Часть 74. Не только вдвоём

После нескольких дней, в которые Хогвартс, казалось, занимался исключительно тем, что пересказывал поцелуи Гарри и Джинни, обсуждал слово “моя девушка” с таким усердием, будто оно было новым параграфом в школьном уставе, и пытался решить, кто из них первым перестанет выглядеть слишком довольным собой, наконец наступило утро, когда жизнь, к удивлению почти всех, всё-таки вспомнила о существовании экзаменов, домашних заданий и преподавателей, которые почему-то не считали победу в Кубке уважительной причиной для академической бездеятельности. Это было почти оскорбительно, потому что Кубок был выигран, первый поцелуй случился, второй тоже, Гарри Поттер официально стал ещё более невозможным, Джинни Уизли официально перестала делать вид, что его невозможность её совершенно не касается, но расписание, в отличие от людей, не обладало ни тактом, ни романтической памятью, ни хотя бы минимальным уважением к важным поворотам чужой жизни. СОВ приближались с той мрачной неотвратимостью, с какой обычно приближались только письма от Макгонагалл, дедлайны Гермионы и профессор Снейп в плохом настроении, а контрольные перед ними тоже, словно решили заранее напомнить, что мир не обязан останавливаться даже ради Гриффиндорского Кубка и пары, которую теперь обсуждали чаще, чем расписание занятий. Профессора произносили слово “повторение” с такой серьёзной радостью, будто это была не подготовка, а законная форма наказания, и даже Рон, который обычно умел относиться к учебной угрозе с потрясающим оптимизмом человека, надеющегося, что проблема рассосётся сама, начал смотреть на конспекты так, будто те шептали ему личные оскорбления голосом Макгонагалл. Гарри сидел в библиотеке рядом с Гермионой уже почти час и пытался убедить себя, что если достаточно долго смотреть на страницу по противоядиям, знания сами перейдут в голову из жалости, уважения к его недавнему спортивному триумфу или хотя бы страха перед Гермионой, которая явно не собиралась выпускать его из-за стола, пока он не научится отличать три вида нейтрализующих настоев без выражения лица человека, читающего древнее проклятие. Пока знания не переходили. Гермиона, наоборот, выглядела как человек, который не просто читал учебник, а собирался вступить с ним в интеллектуальный союз на всю жизнь, но Гарри, слишком хорошо знавший её, видел, что она уже третий раз перечитывает один и тот же абзац, слишком сильно сжимает перо и морщится всякий раз, когда в соседнем ряду кто-то слишком громко переворачивает страницу, потому что усталость у Гермионы обычно начиналась не с жалоб, а с желания мысленно оштрафовать весь мир за неэффективность. — Ты сейчас делаешь вид, что понимаешь это лучше меня, — заметил Гарри, не поднимая глаз от учебника, хотя смотрел уже не на текст, а на то, как Гермиона закусила губу, пытаясь не раздражаться на библиотеку, противоядия и человечество одновременно. — Я не делаю вид, — ответила Гермиона, очень аккуратно подчёркивая строку и не глядя на него, потому что в её голосе звучало усталое достоинство человека, которому приходится объяснять очевидное уже слишком давно. — Я действительно понимаю это лучше тебя, и если ты продолжишь отвлекаться на мои выражения лица, то начнёшь понимать ещё меньше, что, честно говоря, уже почти впечатляющее достижение. — Удар ниже пояса, — Гарри откинулся на спинку стула и посмотрел на неё с ленивой обидой, которая не обманывала никого, особенно Гермиону. — Я ожидал поддержки от своей лучшей подруги, а получил интеллектуальное унижение посреди библиотеки. — Я поддерживаю тебя тем, что заставляю читать противоядия, — Гермиона наконец повернула к нему голову и посмотрела так, будто это было очевиднейшее проявление дружбы. — Если ты провалишь зельеварение, Гарри, я буду считать это личным поражением, потому что я слишком долго тебя знаю, чтобы позволить тебе погибнуть от таблицы совместимости ингредиентов. — Твоим поражением или моим? — спросил Гарри, чуть прищурившись. — Моим, потому что я знала тебя достаточно долго, чтобы предотвратить катастрофу, — сказала Гермиона, снова опуская взгляд в учебник, — и твоим, потому что ты всё ещё считаешь, что можешь выжить на смелости, инстинктах и красивой причёске после квиддича. — Красивая причёска после квиддича помогла мне выиграть Кубок, — ответил Гарри, и в его голосе стало слишком много самодовольства для человека, перед которым лежал открытый учебник по зельям. — Кубок ты выиграл потому, что Джинни открыла тебе линию, Пикс и Кут убрали бладжеры, Рон удержал кольца, Демельза и Деннис не развалили атаку, а ты наконец заметил снитч, — перечислила Гермиона, не моргнув и даже не дав ему возможности насладиться собственной легендой. — Причёска была побочным ущербом, причём довольно заметным. Гарри медленно повернул к ней голову и посмотрел с таким выражением, будто его только что предали на глазах у исторической справедливости. — Ты сегодня особенно жестока, — произнёс он с обиженным достоинством. — Я сегодня особенно честна, — ответила Гермиона. — Это часто одно и то же, когда говоришь ты, — заметил Гарри, и Гермиона хотела строго посмотреть на него, но не выдержала и улыбнулась очень быстро, почти незаметно, словно позволила себе маленький перерыв в серьёзности. Гарри заметил эту улыбку, конечно, заметил, и улыбнулся в ответ уже не самодовольно, а спокойнее, потому что с Гермионой ему не нужно было доказывать, что он великолепен, хотя иногда он всё равно делал это из привычки и ради её раздражённого взгляда. Они дружили слишком давно, чтобы каждый разговор становился объяснением, и иногда им хватало того, что она толкала к нему учебник, а он молча подвинул к ней чернильницу, потому что видел, что её почти пустая; что она говорила ему, где он пропустил важную строку, а он замечал, когда она устала, хотя сама она ещё не была готова признать это поражение перед собственным расписанием. Гарри повернул страницу, прочитал первые две строчки, нахмурился и снова посмотрел на Гермиону с подозрением человека, который не доверяет предмету уже на уровне названий. — Почему в зельях всё звучит так, будто кто-то специально решил дать обычным растениям максимально мрачные имена? — спросил он, проводя пальцем по тексту и морщась. — “Настой аконита”, “порошок безоара”, “сушёная асфодель” — это не учебный предмет, а список подозреваемых, и я почти уверен, что Снейп выбрал его именно поэтому. — Потому что зелья требуют точности, — сказала Гермиона, поднимая перо, чтобы отметить ему нужный абзац, — и если ты запомнишь хотя бы половину таблицы совместимости, Снейп, возможно, не будет смотреть на тебя так, будто ты личное оскорбление его профессии. — Он всё равно будет смотреть именно так, — Гарри покачал головой с видом человека, смирившегося с несправедливостью мира. — Это у него выражение лица по умолчанию, и, возможно, единственное, которое он регулярно тренирует перед зеркалом. — Значит, у тебя есть шанс не дать ему дополнительную причину, — ответила Гермиона, и в голосе у неё прозвучало то терпение, с которым она обычно пыталась привести Гарри, Рона и реальность к одному уровню разумности. — Ты говоришь как человек, который верит в невозможное, — сказал Гарри. — Я дружу с тобой, Роном и теперь, по какой-то непонятной причине, терплю регулярное присутствие Драко Малфоя в радиусе нашей жизни, — сказала Гермиона, подвигая к нему тетрадь. — Моя вера в невозможное давно прошла серьёзную проверку, и, надо признать, пока держится лучше твоих знаний о противоядиях. Гарри тихо рассмеялся, а Гермиона тоже улыбнулась, но через секунду снова стала серьёзной и постучала пером по первому пункту в тетради. — Давай так, — сказала она, поворачивая лист к нему и уже возвращаясь к своему организованному режиму спасения мира через конспекты. — Я ещё раз объясняю тебе противоядия, а потом ты показываешь мне тот быстрый переход в щит, который делал на тренировке по ЗОТИ, потому что я всё ещё слишком долго думаю перед защитой. Гарри поднял бровь так медленно, словно услышал не просьбу, а официальное признание его педагогического величия. — Ты признаёшь, что я полезен? — спросил он с таким выражением лица, будто ради этого стоило пережить весь учебник по зельям. — Я признаю, что у тебя есть редкие практические преимущества, которые иногда компенсируют твою невозможную уверенность в себе, — ответила Гермиона, глядя на него поверх учебника. — Это длинный способ сказать “Гарри, ты потрясающий”, — сказал он, явно наслаждаясь. — Это точный способ сказать, что если ты сейчас не запишешь три вида противоядий, я откажусь от практики и оставлю тебя наедине со Снейпом, — Гермиона произнесла это так спокойно, что угроза стала гораздо убедительнее. Гарри мгновенно выпрямился и взял перо. — Жестоко, — пробормотал он. — Эффективно, — ответила Гермиона. — Ты проводишь слишком много времени с моей девушкой, — сказал Гарри почти себе под нос, но сказал достаточно отчётливо, чтобы Гермиона услышала. Гермиона замерла буквально на одно мгновение, а потом посмотрела на него с тем самым выражением, от которого Рон обычно начинал исправляться ещё до того, как понимал, в чём именно виноват. — Ты сказал это очень спокойно, — заметила она. Гарри сделал вид, что записывает, но уголок его губ дрогнул. — Что именно? — спросил он слишком невинно для человека, который прекрасно понял вопрос. — “Моя девушка”, — сказала Гермиона, и в голосе у неё стало что-то мягкое, почти сестринское, хотя глаза по-прежнему оставались внимательными. — Ты сказал это так, будто уже привык. Гарри некоторое время молчал, водя пером по полям тетради и оставляя там бессмысленную линию, которая, вероятно, должна была изображать учебный процесс. — Я не привык, — признался он наконец, не поднимая глаз. — Просто мне нравится, как звучит, и я пока не нашёл ни одной причины перестать это повторять хотя бы про себя. Гермиона не улыбнулась сразу, сначала посмотрела на него — на растрёпанные волосы, на слишком спокойный вид, на то, как он всё ещё делал вид, что это просто фраза, хотя на самом деле она явно задела его где-то глубже. — Ты выглядишь счастливее, — сказала Гермиона тише. Гарри поднял глаза, и в его взгляде мелькнула шутка, но под ней осталась привычная осторожность человека, который всё ещё не до конца знает, что делать, когда его видят слишком ясно. — Это плохо? — спросил он, уже готовый отшутиться, если она сделает момент слишком серьёзным. — Нет, Гарри, — сказала Гермиона, и улыбка у неё стала совсем мягкой. — Просто непривычно видеть, что ты больше не тратишь половину сил на то, чтобы делать вид, будто тебе всё равно, когда всем вокруг давно понятно, что тебе не всё равно сильнее, чем ты умеешь признать. Гарри посмотрел на неё, потом на учебник, потом снова на неё, явно выбирая, что проще — ответить честно или вернуться к трагедии зельеварения. — Я всё ещё трачу силы на зелья, — сказал он наконец. — Это хуже, потому что зелья не целуют меня после победы в Кубке и не грозятся ударить учебником, когда я слишком доволен собой. Гермиона тихо рассмеялась, и напряжение исчезло так легко, будто они оба одновременно решили не делать момент слишком серьёзным, потому что некоторые вещи становились прочнее именно тогда, когда им не давали превратиться в речь. — Именно поэтому ты сейчас будешь учить противоядия, — сказала она, возвращая перо к нужной строке. — А потом я позволю тебе быть невыносимо самодовольным на практике по ЗОТИ. — Позволишь? — переспросил Гарри, уже улыбаясь. — В ограниченных количествах, — сказала Гермиона. — Невозможно, — ответил он. — Я знаю, — сказала она. — Но мне нравится думать, что у меня есть контроль. Через полчаса они всё-таки переместились в пустой класс неподалёку от библиотеки, потому что мадам Пинс уже дважды посмотрела на них так, будто почувствовала будущий шум практических заклинаний на расстоянии и заранее составила для них мысленное предупреждение. Гермиона встала напротив Гарри, собрала волосы в более тугой хвост, подняла палочку и приняла такой сосредоточенный вид, что Гарри сразу понял: если он сейчас не будет осторожен, она превратит тренировку в экзамен самой себе, а потом расстроится из-за каждой секунды, которую нельзя было назвать идеально рассчитанной. — Ты слишком долго думаешь, — сказал Гарри, лениво крутя палочку между пальцами и стоя напротив неё с той расслабленной уверенностью, которая раздражала половину школы и почему-то успокаивала тех, кто знал, что в опасной ситуации он действительно будет двигаться первым. — Это называется анализировать ситуацию, — Гермиона поправила рукав мантии и посмотрела на него так, будто он только что оскорбил саму идею подготовки. — Нет, — Гарри чуть качнул палочкой в её сторону. — Это называется дать противнику время решить, в какую сторону тебя атаковать, сменить стратегию, придумать речь и, возможно, прочитать справочник. — Гарри, на экзамене по ЗОТИ меня не будет атаковать тёмный волшебник из шкафа, — сказала Гермиона, явно стараясь не улыбнуться. — С таким отношением ты точно не готова к худшему, — ответил он с мрачной серьёзностью. — Ты сейчас звучишь как Сириус, — сказала она, прищурившись. — Спасибо, — Гарри мгновенно выпрямился, будто это было высшей похвалой. — Это не был комплимент, — уточнила Гермиона. — Я всё равно передам ему именно так, — сказал он, и прежде чем она успела возразить, поднял палочку. — Щит быстрее, Гермиона, не идеальнее. Он послал в её сторону мягкий, учебный, совершенно безопасный импульс, который должен был только проверить реакцию, и Гермиона поставила щит хороший, правильный, аккуратный, но всё равно поздний. Импульс ударился о край заклинания и рассыпался золотыми искрами у её локтя. Она нахмурилась так, словно не просто ошиблась, а лично подвела всю историю защитной магии. — Ещё раз, — сказала Гермиона прежде, чем он успел что-либо произнести. Гарри улыбнулся, но не самодовольно, а с настоящим уважением. — Вот за это я тебя и уважаю, — сказал он, опуская палочку на мгновение. — За то, что я ошиблась? — спросила Гермиона, уже раздражённо поправляя хватку. — За то, что ты не стала объяснять ошибку тремя абзацами, а сразу захотела исправить, — ответил Гарри, и в этот раз в его голосе не было насмешки. Гермиона посмотрела на него чуть мягче. — Не привыкай говорить разумные вещи, — предупредила она. — Я стараюсь держать тебя в напряжении, — ответил он, снова поднимая палочку. Они повторили, потом ещё, потом снова, и Гарри показал ей не новый трюк, не сложное заклинание и не эффектный вариант щита, а маленькую, почти незаметную вещь, которую сам делал инстинктивно: не ждать, пока мысль станет идеальной, а позволять движению начинаться раньше, чем страх ошибки успеет его затормозить. — Не строй весь щит в голове заранее, — объяснял Гарри, подходя ближе и показывая движение медленно, без Мэгиэла, без красивого серебра, просто палочкой, рукой, плечом, дыханием. — Начни с направления, а форму доведёшь по пути, потому что тебе не нужен идеальный щит через две секунды, тебе нужен первый слой сейчас, пока ты ещё можешь выиграть эту секунду. — Это звучит безответственно, — сказала Гермиона, внимательно следя за его рукой, но уже явно прислушиваясь. — Это звучит как практика, — ответил Гарри. — Ты хочешь сразу идеальный щит, а тебе нужен живой, быстрый и достаточно сильный, чтобы не дать тебе проиграть до того, как ты успеешь сделать его лучше. Гермиона повторила движение слишком аккуратно, и Гарри покачал головой ещё до конца жеста. — Быстрее, — сказал он. — Я пытаюсь, — Гермиона сжала палочку и нахмурилась. — Нет, ты пытаешься сделать красиво, — сказал Гарри. — Оставь красиво мне, у меня больше опыта и меньше совести в вопросах саморекламы. Гермиона посмотрела на него так, будто собиралась одновременно рассердиться и признать, что шутка была неплохой. — Ты стал ещё хуже после Кубка, — сказала она. — Джинни сказала то же самое, — ответил Гарри с неприличной гордостью. — Это не повод гордиться, — строго заметила Гермиона. — Она улыбалась, когда говорила, — сказал он. Гермиона закатила глаза, но смех всё равно прозвучал в её голосе. — Гарри, — произнесла она с тем особым упрёком, который означал, что он невозможен, но не безнадёжен. — Ладно, — сказал он, поднимая руки в знак временной капитуляции. — Быстрее, Гермиона, не красивее. На четвёртой попытке щит поднялся почти мгновенно, не идеальный, чуть неровный по краю, с небольшой дрожью у нижней линии, но быстрый, настоящий и достаточно сильный. Гарри бросил в него второй учебный импульс, потом третий, и все они разбились о защиту, которая держалась не потому, что была идеально просчитана, а потому что появилась вовремя. Гермиона выдохнула, потом улыбнулась так широко, что Гарри сразу ухмыльнулся в ответ. — Вот, — сказал он, опуская палочку. — Я же говорил, что иногда думать меньше — это не катастрофа. — Не выгляди так самодовольно, — сказала Гермиона, хотя сама явно была довольна. — Я научил Гермиону Грейнджер думать меньше, — объявил Гарри с видом человека, который только что открыл новую эпоху в магической педагогике. — Это историческое событие, которое нужно записать, отметить и, возможно, рассказать Рону, чтобы он почувствовал себя теоретически подтверждённым. — Ты научил меня начинать движение раньше, — поправила Гермиона, уже поднимая конспекты. — Скучная формулировка, — сказал Гарри. — Точная, — ответила она. — Ладно, — он отступил к столу, хватая учебник с видом приговорённого. — А теперь ты спасай меня от противоядий, пока я не начал считать, что безоар решает все проблемы, включая Снейпа, экзамены и мою усталость от таблиц. — Он не решает все проблемы, — сказала Гермиона, уже открывая нужный конспект. — Жаль, — вздохнул Гарри. — Было бы удобно. Пока Гарри и Гермиона спорили с зельями и щитами, в соседнем пустом классе, который изначально тоже предназначался для подготовки к экзаменам, Рон и Драко занимались тем, что ни один из них ни при каких обстоятельствах не согласился бы назвать дружбой. Они играли во взрывные карты. На столе уже лежали три обугленных пятна, один стул пострадал от особенно резкого раунда, окно было приоткрыто, потому что дым начал приобретать характер, а Рон и Драко сидели друг напротив друга с такими лицами, будто участвовали не в карточной игре, а в дуэли, от результата которой зависела честь их домов, семей и, возможно, всего британского волшебного общества. — Малфой, — сказал Рон, глядя на дымящуюся карту перед собой, которая только что взорвалась слишком близко к его рукаву, — если ты сейчас скажешь, что это была стратегия, я засуну эту стратегию тебе в мантию и посмотрю, как она сработает изнутри. — Уизли, — Драко аккуратно отряхнул пепел с собственного рукава и посмотрел на Рона с холодным превосходством, хотя его карта минуту назад взорвалась ему почти в лицо, — если бы ты понимал стратегию, то не выглядел бы так удивлённо каждый раз, когда игра делает именно то, что должна. — Она взорвалась, — сказал Рон, ткнув пальцем в обугленный край карты. — Взрывные карты, Уизли, — Драко произнёс название с мучительным терпением. — Подсказка содержится уже в первом слове, что, признаю, всё равно могло оказаться слишком сложным испытанием. — Я ненавижу тебя, — заявил Рон, вытаскивая новую карту. — Это не мешает тебе проигрывать, — ответил Драко. — Я не проигрываю, я изучаю твою отвратительную манеру играть, — сказал Рон, прищурившись. — Удобное название для поражения, — сказал Драко. Рон прищурился ещё сильнее. Драко прищурился в ответ. Карта между ними опасно зашипела, но оба не отвели взгляд, потому что уступить в такой ситуации было бы хуже, чем получить ожог на рукаве. Потом карта взорвалась. Оба одновременно дёрнулись назад, и Рон, первым придя в себя, начал смеяться так громко, что Драко посмотрел на него с оскорблённым достоинством человека, которого предали законы эстетики. — Это было не смешно, — сказал Драко, убирая пепел с воротника. — Это было очень смешно, — Рон всё ещё смеялся, указывая на него. — У тебя лицо было такое, будто тебя предала собственная аристократия. — А у тебя лицо всегда такое, будто тебя предала мысль, — ответил Драко. Рон выпрямился и подвинул новую карту к центру стола. — Хорошо, тогда ещё раунд, — сказал он с боевым удовольствием. Драко посмотрел на него так, будто собирался спросить, уверен ли тот в собственной выживаемости. — Ты действительно хочешь снова проиграть? — спросил он. — Я хочу увидеть, как тебе опять взорвётся рукав, — ответил Рон. — Примитивная мотивация, — сказал Драко. — Зато рабочая, — ответил Рон. Они сыграли ещё один раунд, потом ещё, и никто не уходил, никто не признавал, что им весело, а когда Гермиона заглянула в класс после очередного повторения щитов и увидела дым, пепел, две совершенно сосредоточенные физиономии и карту, которая дрожала между Роном и Драко, будто сама боялась выбрать сторону, она остановилась в дверях и медленно скрестила руки на груди. — Вы понимаете, что выглядите так, будто вам весело? — спросила Гермиона с тем выражением, которое обычно предшествовало выводу, от которого никто не мог защититься. — Нет, — одновременно сказали Рон и Драко, даже не посмотрев друг на друга. Гарри, появившийся за её плечом, медленно улыбнулся. — Удивительное единодушие, — заметил он. — Поттер, — сказал Драко, не отрывая взгляда от карты, — если ты пришёл комментировать, уходи обратно к своим противоядиям и страдай там молча. — Он злится, потому что проигрывает, — сказал Рон, тоже не отрывая взгляда от карты. — Я не проигрываю, — сухо ответил Драко. — У тебя левый рукав всё ещё дымится, — напомнил Рон. — Это эстетический ущерб, а не счёт, — сказал Драко. — Значит, счёт эстетики — два ноль в мою пользу, — объявил Рон. Гермиона зажала губы, явно пытаясь не рассмеяться, а Гарри наклонился к ней чуть ближе, чтобы Драко и Рон не услышали слишком рано. — Ты тоже это видишь? — спросил он тихо. — Что именно? — спросила Гермиона, хотя прекрасно понимала. — Они почти друзья, — сказал Гарри, и в голосе у него было столько довольного ужаса, будто он стал свидетелем редкого природного явления. — Не говори им, — ответила Гермиона так же тихо. — Один из них взорвётся сильнее карты. — Оба, — уточнил Гарри. В это время Джинни была далеко от библиотеки, пустых классов, дымящихся карт и противоядий, которые могли довести до отчаяния даже победителя Кубка. Она шла по влажной тропинке у теплиц рядом с Полумной и Невиллом, и это было так спокойно, что сначала казалось почти странным после всех коридоров, взглядов, чужих шёпотов и Гарри Поттера, который умел быть слишком заметным даже на расстоянии. Весна уже уверенно входила в Хогвартс: земля после недавнего дождя темнела, молодая трава у камней была яркой до невозможности, воздух пах мокрой корой, тепличной землёй и чем-то зелёным, только начинающим расти, а озеро вдали отражало низкое небо так мягко, будто тоже устало от школьных слухов и решило молчать. Полумна шла чуть впереди, время от времени останавливаясь, чтобы посмотреть на траву или на ветку, как будто там происходило что-то крайне важное и невидимое для остальных, а Невилл нёс маленький горшок с растением, которое, по его словам, “пока не кусается, но лучше не провоцировать”, и смотрел на него с такой нежной осторожностью, что Джинни почти не сомневалась: если растение всё-таки начнёт кусаться, Невилл сначала извинится перед ним за неудобства. — Ты стала чаще улыбаться, — сказала Полумна вдруг, не поворачиваясь к Джинни и глядя куда-то в сторону озера, будто просто сообщала о погодном изменении. Джинни замедлила шаг. — Это обвинение? — спросила она, поправляя рукав мантии и заранее готовясь к чему угодно, потому что Полумна умела произносить самые точные вещи так, будто речь идёт о форме облаков. — Нет, — спокойно ответила Полумна. — Просто наблюдение, хотя нарглы обычно любят людей, которые слишком много улыбаются после поцелуев, потому что такие люди хуже замечают, когда у них пропадают мысли. Невилл покраснел так резко, будто Полумна сказала это про него, про горшок и про всё школьное садоводство сразу. — Полумна, — пробормотал он, чуть крепче прижимая растение. — Что? — спросила Полумна, наконец повернувшись к нему с мягким удивлением. — Я не сказала ничего плохого, и, кажется, нарглы в данном случае ведут себя довольно уважительно. — Она действительно не сказала ничего плохого, — сказала Джинни, хотя сама почувствовала, как лицо становится теплее, и это было совершенно несправедливо, потому что после всех коридорных слухов она уже должна была выработать иммунитет. — Я просто рада, если тебе радостно, — сказала Полумна, снова глядя на Джинни, и в её голосе было столько простой честности, что шутить в ответ стало почему-то сложнее. Джинни помолчала, потом пожала плечом не резко, а так, будто сама не до конца знала, как объяснить новое чувство, которое было не только радостью, но и шумом, светом, чужими взглядами, странной свободой и почти пугающим желанием возвращаться к кому-то после собственных прогулок. — Мне радостно, — сказала она наконец. — Просто иногда ещё очень шумно, потому что теперь все говорят так, будто имеют право объяснять мне, что со мной происходит. Невилл посмотрел на неё внимательно и осторожно отодвинул свободной рукой ветку, чтобы она не задела Джинни по плечу. — Из-за всех разговоров? — спросил он мягко. — Да, — Джинни благодарно кивнула ему и прошла дальше. — Все говорят так, будто вчера я была просто Джинни, а теперь стала “той самой девушкой Поттера”, как будто меня переименовали после Кубка и забыли спросить, согласна ли я. Полумна задумчиво кивнула. — Люди часто думают, что если две звезды видны рядом, одна обязательно светит чужим светом, — сказала она. Джинни повернулась к ней и прищурилась. — Это сейчас было про меня или про астрономию? — спросила она. — Да, — ответила Полумна. Невилл улыбнулся в горшок, а Джинни тоже улыбнулась, хотя пыталась держаться серьёзно, потому что иногда Полумна попадала в самую точку именно тогда, когда делала вид, что точек вообще не существует. — Гарри это понимает? — спросил Невилл после паузы, и вопрос прозвучал не подозрительно, не осуждающе, а просто по-дружески заботливо. Джинни посмотрела в сторону замка, где за окнами, наверное, Гарри спорил с Гермионой, учебником или собственной неспособностью любить зелья, а потом выдохнула с почти невольной улыбкой. — Учится, — сказала она. — Медленно, самодовольно, с ужасным лицом человека, который ждёт похвалы за каждое проявление нормального поведения, но всё-таки учится. Полумна улыбнулась. — Это звучит как редкий вид прогресса, — сказала она. — Очень редкий, почти вымирающий, — ответила Джинни. — Его нужно беречь? — спросил Невилл, и в голосе у него впервые мелькнула осторожная шутка. Джинни посмотрела на него, потом рассмеялась. — Не слишком, — сказала она. — Если Гарри Поттера начать слишком беречь, его самомнение вырастет до размеров Астрономической башни. — Мне кажется, оно уже примерно там, — сказала Полумна. — После Кубка оно где-то выше, — поправила Джинни, и на этот раз улыбнулась без попытки спрятаться. Они дошли до края теплиц, где земля была мягче, и Невилл поставил горшок на каменную скамью, чтобы поправить листья растения, а Джинни прислонилась к деревянной опоре и на секунду просто позволила себе не думать о коридорах, слухах, Гарри, который говорил “моя девушка” так, будто весь мир обязан смириться, и себе, которая, к собственному ужасу, хотела улыбаться каждый раз, когда вспоминала это. Ей было хорошо. Не потому что Гарри был рядом, а потому что она могла быть здесь, без него, с Полумной и Невиллом, говорить о звёздах, растениях, слухах и нарглах, и всё равно знать, что где-то в замке есть человек, к которому она потом захочет вернуться. Это не делало её меньше, не делало слабее, не отнимало друзей и не превращало её в приложение к чужой истории; это просто добавляло ещё одну точку тепла в мир, который и без того оставался большим. — Ты скучаешь по нему? — внезапно спросила Полумна, присаживаясь на край скамьи и глядя на Джинни так, будто вопрос был совершенно обычным. Джинни медленно повернула голову. — Мы виделись за завтраком, — сказала она. — Это не всегда отвечает на вопрос, — мягко заметила Полумна. Невилл сделал вид, что очень занят листом растения, но уши у него стали подозрительно внимательными. Джинни посмотрела на замок, потом обратно на Полумну. — Немного, — призналась она честно, и это честное слово почему-то оказалось легче, чем она ожидала. — Но мне нравится, что я могу немного скучать и всё равно быть здесь. Полумна кивнула так, будто именно это и ожидала услышать. — Это хороший вид скучания, — сказала она. — Он не тянет за рукав. Джинни улыбнулась. — Да, — сказала она. — Именно такой. Когда они вернулись в замок ближе к вечеру, пустой класс, в котором Гарри и Гермиона сначала занимались, а Рон и Драко потом почти устроили карточную катастрофу, выглядел как место, пережившее маленькую войну с учебными материалами. На одном столе лежали конспекты Гермионы, аккуратные до пугающего совершенства; на другом — учебник Гарри по зельям, открытый на странице, где кто-то, скорее всего сам Гарри, нарисовал на полях маленький череп с подписью “Снейп”; у окна сидели Рон и Драко, всё ещё играющие во взрывные карты, хотя оба уже делали вид, что делают это исключительно из принципа; Гермиона стояла у доски и дописывала список тем, которые Гарри должен был повторить, причём список был настолько длинным, что Гарри смотрел на него с видом человека, которому только что объявили приговор без права обжалования. Сам Гарри сидел на краю стола, держал в руках перо, которое, судя по всему, должен был использовать для конспекта, но вместо этого крутил между пальцами, и выглядел так, будто любой учебный день можно пережить, если достаточно уверенно делать вид, что всё под контролем и что Гермиона не видит твоего внутреннего отчаяния. Джинни вошла вместе с Полумной и Невиллом, и Гарри поднял глаза почти сразу, не резко, не так, будто ждал только её, но достаточно быстро, чтобы она поняла: заметил. Джинни тоже заметила его сразу, разумеется заметила, но сначала договорила что-то Невиллу про растение, которое “пока не кусается”, и Гарри, к её почти неожиданному удовольствию, не позвал её, не махнул, не сделал никакого жеста, который означал бы “иди сюда”. Он просто смотрел и улыбался так, будто ему нравилось, что она вернулась, но он не собирался требовать, чтобы это возвращение сразу стало только его. Это тоже было новым. И хорошим. — Хорошо погуляла? — спросил Гарри, когда Джинни наконец подошла ближе, всё ещё с веточкой какого-то тепличного растения в волосах, которую Полумна, видимо, сочла “очень подходящей” и не стала убирать. — Да, — сказала Джинни, останавливаясь рядом со столом и бросая взгляд на доску с Гермиониным списком. — Невилл спас меня от нападения агрессивной ветки, Полумна объяснила, что звёзды не крадут свет друг у друга, а ты, судя по лицу, проиграл зельям. — Я не проиграл, — Гарри выпрямился с оскорблённым достоинством. — Я временно отступил ради перегруппировки, стратегического переосмысления и возможного бегства. — Он проиграл, — сказала Гермиона, не оборачиваясь от доски. — Предательство, — Гарри бросил на неё взгляд, полный драматической боли. — Точность, — ответила Гермиона. Джинни улыбнулась. — А как прошла подготовка? — спросила она, снова глядя на Гарри. — Гермиона пыталась спасти мою оценку по зельям, — сказал Гарри, бросая на Гермиону взгляд, полный драматической благодарности и не менее драматического страдания. — Успешно? — уточнила Джинни. — Она ещё верит, — ответил Гарри. — Значит, всё плохо, — сказала Джинни. — Зато я спас её скорость реакции, — добавил Гарри, и самодовольство мгновенно вернулось на своё законное место. Гермиона повернулась от доски с выражением человека, вынужденного исправлять историческую ложь в момент её рождения. — Ты помог мне чуть ускорить щит, — сказала она строго. — Я спас её скорость реакции, — повторил Гарри Джинни, как будто Гермиона только что подтвердила его версию, просто скучными словами. — Конечно, Поттер, — Джинни сложила руки на груди. — День без твоего героизма невозможен. — Я рад, что ты понимаешь масштаб моей пользы, — ответил Гарри. — Я понимаю масштаб твоего самомнения, — сказала она. — Оно тоже требует признания, — произнёс он. Рон, который как раз вытаскивал карту, поднял голову и посмотрел на них с видом человека, пережившего уже слишком многое. — Если вы сейчас начнёте флиртовать над моими взрывными картами, — сказал он, переводя взгляд с Гарри на Джинни и обратно, — я официально попрошу вас отойти к другому столу, потому что я пытаюсь уничтожить Малфоя интеллектуально и огнеопасно, а семейные осложнения мне мешают сосредоточиться. — Уизли, — сказал Драко, не поднимая глаз от своих карт, — чтобы уничтожить меня интеллектуально, тебе сначала понадобится интеллект подходящего уровня. — А чтобы уничтожить тебя огнеопасно, — Рон выбрал карту и явно уже знал, что делает, — мне достаточно вот этого. Карта взорвалась между ними так внезапно, что Полумна спокойно моргнула, Невилл рефлекторно прикрыл свой горшок, Гермиона закрыла лицо рукой, а Гарри и Джинни одновременно рассмеялись. Драко откинулся назад, с пеплом на рукаве и совершенно оскорблённым видом. — Это было грубо, — сказал он. — Это была стратегия, — ответил Рон с наслаждением. Драко медленно поднял на него взгляд. — Ты сейчас используешь мои слова против меня? — спросил он. — Учусь у худших, — сказал Рон. Гарри посмотрел на Джинни, Джинни посмотрела на Гарри, и им обоим стало совершенно ясно, что Рон и Драко могут сколько угодно утверждать, будто они не друзья, но азарт, с которым они пытались друг друга переиграть и взорвать, говорил гораздо убедительнее любых признаний. Чуть позже, когда Гермиона собрала конспекты, Рон и Драко всё ещё спорили о счёте, Полумна объясняла Невиллу, почему его растение “сегодня выглядит задумчивым”, а класс постепенно наполнился мягким вечерним светом, Гарри и Джинни оказались у окна немного в стороне. Не совсем отдельно, не спрятавшись от остальных и не исчезнув из общего шума, а просто рядом, в маленьком промежутке между разговорами, где можно было говорить тише и всё равно быть услышанным. — Ты не спрашиваешь, о чём я говорила с Невиллом? — спросила Джинни, глядя на двор, где вечерний свет ложился на камни. Гарри повернул к ней голову с вопросительным взглядом. — А должен? — спросил он. Джинни пожала плечом, не сразу отводя глаза от окна. — Не знаю, — сказала она честно. — Некоторые бы спросили. — Джин, — Гарри произнёс её имя с достаточной наглостью, чтобы не стать слишком правильным, но с достаточным теплом, чтобы она услышала главное, — если ты захочешь рассказать, я буду слушать, а если не захочешь, я переживу, хотя, конечно, сделаю это трагически красиво, чтобы никто не сомневался в глубине моего характера. Джинни посмотрела на него внимательнее. — Без ревности? — спросила она. — К Лонгботтому? — Гарри чуть приподнял бровь и посмотрел в сторону Невилла, который как раз очень серьёзно слушал Полумну, рассказывающую что-то листу растения. — Он сегодня был подозрительно героическим с веткой, но я постараюсь держаться, хотя конкуренция в области защиты от агрессивной флоры явно растёт. Джинни рассмеялась. — Ты невозможен, — сказала она. — Но взрослею, — ответил Гарри. — Не слишком быстро, надеюсь, — сказала Джинни, и в этой фразе было больше признания, чем она собиралась вложить. Гарри улыбнулся медленно, уверенно, совершенно по-поттеровски. — Не волнуйся, — сказал он. — Моё самодовольство в безопасности, и, судя по твоему лицу, ты не так уж хочешь его терять. Джинни посмотрела на него так, будто хотела сказать что-то резкое, но вместо этого просто протянула руку и убрала с его рукава маленькую серую искру пепла, оставшуюся после взрывных карт. Гарри заметил движение, конечно, заметил. — Осторожно, Уизли, — сказал он тише, глядя на её пальцы у своего рукава. — Это уже почти забота, а я могу сделать неправильные выводы и потом слишком долго ими гордиться. — Это санитарная необходимость, — ответила Джинни, не убирая руку сразу. — Очень убедительно, — сказал Гарри. — Не начинай, — предупредила она. — Я ещё ничего не сказал, — ответил он. — У тебя лицо уже сказало достаточно, — сказала Джинни. Гарри наклонился чуть ближе, но не настолько, чтобы кто-то за столом мог немедленно начать страдать. — И что оно сказало? — спросил он. Джинни подняла на него глаза. — Что ты слишком доволен тем, что я подошла, — сказала она. — Я не виноват, что у меня выразительное лицо, — ответил Гарри. — Ты виноват почти во всём, что делает твоё лицо, — сказала Джинни. — Но тебе всё равно нравится, — произнёс он тише. Джинни помолчала, потом посмотрела в сторону класса: на Гермиону, которая спорила с Роном о том, можно ли считать взрывные карты отдыхом; на Драко, который делал вид, что вообще не слушает, но явно слушал; на Полумну и Невилла, которые обсуждали растение так, будто оно имело сложную внутреннюю жизнь. Потом она снова посмотрела на Гарри. — Иногда, — сказала она наконец. Гарри улыбнулся так самодовольно, что она сразу пожалела о честности. — Я услышал главное, — сказал он. — Ты всегда слышишь главное, когда оно тебе выгодно, — сказала Джинни. — Это талант, — ответил он. — Болезнь, — сказала она. — Твой диагноз? — спросил Гарри. Джинни закатила глаза. — Поттер, — сказала она, но улыбку всё равно не спрятала. В тот вечер они не сидели всё время рядом: Гарри вернулся к Гермиониным конспектам и всё-таки выучил ещё два противоядия, хотя позже утверждал, что сделал это исключительно из уважения к её угрозам; Джинни помогала Невиллу перенести горшок так, чтобы растение не перевернулось, и слушала Полумну, которая рассказывала, что у некоторых цветов очень ревнивые корни; Рон выиграл у Драко один раунд, проиграл следующий, обвинил карты в предательстве, а Драко заявил, что карты просто обладают вкусом. Гермиона в какой-то момент села рядом с Роном, чтобы проверить его конспект, и он стал так старательно объяснять, что именно пытался написать, что даже Драко замолчал на несколько секунд, явно поражённый фактом существования серьёзного Рона Уизли. И всё это было странно, шумно, дымно, совсем не похоже на красивые поцелуи после Кубка, но почему-то не менее важное, потому что Гарри и Джинни не исчезли друг в друге. Они возвращались друг к другу. Это было другое. Более взрослое, более спокойное и, возможно, гораздо более настоящее. Когда поздно вечером они все вышли из класса, коридор встретил их прохладой, приглушённым светом факелов и тем особенным школьным шумом, который уже не был дневной суетой, но всё ещё не стал ночной тишиной. Рон шёл рядом с Гермионой и всё ещё пытался доказать, что его последний проигрыш Драко был “тактической жертвой ради изучения противника”, Гермиона слушала его с таким выражением лица, будто уже решила, что это полная ерунда, но почему-то не собиралась останавливать, Драко держался чуть позади с видом человека, которого глубоко оскорбляет необходимость идти рядом с гриффиндорцами, хотя шаг почему-то не замедлял, а Полумна и Невилл обсуждали растение, которое, по словам Полумны, “сегодня выглядело менее тревожным, чем утром”. Гарри задержался у двери на секунду, пропуская остальных вперёд, но не потому, что собирался превращать это в красивый жест, не потому, что хотел получить от Джинни очередной взгляд, и не потому, что вообще планировал делать из обычного выхода из класса какое-то представление. Он просто стоял рядом. Спокойно. С книгами под мышкой, с пеплом от взрывных карт на манжете и с лицом человека, который всё ещё был слишком доволен собой для обычного учебного вечера, но сегодня, к удивлению Джинни, не пытался забрать всё внимание себе. Джинни остановилась рядом с ним, чуть повернув голову. — Ты сегодня почти вёл себя как нормальный человек, — сказала она, глядя на его руку, в которой вместо очередного эффектного жеста были только учебник и перо, забытое между страницами. Гарри посмотрел на неё боковым зрением, и уголок его губ дрогнул. — Почти? — переспросил он, будто именно это слово оскорбило его больше всего. — Был момент, когда ты заявил, что спас Гермионе скорость реакции, — напомнила Джинни. — Это была правда, — сказал Гарри с таким невозмутимым видом, будто его вклад в образование Гермионы Грейнджер теперь должен был быть внесён в школьную историю. — Конечно, Поттер, — Джинни чуть прищурилась. — День без твоего героизма невозможен. — Я многосторонне полезен, — ответил Гарри. — Самодовольно, — сказала она. — Но ты не споришь с фактом, — заметил он. — Я выбираю, когда тратить силы, — ответила Джинни. Гарри улыбнулся шире, но не подошёл ближе сразу, не поймал её за руку и не сделал из этой секунды обязательный поцелуй на глазах у всех, кто ещё стоял в коридоре. И Джинни почему-то понравилось именно это. То, что он мог превратить любую секунду в спектакль, но не стал; то, что он всё ещё смотрел на неё так, будто весь вечер стал лучше от одного её появления, но не требовал, чтобы она немедленно принадлежала этому взгляду целиком. — Ты идёшь с Полумной и Невиллом? — спросил Гарри, кивая в сторону лестницы, где Полумна уже остановилась у портрета и, кажется, слушала что-то, что портрет не говорил вслух. Джинни посмотрела туда, потом снова на него. — Да, — сказала она. — Невилл обещал показать, куда лучше поставить это растение, чтобы оно не обиделось на сквозняк. Гарри медленно кивнул, и лицо его осталось почти серьёзным. — Важное дело, — сказал он. — Не смейся, — предупредила Джинни. — Я не смеюсь, — ответил Гарри. — У тебя лицо смеётся, — заметила она. — Моё лицо часто живёт активнее, чем я планирую, — признал он. Джинни фыркнула. — А ты? — спросила она, кивнув в сторону Рона и Гермионы, которые всё ещё спорили впереди. — Вернёшься к противоядиям? — Гермиона сказала, что если я сегодня не выучу ещё два, она лично расскажет Снейпу, что я назвал его предмет списком подозреваемых, — сказал Гарри, и в голосе у него была почти настоящая обречённость. — Она бы не стала, — начала Джинни, потом посмотрела на Гермиону, которая как раз поправляла Рону формулировку в конспекте с выражением беспощадной точности, и пересмотрела вывод. — Ладно, стала бы. — Вот именно, — сказал Гарри. — Я живу в страхе, и это, кстати, очень разумный страх. — Ты? — Джинни подняла бровь. — Гарри Поттер боится Гермиону Грейнджер? — Разумные люди боятся Гермиону Грейнджер, когда она вооружена расписанием подготовки, — сказал Гарри серьёзно. — Это не трусость, это стратегия выживания, проверенная годами дружбы и несколькими очень страшными взглядами. Джинни улыбнулась, и Гарри посмотрел на эту улыбку так, будто хотел задержать её дольше, но не стал, только чуть наклонил голову — мягко, почти незаметно. — Точно у тебя всё хорошо? — спросил он тише. — Хорошо, — ответила Джинни, и на этот раз без шутки. — Правда хорошо. — Рад, — сказал Гарри. Она посмотрела на него внимательнее, потому что в этом коротком слове не было ни ревности, ни попытки превратить её прогулку в часть их истории, ни желания узнать каждую подробность только потому, что теперь он имел на это право. Он просто был рад. И, конечно, всё равно выглядел слишком уверенным, слишком красивым в своей невозможной самодовольной манере, слишком Гарри Поттером, чтобы эта радость стала совсем правильной и спокойной. К счастью. — Ты не спросишь, скучала ли я? — спросила Джинни, сама не зная, зачем подставляет ему такой удобный удар. Гарри посмотрел на неё и улыбнулся так, будто она только что вручила ему снитч голыми руками. — Я и так знаю, — сказал он. Джинни медленно сузила глаза. — Поттер, — произнесла она с предупреждением. — Уизли, — ответил он тем же тоном. — Самоуверенно, — сказала она. — Но ты спросила, — мягко напомнил Гарри. — Я проверяла, насколько быстро ты испортишь нормальный разговор, — ответила Джинни. — И как результат? — спросил он. Джинни задержала взгляд на его лице, на этой ужасной улыбке, на глазах, которые всё ещё умели быть слишком внимательными даже тогда, когда он говорил самые наглые вещи. — Стабильно, — сказала она. — Это почти похвала, — сказал Гарри. — Это почти диагноз, — ответила Джинни. — Твой любимый? — спросил он, и она уже открыла рот, чтобы ответить, но со стороны лестницы Полумна мягко позвала её по имени, а Невилл поднял горшок чуть выше, будто растение действительно уже начинало обижаться на ожидание. Гарри услышал и не задержал её, только чуть отступил, освобождая ей путь, и это было маленькое движение, почти незаметное для кого угодно, кроме Джинни. — Иди, — сказал он тихо. — Пока твоё растение не решило, что я плохое влияние. — Ты и есть плохое влияние, — сказала Джинни. — Но эффектное, — ответил Гарри. — Не спорю, — сказала она и тут же пожалела, потому что его лицо стало совершенно невозможным. — Повтори, — попросил он, уже почти сияя. — Не мечтай, — ответила Джинни. Она пошла к Полумне и Невиллу, но через несколько шагов всё-таки обернулась. Гарри стоял там же, у двери пустого класса, с учебником под мышкой, с растрёпанными волосами, с мягким вечерним светом на лице и с выражением человека, который ничего не требовал, никуда не тянул, не ревновал к её друзьям и всё равно был уверен, что она обернётся. Она обернулась. Конечно, обернулась. И он улыбнулся так, будто весь день только этого и ждал. Джинни закатила глаза, чтобы спасти остатки достоинства, и пошла дальше, чувствуя, что Гарри, к счастью, не стал правильным настолько, чтобы перестать выглядеть довольным собой. А она, к своему огромному счастью, не хотела, чтобы он переставал.