасно спокойно. Гарри посмотрел на неё, потом на удаляющегося Драко, потом снова на неё. — Что? — сказал он, чуть развел руками. — Это честная формулировка. — Ужасная формулировка, — сказала Джинни, качнув головой. — Зато реалистичная, — ответил Гарри. Она покачала головой, но улыбнулась. На этот раз открыто. Бал перенесли на три дня, правда получила отсрочку, а обычная жизнь, кажется, решила вернуться не сразу, а осторожно, проверяя, выдержат ли они её после всего, что случилось. Гарри понимал, что разговор с Гермионой был только началом. Драко уже заметил слишком много. Римус ждал отдельной встречи. Джеймс и Лили всё ещё наверняка не собирались отпускать его из поля зрения, а Джинни стояла рядом так, будто тоже не собиралась исчезать из этой истории только потому, что лабиринт закончился. И, глядя на неё, Гарри вдруг понял, что отсрочка — не всегда спасение. Иногда это просто три дополнительных дня, чтобы сильнее осознать то, от чего уже невозможно отвернуться.