Часть 45. Не те пары

После переноса бала Хогвартс внезапно решил, что древняя магия, нападение Стража и почти сорванное школьное испытание были важны ровно до того момента, пока всем не пришлось заново обсуждать наряды, партнеров и время встречи у входа в Большой зал. Гарри обнаружил это уже на следующий день, когда попытался пройти по коридору после защиты от темных искусств и едва не столкнулся с тремя четверокурсницами, которые спорили о том, можно ли за три дня успеть переделать платье так, чтобы оно выглядело “менее траурно и более загадочно”. Чуть дальше двое пуффендуйцев обсуждали, не станет ли перенос бала дурным знаком, а у лестницы какой-то когтевранец с трагическим видом объяснял другу, что теперь ему придется заново продумывать момент приглашения, потому что “атмосфера уже не та”. Гарри слушал всё это с выражением человека, который давно перестал понимать приоритеты окружающих. Он шел рядом с Джинни, держал учебники под мышкой и старался не думать о том, что слово “бал” теперь цепляло его сильнее, чем должно было. До лабиринта оно звучало просто раздражающе. После лабиринта оно стало напоминанием о том, как быстро обычная школьная традиция могла превратиться в древнюю магическую ловушку. — Они правда обсуждают атмосферу? — спросил Гарри, глядя вслед когтевранцу с таким лицом, будто тот только что оскорбил основы здравого смысла. Джинни, шедшая рядом, даже не повернула головы. Она держала в руках учебники, а мантия была накинута на плечи так, будто она всё ещё не решила, холодно ей или просто раздражающе. — Поттер, ты вчера обсуждал с Малфоем письмо его отца, в котором были зеркала, путь и закрытые архивы, — сказала Джинни, поправляя учебники в руках. — На этом фоне чужая атмосфера звучит почти здорово. Гарри покосился на неё. В её голосе была привычная насмешка, но теперь он слишком легко слышал под ней усталость. Она тоже не спала нормально. Тоже вздрагивала, когда где-то в разговоре случайно всплывало слово “путь”. Тоже делала вид, что обычная жизнь вернулась, хотя на самом деле обычная жизнь просто ходила вокруг них кругами и не знала, как подступиться. — Ты сейчас защищаешь школьные разговоры о балах? — спросил Гарри, чуть прищурившись. — Нет, — сказала Джинни, чуть пожав плечом и наконец посмотрев на него. — Я просто говорю, что иногда нормальная глупость лучше ненормальной катастрофы. Гарри хотел ответить, но не сразу нашел что. В этом было что-то странно правильное. После прошлого, после серебряных нитей, после письма Люциуса Малфоя и всех недосказанностей с Римусом обычный школьный шум действительно казался почти утешительным. Почти. Потому что стоило кому-то произнести слово “бал”, как между ним и Джинни появлялось то, что они оба слишком старательно не трогали. Бал был не просто балом. Он был тем самым событием, из-за которого их вообще поставили вместе, отправили в лабиринт, связали древней магией и вырвали из времени. Бал должен был стать обычной школьной традицией, а превратился в границу между прежним и тем, что теперь невозможно было назвать. Джинни, кажется, почувствовала, что он замолчал не из-за усталости. Она чуть повернула голову и внимательно посмотрела на него, но спросить ничего не успела. — Джинни! — позвал Дин с другой стороны коридора. Гарри заметил, как Джинни остановилась на полшага раньше, чем должна была. Не резко, не так, чтобы это бросилось в глаза кому-то постороннему, но Гарри теперь слишком хорошо знал её реакции. Она не испугалась и не обрадовалась. Она просто на секунду растерялась, будто кто-то напомнил ей о вещи, которую она не должна была забыть, но всё-таки забыла. И это задело Гарри сильнее, чем он имел право признать. Дин подошел к ним быстро, но не торопливо, с обычной доброжелательной улыбкой. Он выглядел немного неловко, потому что после происшествия в лабиринте все вокруг Гарри и Джинни становились немного неловкими: не знали, спрашивать ли, шутить ли, делать вид, что ничего не произошло, или смотреть с таким беспокойством, что от него хотелось сбежать. — Привет, — сказал Дин, сначала взглянув на Джинни, потом на Гарри и чуть неловко поправив ремешок сумки. — Ты как? Я вчера хотел подойти, но там все были вокруг, и мадам Помфри выглядела так, будто готова проклясть любого, кто сделает лишний шаг. — Она всегда так выглядит, — ответила Джинни, слишком быстро возвращая себе обычный тон и заставляя улыбку появиться на лице раньше, чем она дошла до глаз. — Но я в порядке. Дин улыбнулся чуть мягче. — Хорошо, — сказал он, и в голосе у него прозвучало настоящее облегчение. — Правда хорошо. Гарри смотрел куда-то мимо них, на портрет старой ведьмы, которая делала вид, что спит, хотя явно слушала. Он не хотел стоять здесь третьим. Не хотел смотреть, как Дин говорит с Джинни тем тоном, на который имел право гораздо больше, чем Гарри. Не хотел признавать, что после пяти дней в прошлом сам почти забыл, что у Джинни есть человек, с которым она собиралась идти на бал. Самое неприятное было в том, что Дин не делал ничего плохого. Он не был грубым. Не был самодовольным. Не пытался лезть в то, чего не понимал. Он просто стоял рядом с Джинни и спрашивал, как она себя чувствует, и именно от этого Гарри злился ещё сильнее, потому что злился не на поступок, а на сам факт его существования. — Раз бал перенесли, — продолжил Дин, чуть смущенно потерев пальцами ремешок сумки, — я хотел уточнить. Мы всё ещё встречаемся перед ужином? Или лучше позже, ближе к началу? Просто теперь всё сдвинулось, и я подумал, что нужно договориться заново. Джинни замолчала. Пауза длилась всего секунду, может быть, даже меньше, но Гарри почувствовал её так отчетливо, будто в коридоре вдруг стало холоднее. Джинни не посмотрела на него, но он увидел, как её пальцы крепче сжали корешки учебников. Она правда забыла. Не полностью, конечно, не так, будто Дин перестал существовать, но бал, договоренность, встреча перед ужином — всё это оказалось где-то далеко за зеркалом, за лабиринтом, за словами Римуса и письмом Люциуса. Гарри молчал. Он заставил себя молчать. Ему очень хотелось сказать что-нибудь. Не обязательно прямое, не обязательно честное. Что-нибудь язвительное, холодное, достаточно острое, чтобы разрушить этот слишком нормальный разговор. Но он не имел права. Джинни не была его девушкой. Они не договорились ни о чем, не назвали ничего вслух, не сделали ни одного шага, который давал бы ему право вмешиваться. Он просто стоял рядом и чувствовал, как злость медленно поднимается выше, будто под ребрами разгорается что-то горячее и совершенно бессмысленное. — Да, — сказала Джинни наконец, уже спокойнее, и чуть кивнула Дину. — Давай перед ужином. Как и договаривались. Гарри не повернул головы. Он продолжал смотреть на портрет старой ведьмы, которая теперь уже даже не притворялась спящей. Откуда-то сбоку до него дошел голос Дина, доброжелательный и облегченный, и это снова почему-то взбесило. — Хорошо, — сказал Дин, улыбнувшись уже увереннее. — Тогда перед ужином. Я рад, что с тобой всё нормально. Джинни кивнула. — Спасибо, — сказала она. Дин задержался ещё на мгновение, как будто хотел добавить что-то личное, но присутствие Гарри, кажется, мешало. Он посмотрел на него коротко, без враждебности, просто чуть настороженно, потом снова улыбнулся Джинни и отошел к Симусу, который ждал у лестницы и делал вид, что не смотрит в их сторону слишком откровенно. Когда Дин ушел, Джинни не заговорила сразу. Гарри тоже. Коридор вокруг них снова наполнился голосами, шагами и обычной школьной суетой, но между ними стало так тихо, что Гарри слышал собственное дыхание. Он понимал, что ведет себя глупо. Это понимание не помогало. Если бы Дин был неприятным, было бы проще. Если бы Джинни ответила ему неуверенно, было бы проще. Но она согласилась. Сама. Спокойно. Потому что, по сути, ничего не изменилось. Для остальных ничего не изменилось. Для Дина ничего не изменилось. И, самое неприятное, формально для Гарри и Джинни тоже ничего не должно было измениться, потому что они друг другу никто. Эта мысль оказалась настолько мерзкой, что Гарри почти сразу спрятал её за привычной язвительностью. — Ну что, Уизли, — сказал Гарри, наконец повернувшись к ней; голос прозвучал чуть легче, чем он чувствовал, и намного холоднее, чем должен был. — Приятно знать, что древняя магия не испортила твоё расписание. Джинни медленно посмотрела на него. В её взгляде сначала мелькнуло недоумение, потом понимание. Она явно услышала тон раньше, чем слова, и Гарри почти увидел, как её лицо закрывается в ответ. Не полностью, не так, как раньше, но достаточно, чтобы между ними снова появилось что-то старое, колючее и знакомое. — Ты сейчас серьезно? — спросила Джинни, чуть сузив глаза. — А что? — Гарри пожал плечом и сделал вид, что рассматривает толпу у лестницы. — Просто уточняю. Бал же перенесли, всем нужно успеть сверить планы, встречи, партнеров. Очень важная часть школьной жизни, как оказалось. Джинни чуть крепче прижала учебники к груди. — Ты ведешь себя как идиот, — сказала она ровно. — Спасибо, — ответил Гарри, криво усмехнувшись. — Я боялся, что после лабиринта во мне что-то слишком сильно изменилось. — Не переживай, — сказала Джинни сухо. — Самая раздражающая часть точно на месте. Гарри усмехнулся, но усмешка вышла неприятной даже для него самого. — Отлично, — сказал он, сунув руки в карманы мантии. — Значит, всё вернулось в норму. Джинни смотрела на него несколько секунд, и с каждой секундой раздражение в её лице становилось яснее. Но под ним было что-то ещё. Не вина. Не оправдание. Скорее обида от того, что он снова прятался именно так: за холодной насмешкой, за “Уизли”, за тоном, которым говорил с ней до лабиринта, когда проще было уколоть, чем признать, что что-то задело. — Ты ревнуешь, — сказала она наконец, скрестив руки на груди. Гарри резко повернул к ней голову. — Что? — спросил он слишком быстро. Джинни прижала учебники к себе и посмотрела на него почти вызывающе. Теперь в ней тоже проснулась прежняя Джинни — упрямая, острая, не собирающаяся делать вид, что не видит очевидного только потому, что ему неудобно. — Ты ревнуешь, — повторила она спокойнее. — Поэтому говоришь таким тоном, будто Дин лично поджег твою метлу. — Не льсти себе, — бросил Гарри, чувствуя, как злость и смущение смешиваются в одно слишком горячее чувство. — Я себе не льщу, — ответила Джинни, сделав шаг ближе. — Я смотрю на тебя. — Тогда смотри внимательнее, — сказал Гарри, тоже шагнув к ней и внезапно оказываясь слишком близко для спокойного разговора. — Потому что я просто не люблю, когда люди делают вид, что ничего не произошло. Джинни подняла подбородок. — Дин не делает вид, что ничего не произошло, — сказала она резко. — Он не знает, что произошло. — Как удобно, — отозвался Гарри, почти не подумав. — Поттер, — предупредила Джинни, и голос у неё стал ниже. — Что? — Гарри чуть развел руками. — Ты сама сказала, что идешь с ним. Всё правильно. Вы договорились. Ничего странного. Просто бал, просто Дин, просто обычная жизнь. Отлично. Джинни смотрела на него так, будто одновременно хотела его ударить и заставить наконец сказать то, что он на самом деле думает. — Ты злишься не на Дина, — сказала она, прищурившись. — Правда? — Гарри усмехнулся без веселья. — Да, — Джинни шагнула ещё ближе. — На меня. Потому что я согласилась. Гарри замолчал. На секунду его лицо изменилось. Совсем немного, но Джинни заметила. Конечно заметила. Он хотел возразить, но не смог достаточно быстро, и это уже стало ответом. — Я должна была что сказать? — продолжила Джинни тише, но голос всё ещё дрожал от раздражения. — “Прости, Дин, я не могу идти с тобой, потому что пять дней провела в прошлом с Гарри Поттером, а теперь он смотрит на меня так, будто я нарушила какое-то правило, которого мы даже не придумали”? Гарри сжал челюсть. — Я не говорил, что ты должна была что-то отменять, — сказал он, отводя взгляд. — Нет, — ответила Джинни, глядя на него слишком прямо. — Ты просто стоял рядом с таким лицом, будто я сама должна была догадаться. — А ты не должна? — вырвалось у него. Джинни замерла. Гарри почти сразу пожалел об этом, но гордость оказалась быстрее здравого смысла. Он видел, как её глаза вспыхнули, как губы сжались, как вся она собралась в ответный удар. — Мы друг другу никто, Гарри, — сказала она тихо. Фраза прозвучала не громко. Именно поэтому она ударила сильнее. Джинни сказала это быстро, почти зло, но под злостью была боль. Не потому что она хотела так думать, а потому что вынуждена была поставить эту границу первой, пока он не начал требовать от неё невозможного. Гарри смотрел на неё и понимал, что она права. Они не были парой. Он не приглашал её на бал. Он не сказал, что хочет быть с ней. Он только ревновал, злился и ждал, что она сама поступит так, будто между ними уже всё решено. И от того, что Джинни была права, ему стало ещё хуже. — Отлично, — сказал Гарри слишком спокойно. Джинни нахмурилась. — Что “отлично”? — спросила она. Гарри сунул руки в карманы мантии, выпрямился и заставил себя усмехнуться. Это была старая защита, знакомая до боли, и она легла на лицо почти сама. До лабиринта он часто так делал. Говорил что-нибудь острое, самоуверенное, неприятное, только бы не показать, что попали точно в больное место. — Тогда можешь не волноваться о моих планах на бал, — сказал он легко. Джинни замерла на долю секунды. — О чем ты? — спросила она медленнее. — У меня уже есть пара, Уизли, — сказал Гарри. Он сказал это назло. Понял это сразу же, как только слова сорвались с языка. Сказал не потому, что хотел сообщить правду, и не потому, что у него действительно был продуманный план. Сказал, потому что она произнесла “мы друг другу никто”, а он слишком хотел сделать вид, что это не задело. Джинни посмотрела на него так, будто он только что ударил по чему-то, что сам же не хотел ломать. Она не спросила кто. Гарри понял это только через секунду, и почему-то именно это оказалось хуже, чем если бы она начала требовать имя. Джинни просто смотрела на него — слишком прямо, слишком тихо, будто пыталась решить, имеет ли право её вообще задевать эта фраза. В её глазах мелькнуло что-то резкое и неприятное, но она почти сразу спрятала это за привычной упрямой злостью. Её не должно было это волновать. Так она сказала себе. Гарри Поттер мог идти на бал с кем угодно. С кем угодно. С какой-нибудь девочкой, которая не спорила с ним через каждые две минуты, не видела его почти сорвавшимся перед древней магией, не держала его за руку перед зеркальной дверью и не говорила ему, что родители ждут его дома. Он мог выбрать кого угодно, и Джинни не должна была чувствовать это странное, горячее раздражение под ребрами. Она не ревновала. Конечно нет. Просто Гарри уже слишком давно её раздражал. Особенно когда стоял перед ней с этой невыносимой самоуверенной усмешкой и говорил так, будто ничего не значило то, что между ними всё изменилось. — Поздравляю, — сказала Джинни наконец, и голос прозвучал ровнее, чем должен был. Гарри чуть прищурился. Он ожидал вопроса. Ожидал, что она разозлится открыто, потребует имя, бросит в него что-нибудь резкое и честное, как умела только она. Но её голос был слишком ровным, и от этого Гарри стало неприятнее, чем если бы она действительно сорвалась. — Спасибо, — сказал он, тоже делая вид, что это обычный разговор. Джинни чуть кивнула, как будто они обсуждали расписание занятий, а не что-то, что только что ударило по ним обоим. — Надеюсь, она знает, во что ввязалась, — сказала Джинни, глядя мимо него. Гарри усмехнулся, но улыбка вышла кривой. — Сомневаюсь, — ответил он. — Тогда ей можно только посочувствовать, — сказала Джинни, крепче сжимая учебники. — Очень заботливо с твоей стороны, — заметил Гарри, чуть наклонив голову. Джинни крепче прижала учебники к груди. Ей хотелось спросить. Очень хотелось. Имя уже почти сорвалось с языка, но она удержала его, потому что сам вопрос выдал бы слишком много. Слишком много интереса. Слишком много злости. Слишком много того, что она не собиралась признавать ни Гарри, ни себе. Поэтому она только подняла подбородок. — Не обольщайся, Поттер, — сказала она холоднее. — Я сочувствую всем, кому приходится долго с тобой разговаривать. — И всё же ты почему-то продолжаешь, — ответил Гарри. — Видимо, у меня плохое чувство самосохранения, — сказала Джинни. — После лабиринта это уже доказано, — бросил он. На секунду между ними мелькнуло что-то почти живое, почти прежнее, но Джинни сразу отвернулась. Ей не хотелось, чтобы он видел, насколько сильно её задела фраза про пару. Ей не хотелось понимать, почему вообще больно. Проще было злиться. Проще было думать, что Гарри Поттер просто невыносимый, самоуверенный, раздражающий идиот, который умудряется портить настроение даже тогда, когда не имеет на это никакого права. — Ладно, — сказала Джинни наконец, и голос у неё стал слишком ровным. — Хорошего бала, Поттер. Она пошла вперед первой. Гарри остался на месте ещё на несколько секунд, глядя ей вслед. Ему хотелось догнать её, сказать, что он сказал это назло, что всё не так просто, что его взбесил не сам Дин, а то, что после пяти дней прошлого она всё равно могла спокойно сказать “да” кому-то другому. Хотелось сказать, что он ревнует не потому, что считает её своей, а потому что после всего, что случилось, мысль о том, что она пойдет с кем-то другим, казалась невозможной. Но это звучало бы слишком честно, слишком поздно и слишком похоже на признание, к которому он сам ещё не был готов. Поэтому он просто выругался себе под нос и пошел следом, сохраняя расстояние. К ужину слухи о парах стали почти такими же громкими, как слухи о лабиринте. Лаванда Браун, кажется, восприняла перенос бала как личную возможность улучшить всё, что ещё можно было улучшить. Она появилась в гостиной Гриффиндора после ужина с пергаментом, на котором были записаны варианты причесок, цветов лент и, судя по выражению Рона, несколько требований к тому, как именно он должен выглядеть рядом с ней. Гарри сидел у камина, пытаясь делать вид, что читает, хотя в действительности за весь вечер не понял ни одной строчки. После разговора с Джинни он был слишком зол, чтобы сосредоточиться, и слишком зол на себя, чтобы признать это вслух. Джинни сидела на подлокотнике кресла чуть дальше, разговаривала с Демельзой и ни разу не посмотрела на него дольше, чем требовалось случайности. Это, конечно, только ухудшало настроение. Ему казалось, что она специально не смотрит. На самом деле Джинни тоже слишком хорошо чувствовала, где он сидит. Она слышала, как он переворачивает страницы, хотя делал это слишком редко для человека, который действительно читает. Видела боковым зрением его руку на подлокотнике кресла, его напряженные плечи, его раздраженное молчание. И каждый раз, когда ей хотелось повернуть голову, она заставляла себя смотреть на Демельзу, на огонь, на кого угодно, только не на него. У него была пара. Прекрасно. Замечательно. Пусть идет с ней. Джинни почти убедила себя, что злится исключительно потому, что Гарри вел себя как невыносимый идиот после разговора с Дином. Почти. Но где-то внутри оставалось неприятное, колючее чувство, которому она не собиралась давать имя. Рон, в отличие от них обоих, страдал более заметно. Он всё глубже уходил в состояние тихого ужаса, пока Лаванда показывала ему пергамент с пометками. Гермиона расположилась за столом у окна, окруженная книгами, и старательно не смотрела в их сторону. Это “старательно” было настолько очевидным, что заметил даже Рон, а Лаванда, к несчастью, заметила, что он заметил. — Рональд, ты меня вообще слушаешь? — спросила Лаванда, сжимая пергамент двумя руками. Рон вздрогнул. — Конечно, — сказал он слишком быстро. — Тогда что я только что сказала? — Лаванда посмотрела на него с обиженным ожиданием. Он открыл рот, посмотрел на пергамент, потом на Гарри, явно надеясь на помощь. Гарри очень медленно поднял книгу выше, закрывая лицо. Он был готов рисковать жизнью ради друзей, но не ради обсуждения лент к парадной мантии. — Ты сказала… про цвет, — неуверенно произнес Рон. Лаванда закрыла глаза. — Я сказала, что если бал перенесли, мы можем успеть подобрать тебе новую бабочку, потому что бордовая не подходит к моему платью, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — У меня есть бабочка? — искренне удивился Рон. Гермиона у окна слишком резко перевернула страницу. Лаванда это услышала. Конечно услышала. Она медленно повернулась туда, где сидела Гермиона, потом снова посмотрела на Рона. Лицо у неё стало не злым сразу, а обиженным, и от этого вся сцена вдруг перестала быть смешной. — Ты опять смотришь на неё, — сказала Лаванда тише. Рон покраснел. — На кого? — спросил он, хотя вопрос прозвучал слишком слабо. — Не делай вид, что не понял, — ответила Лаванда, прижимая пергамент к груди. — Я не смотрел, — сказал Рон, резко отводя глаза. — Ты всегда так говоришь, — произнесла она. Рон откинулся на спинку кресла, и Гарри увидел, как раздражение на его лице появляется раньше, чем он успевает подумать. После лабиринта, после тайн Гарри, после того, как Гермиона явно знала больше, чем он, а Драко Малфой почему-то тоже оказался рядом с этой историей, Рон был натянут как струна. Лаванда просто задела место, которое уже болело. — Может, ты просто постоянно ищешь, куда я смотрю, — сказал Рон резче, чем следовало. В гостиной стало чуть тише. Не полностью. Кто-то всё ещё разговаривал у лестницы, кто-то играл в шахматы в углу, но несколько ближайших учеников явно начали прислушиваться. Гермиона застыла над книгой. Она не подняла головы, но Гарри увидел, как её пальцы остановились на странице. Лаванда побледнела от обиды. — Потому что ты постоянно смотришь туда, Рональд, — сказала она, и голос у неё дрогнул. — Я просто посмотрел, — раздраженно ответил Рон. — Ты всегда просто смотришь, — сказала Лаванда, уже не пытаясь скрыть боль. — На уроках. За ужином. Когда она говорит с Гарри. Когда она молчит. Когда она делает вид, что ей всё равно. Гермиона резко закрыла книгу. Звук получился громче, чем она, наверное, хотела. Рон повернулся к ней почти мгновенно, и именно это движение всё испортило окончательно. Лаванда увидела его, и выражение её лица стало таким, будто ответ она получила до слов. — Может, тебе с ней и идти на бал? — сказала она. Рон вскочил с кресла. — Может, если бы ты перестала говорить за меня, я бы сам понял, чего хочу! — выпалил он. Фраза повисла в воздухе. Сразу после неё Рон будто сам понял, что сказал. Лицо у него изменилось, злость спала так быстро, что на её месте осталось только растерянное чувство вины. Лаванда смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в этих глазах было не просто раздражение, а настоящее унижение. — Понятно, — сказала она тихо. — Лаванда, подожди, я не… — Рон шагнул за ней, но остановился почти сразу. — Нет, всё понятно, — сказала она, сжимая пергамент так сильно, что тот смялся в ладони. Она развернулась и пошла к лестнице в спальни. Парвати поднялась следом почти сразу, бросив на Рона взгляд, от которого тот покраснел ещё сильнее. Гермиона стояла у окна с книгой в руках. Рон посмотрел на неё, и в этом взгляде было столько растерянности, вины и невысказанного, что Гарри вдруг понял: Лаванда была не единственной, кому сделали больно. Гермиона выдержала этот взгляд всего секунду, потом опустила глаза и начала собирать книги. — Гермиона, — сказал Рон, делая шаг к ней. Она не посмотрела на него. — Не сейчас, — сказала она ровно. — Я не это имел в виду, — сказал он, растерянно проводя рукой по волосам. — Я сказала, не сейчас, — повторила Гермиона. Голос у неё был спокойным, но слишком тонким. Она сложила книги в стопку, прижала их к груди и вышла из гостиной, не хлопнув дверью и не ускорив шаг. Именно это спокойствие сделало всё хуже. Рон остался стоять посреди комнаты, словно не знал, за кем идти первым и имеет ли он право идти хоть за кем-то. Гарри медленно опустил книгу. — Отлично, — пробормотал Рон, проводя рукой по лицу. — Просто отлично. Никто не ответил. Джинни смотрела на брата очень строго. Гарри заметил, как её лицо изменилось: личная злость после их разговора будто на мгновение отошла в сторону, уступая место раздражению старшей сестры, которая прекрасно видит, что Рон делает больно сразу нескольким людям и самому себе. — Ты идиот, — сказала Джинни наконец, вставая с подлокотника кресла. Рон резко повернулся к ней. — Спасибо, очень помогло, — буркнул он, проводя рукой по волосам и избегая её взгляда. — Я не помогала, — спокойно ответила Джинни, скрестив руки на груди. — Я уточняла. — Джинни, не начинай, — устало выдохнул он, явно не готовый к новому спору. — Я начну, если ты ещё раз решишь, что можно срываться на человека, который спрашивает тебя о том, что ты сам не можешь признать, — отрезала она, глядя на него прямо и без тени сомнения. Рон открыл рот, но ничего не сказал. Может быть, потому что Джинни была права. Может быть, потому что спорить с ней сейчас означало ухудшить день ещё сильнее. Гарри поднялся. — Я выйду, — сказал он, убирая книгу на ближайший стол. Рон посмотрел на него с отчаянной надеждой, будто ждал, что Гарри скажет что-нибудь полезное. — Ты куда? — спросил он. Гарри не сразу ответил. Он посмотрел на дверь, за которой скрылась Гермиона, потом на лестницу, куда ушла Лаванда, потом на Джинни. Она встретила его взгляд, но в этот раз между ними не было мягкого понимания. Было напряжение, ещё не остывшее после коридора, и что-то упрямое, что ни один из них не собирался первым признавать. — Подышать, — сказал Гарри. — Все теперь так говорят, когда собираются принимать плохие решения? — спросила Джинни, не двигаясь с места. Её голос был сухим, почти обычным, но Гарри услышал в нем укол. Она всё ещё злилась. Хорошо. Он тоже. — Я ещё ничего не решил, — сказал Гарри, бросив на неё взгляд. Она подняла бровь. — Поттер, — произнесла Джинни так, будто это уже было доказательством. Он усмехнулся, но улыбка вышла усталой. — Ладно, — сказал он. — Решил. Джинни поднялась и пошла за ним к выходу из гостиной. Гарри на секунду удивился, но ничего не сказал. Она шла не так, как утром рядом с ним — легко и почти привычно, — а чуть отстраненно, будто сама себе доказывала, что вышла не из-за него, а просто потому, что ей тоже нужно было уйти из душной гостиной. Они вышли в коридор почти одновременно, оставив за портретом Полной Дамы приглушенный шум гриффиндорской гостиной, где Рон, вероятно, продолжал стоять на месте и пытаться понять, как один вечер мог так быстро развалиться. В коридоре было прохладнее и тише. Факелы горели ровно, отбрасывая мягкий свет на каменные стены, а издалека доносился глухой шум лестниц. Гарри остановился у окна и оперся ладонью о подоконник. Джинни встала рядом, но не слишком близко. Он заметил это расстояние и, к собственному раздражению, сразу понял, что заслужил его. Несколько секунд они молчали. — Твоя пара знает, что ты собираешься принимать плохие решения без неё? — спросила Джинни, глядя в окно и слишком старательно поправляя край рукава. Она сказала это как шутку. Почти. Но голос оказался слишком ровным, а пальцы слишком быстро поправили край рукава, будто ей срочно понадобилось занять руки. Джинни не смотрела на Гарри. Она смотрела в темное стекло и отражение факелов, пытаясь убедить себя, что задала вопрос только потому, что он сам был невыносим и сам втянул в разговор какую-то загадочную пару. Гарри медленно повернул голову. — Ты правда хочешь это обсуждать сейчас? — спросил он, прислонившись плечом к стене. — Нет, — ответила она, всё ещё глядя в окно. — Но раз уж ты решил сообщить мне такую важную новость, я пытаюсь проявить вежливый интерес. — Не очень похоже на вежливый, — заметил Гарри. — Стараюсь в твоем стиле, — сказала Джинни. Он усмехнулся, но без веселья. — Получается, — сказал он. Джинни почувствовала, что хочет спросить, кто она. Просто имя. Одно слово. Ничего страшного, ничего значительного, обычный вопрос, который мог бы задать любой человек, услышав, что у знакомого есть пара на бал. Но именно поэтому она не спросила. Слишком обычный вопрос вдруг стал слишком опасным. Если она спросит, Гарри поймет, что ей не всё равно. А если он поймет, то обязательно посмотрит на неё этим своим новым взглядом, слишком внимательным, слишком прямым, будто после лабиринта научился видеть не только то, что она говорит, но и то, от чего она отворачивается. Она не собиралась давать ему такое преимущество. — Надеюсь, она хотя бы знает, что ты не умеешь нормально предупреждать о своих решениях, — сказала Джинни вместо этого, чуть поворачиваясь к нему. Гарри прислонился плечом к каменной стене и посмотрел на неё с усталой насмешкой. Он понимал, что задел её. Не до конца понимал как сильно, но достаточно, чтобы почувствовать неприятное удовлетворение, которое тут же сменилось виной. — Думаю, она разберется, — сказал Гарри, чуть пожав плечами, будто это не имело значения. Джинни кивнула слишком быстро, почти резко, словно хотела закрыть тему раньше, чем она станет опасной. — Уверена, у неё будет много возможностей, — сказала она, скрестив руки и отводя взгляд. — Ты обычно создаешь их в избытке. — Звучит почти как сочувствие, — заметил Гарри, прищурившись. — Ей, не тебе, — отрезала Джинни, чуть приподняв подбородок. — Разумеется, — ответил он с короткой усмешкой. Они замолчали. Тишина между ними была уже другой, не такой, как сразу после возвращения. Тогда она была общей, наполненной тем, что они оба знали и не могли сказать. Теперь в ней было что-то колючее, неровное, почти обидное. Гарри смотрел на Джинни, на то, как она упорно не спрашивает имя, как держит подбородок чуть выше обычного и делает вид, что ей просто хочется продолжить спор. И чем дольше она молчала, тем яснее он понимал: его фраза про пару попала туда, куда он и хотел попасть. От этого стало не лучше. Джинни тоже это чувствовала. Она не называла это ревностью, потому что слово было слишком нелепым, слишком неподходящим и слишком честным. Ревновать можно было того, кто тебе что-то обещал. Того, кто был твоим. Того, с кем было что-то ясное. Гарри ей ничего не обещал. Гарри, вообще-то, только что вполне ясно дал понять, что у него есть с кем идти. Значит, это была не ревность. Это было раздражение. Очень сильное раздражение. На Гарри. На его самоуверенность. На его способность сначала смотреть на неё так, будто весь мир сузился до одного коридора, а потом через несколько часов говорить о какой-то другой паре. На то, что она сама утром спокойно согласилась идти с Дином и теперь всё равно злится на него за то, что он, оказывается, тоже не собирался стоять в стороне один. — Ты долго собирался мне это не говорить? — спросила Джинни наконец, не выдержав. — Что именно? — Гарри чуть нахмурился, будто тянул время. — Про пару, — сказала Джинни, скрестив руки и стараясь выглядеть равнодушной. Он отвел взгляд первым, хотя сделал это так быстро, что почти могло сойти за случайность. — А я обязан был говорить? — спросил Гарри, и в голосе прозвучала защита, почти вызов. — Конечно, — Джинни пожала плечами, но пальцы сжались сильнее. — Зачем говорить о бале за три дня до бала. — Ты тоже не особо спешила обсуждать Дина, — сказал Гарри, возвращая взгляд уже внимательнее. Джинни резко посмотрела на него. — Потому что это было решено раньше, — ответила она, и в её тоне мелькнула раздраженная уверенность. — Значит, всё просто, — сказал Гарри, усмехнувшись без радости. — Да, — сказала она слишком быстро. — Просто. Гарри посмотрел на неё. В этом “просто” не было ничего простого, но он не стал говорить. Часть его хотела продолжить, надавить, вытащить из неё хоть что-то похожее на признание, что ей тоже неприятно. Другая часть понимала, что он уже сделал достаточно глупостей за день. К сожалению, первая часть была громче. — Тогда тебе не о чем беспокоиться, Уизли, — сказал Гарри слишком ровно. Джинни улыбнулась краем губ, но улыбка вышла опасной. — Я и не беспокоюсь, Поттер, — ответила она. — Отлично, — сказал он. — Прекрасно, — отрезала она. Они снова замолчали, и на этот раз молчание почти трещало. Где-то внизу хлопнула дверь, по лестнице прошли какие-то ученики, издалека донесся смех. В обычный день этого хватило бы, чтобы разговор распался сам собой. Но сейчас Гарри всё ещё стоял рядом, Джинни всё ещё чувствовала его плечо в нескольких дюймах от себя, а стекло отражало их слишком близко, даже если в реальности между ними оставалось расстояние. Наконец Гарри провел рукой по волосам и резко выдохнул, будто заставил себя вспомнить, зачем вышел из гостиной. — Я думаю, Драко нужно знать, — сказал он, меняя тон. Джинни сразу стала серьезнее, хотя раздражение не исчезло полностью. Оно только отступило глубже, оставив после себя внимательность. — Про прошлое? — спросила она, повернувшись к нему. — Да, — ответил Гарри. Она медленно повернулась к нему полностью. Теперь в её лице было меньше язвительности и больше настороженности. Личная ссора не исчезла, но правда о прошлом была слишком важной, чтобы мешать ей мелкой злостью, даже если эта злость совсем не казалась мелкой. — Это наша тайна, Гарри, — сказала Джинни тише. — Поэтому я говорю тебе до того, как скажу ему, — ответил он, посмотрев ей прямо в глаза. Эта фраза остановила в ней готовый спор. Не полностью, но достаточно. Джинни смотрела на него несколько секунд, и в её взгляде было не разрешение, а проверка: действительно ли он понимает, что делает, или снова просто решил, что обязан кого-то спасти и теперь ищет, кто успеет его остановить. — Почему он? — спросила она. Гарри опустил взгляд на руки. — Потому что это касается Люциуса, — сказал он, подбирая слова осторожно. — Потому что Драко уже получил письмо и всё равно полезет в это, даже если мы будем молчать. Потому что если он начнет искать вслепую, его отец поймет быстрее, чем мы успеем остановить. Джинни слушала молча. Её плечи всё ещё были напряжены, но она больше не смотрела на него как на человека, который только что сказал глупость про пару. Теперь она смотрела как на человека, который принимает опасное решение и, возможно, впервые пытается сделать это не в одиночку. — И потому что он твой друг, — сказала она после паузы. Гарри усмехнулся, но усмешка получилась неловкой. — Он был бы невыносим, если бы услышал, как ты это говоришь, — ответил он. — Значит, я права, — сказала Джинни. Гарри посмотрел на неё. — Да, — признал он. Она чуть смягчилась, хотя губы всё ещё были сжаты. — Ты хочешь рассказать ему первым, — сказала Джинни. — Из друзей — да, — ответил Гарри. — Даже раньше Гермионы, — уточнила она. В этом не было обвинения, но Гарри всё равно почувствовал, что ответ важен. Гермиона уже знала часть правды и ждала большего. Рон пока даже не понимал, насколько много упустил. Драко же стоял на самой опасной границе этой тайны, потому что его фамилия уже оказалась в ней замешана, а Люциус Малфой, похоже, не вышел из прошлого с пустыми руками. — Да, — сказал Гарри. Джинни долго молчала. За окном падал снег, и его отражение в стекле было похоже на тихий серебряный шум. Гарри почти ожидал, что она напомнит ему о Гермионе, о доверии, о том, что Драко умеет быть опасно близко к чужим слабостям. Но Джинни сказала другое. — Тогда скажи нормально, — произнесла она. Гарри моргнул. — Что? — спросил он. — Не как герой, который решил всё вынести один, — сказала Джинни, глядя на него серьезно. — Не как человек, который дает показания. Не как Поттер, который думает, что если он выглядит уверенно, то никто не заметит, что ему страшно. Скажи ему нормально. Гарри смотрел на неё, и в груди у него снова появилось то странное чувство, которое стало возникать слишком часто рядом с Джинни. Даже после ссоры она всё равно видела его слишком точно. Она не жалела его. Не смягчала правду. Не позволяла спрятаться. И почему-то именно поэтому рядом с ней было легче, даже когда они злились друг на друга. — Я постараюсь, — сказал он. Она закрыла глаза на секунду. — Ужасная формулировка, — сказала Джинни. — Знаю, — ответил он. — И всё-таки ты её постоянно используешь, — заметила она, качнув головой. — Она честная, — сказал Гарри. Джинни посмотрела на него и покачала головой, но в её взгляде появилась слабая улыбка. Она почти сразу спрятала её, будто вспомнила, что всё ещё злится, но Гарри успел заметить. — Вот именно поэтому тебе нужен кто-то рядом, когда ты принимаешь решения, — сказала она. Гарри чуть наклонил голову. — Это сейчас было про Драко или про бал? — спросил он тихо. Она замерла. Он не должен был говорить это так. Наверное. Но слова вышли сами, тихие, почти спокойные, и от этого гораздо более опасные, чем если бы он попытался превратить их в шутку. Джинни отвела взгляд первой. — Сейчас это было про то, что ты слишком быстро учишься задавать неудобные вопросы, — сказала она. — У меня хорошие учителя, — ответил Гарри. — Малфой бы сейчас сказал что-нибудь ужасное, — заметила Джинни, всё ещё не глядя на него. — Поэтому его здесь нет, — сказал Гарри. Она усмехнулась, но не посмотрела на него сразу. — Иди уже, — сказала Джинни, выпрямившись. — Пока я не передумала. Гарри кивнул, но не ушел сразу. — Джинни, — сказал он. Она повернулась. Он хотел сказать что-то важное. Что-то про Динa, про бал, про то, что не хочет давить, но и не собирается делать вид, что не ревнует. Что-то про то, что после прошлого всё стало слишком настоящим, чтобы продолжать прятать это за обычными перепалками. Что-то про то, что фраза про пару была сказана назло, но чувство за ней было настоящим. Но он не сказал. Потому что если скажет сейчас, то всё станет слишком ясным. Для неё. Для него. Для них обоих. В коридоре зашевелился портрет, где-то внизу хлопнула дверь, и момент стал слишком хрупким. — Спасибо, — сказал он вместо этого. Джинни внимательно посмотрела на него. В её взгляде мелькнуло разочарование, которое она почти сразу спрятала за привычной насмешкой. — Не привыкай, — сказала она. Гарри улыбнулся. — Поздно, — ответил он. Она закатила глаза, но уголок её губ всё равно дрогнул. Позже, когда Гарри шел по коридору в сторону подземелий, он думал не только о Драко. Он думал о Дине, который ничего плохого не сделал, но всё равно бесил его одним своим существованием рядом с Джинни. О Джинни, которая сказала, что они друг другу никто, и была права так болезненно, что от этого хотелось спорить. О Роне, который только что почти разрушил свои отношения с Лавандой, потому что слишком долго пытался не смотреть туда, куда всё равно смотрел. О Гермионе, которая ушла спокойно, но не без боли. А Джинни, оставшись у окна, ещё несколько секунд смотрела на снег и думала о том, что у Гарри Поттера есть пара на бал. Это не должно было иметь значения. Совсем. Но почему-то именно эта мысль раздражала сильнее всего. Бал перенесли всего на три дня. Но за эти три дня, кажется, всем придется решить, с кем они на самом деле хотят идти. И кого они больше не могут оставлять по другую сторону правды.