Часть 75. Не свидание

Субботнее утро пришло в Хогвартс не громко, не резко и не так, будто собиралось сразу требовать от всех великих поступков, а мягко, влажно и почти празднично, с весенним светом, который ложился на длинные столы Большого зала светлыми пятнами, с запахом свежего хлеба, горячего чая, мокрой травы за окнами и беспокойным шорохом совиных крыльев под высоким потолком, где почта кружила над учениками так нетерпеливо, словно сама знала: сегодня половина школы пойдёт в Хогсмид и будет делать вид, что это всего лишь обычная прогулка, хотя каждый второй уже с утра выглядел так, будто ждал этого дня всю неделю. Гарри, конечно, тоже делал вид. Он сидел за гриффиндорским столом в тёмных брюках, белой рубашке и тёмно-сером джемпере, рукава которого были закатаны до предплечий так небрежно, будто всё получилось само собой, хотя Джинни, едва увидев его утром, сразу поняла, что ничего само собой не получилось, потому что у Гарри Поттера даже беспорядок в волосах в этот день выглядел слишком удачно, слишком живо и слишком вызывающе для простой случайности. Верхние пуговицы рубашки, разумеется, были расстёгнуты, очки чуть сползли ниже на переносицу, волосы лежали в красивом, невозможном, почти преступно естественном беспорядке, а весь его вид говорил не “я иду на уроки” и даже не “я просто собираюсь в Хогсмид”, а что-то гораздо более опасное: “я прекрасно знаю, как выгляжу, и сегодня, Джинни Уизли, собираюсь пользоваться этим без малейшего раскаяния”. Джинни решила не давать ему этого удовольствия сразу. Пока. — Ты сегодня выглядишь так, будто заранее придумал минимум пять способов быть невыносимым, — сказала она, садясь напротив него и нарочито спокойно беря тост, хотя взгляд всё равно на секунду задержался на его закатанных рукавах, потом на открытом вороте рубашки, потом, к её огромному раздражению, снова на его лице. — Всего пять? — Гарри поднял на неё глаза поверх края кружки и улыбнулся так лениво, будто уже поймал её взгляд и теперь собирался бережно хранить его как доказательство. — Уизли, ты меня недооцениваешь, а после всего, что между нами было, это почти обидно. — Я пытаюсь быть оптимисткой, — ответила Джинни, намазывая масло на тост с таким видом, будто его улыбка совершенно не стала шире, хотя, конечно, стала. — Тогда начни с чего-нибудь более реалистичного, — сказал Гарри, чуть наклоняясь вперёд, и от этого движения свет скользнул по его очкам, по расстёгнутому вороту рубашки, по рукам, спокойно лежавшим на столе, и Джинни пришлось приложить почти героическое усилие, чтобы продолжать смотреть на тост, а не на него. — Например, с признания, что сегодня ты уже посмотрела на меня дольше, чем планировала. — Я смотрела на твой джемпер, — произнесла Джинни, даже не моргнув, хотя это было настолько слабое спасение, что она сама почти услышала, как оно трещит. — Конечно, — Гарри сказал это так мягко, что слово прозвучало почти как прикосновение, а не как издевательство. — Джемпер сегодня действительно делает всё, чтобы отвлечь тебя от меня. — Не льсти себе, Поттер, — сказала Джинни, хотя уголок её губ всё-таки дрогнул. — Я бы не стал, — ответил он, медленно отставляя кружку, — но ты уже начала за меня, и, как человек великодушный, я не стану мешать твоему прогрессу. Джинни уже открыла рот, чтобы ответить достаточно резко и желательно достаточно разрушительно для его утреннего самомнения, но над столом вдруг опустилась Букля, сбросила перед Гарри плотный конверт, перевязанный сразу несколькими лентами, и так выразительно ухнула, будто сама понимала, что принесла не просто письмо, а семейную катастрофу в бумажной форме. Рон вытянул шею с мгновенным интересом человека, который готов пожертвовать завтраком ради чужого позора, Гермиона подняла глаза от списка покупок, а Драко, который каким-то образом оказался у гриффиндорского стола под предлогом того, что “Поттер должен вернуть мне карту”, посмотрел на конверт с таким тонким удовольствием, будто уже предвкушал эстетическое унижение. — Это от твоих? — спросил Рон, разглядывая печать и заметно оживляясь. — Хуже, — сказал Гарри, осторожно вскрывая конверт и сразу становясь подозрительно напряжённым. — Это от всех сразу, а когда мои родственники и крестные действуют коллективно, даже сова выглядит так, будто ждёт взрыва. Джинни откусила тост, подняла бровь и стала смотреть на него с таким невинным интересом, что Гарри почти сразу понял: если письмо окажется хоть немного позорным, пощады не будет. Он развернул пергамент, прочитал первую строку, закрыл глаза и на несколько секунд стал похож на человека, который поймал снитч, выиграл Кубок, пережил поцелуй у всей школы на глазах, но всё равно оказался не готов к тому, что его личная жизнь доберётся до дома быстрее, чем он сам. Джинни улыбнулась. — Поттер, — сказала она, откладывая тост и чуть наклоняясь вперёд, — у тебя лицо человека, который только что узнал, что последствия его личной жизни добрались до семьи и уже устроились там за столом. — Ничего важного, — сказал Гарри, слишком быстро складывая письмо. — Это значит, что там всё важное, — заметила Гермиона, даже не пытаясь скрыть улыбку. Рон, разумеется, уже заглянул через плечо Гарри. — “Римус сообщил нам, что ты наконец перестал делать вид, будто младшая Уизли тебя раздражает исключительно из спортивного интереса”, — прочитал он вслух и тут же пригнулся, потому что Гарри метнул в него салфетку с точностью ловца. — Уизли, — сказал Гарри, поворачиваясь к Рону с видом человека, который готов пересмотреть многолетнюю дружбу ради одной строчки, — ещё слово, и я скажу Гермионе, сколько карт ты вчера спрятал в рукаве. — Я не прятал, — возмутился Рон, но сделал это слишком громко и слишком быстро, чтобы хоть кто-то поверил. — Прятал, — сказал Драко, даже не поднимая глаз от своего стакана с соком. — Плохо, без вкуса и с трагическим отсутствием техники, что, впрочем, довольно точно соответствует твоему общему стилю. — Малфой, — сказал Рон, поворачиваясь к нему с оскорблённым видом, — ты вообще здесь почему? — Наблюдаю за падением семейного достоинства Поттеров, — ответил Драко, наконец поднимая взгляд и смотря на Гарри с холодным удовольствием. — Редкое зрелище, нельзя упустить, особенно если оно сопровождается письмами, смущением и младшей Уизли, которая явно собирается использовать это против него. Джинни протянула руку к письму, но Гарри успел перехватить пергамент первым и прижал его ближе к себе с таким выражением, будто защищал не бумагу, а последние остатки собственного авторитета. Она подняла бровь. Он улыбнулся. Они смотрели друг на друга через стол всего несколько секунд, но в этих секундах было слишком много вызова для завтрака, слишком много воспоминаний о коридорах, поцелуях, слове “моя девушка” и том странном новом праве, которое всё ещё иногда заставляло Джинни чувствовать, будто воздух вокруг Гарри стал теплее. — Ты не хочешь, чтобы я прочитала? — спросила она медленно, почти ласково, и от этого у Гарри в глазах стало веселее. — Я хочу сохранить остатки авторитета, — ответил он, складывая письмо ближе к себе. — После того как Рон уже прочитал первую строчку? — уточнила Джинни. — Я сказал “остатки”, — напомнил Гарри. — Что написали нормальные люди? — спросила она, всё ещё улыбаясь, но уже не так насмешливо, потому что за всем этим семейным позором вдруг почувствовалось что-то тёплое и почти домашнее. Гарри посмотрел на письмо, потом на неё, и на секунду вся его утренняя самодовольная защита стала мягче. — Мама просит передать, что она рада, — сказал он тише, и Джинни почему-то сразу перестала улыбаться так остро. — Папа просит меня не быть идиотом, Сириус утверждает, что это семейная черта и бороться с ней поздно, а Римус написал, что счастлив за нас и надеется, что мы оба будем беречь друг друга и нервы окружающих. — Нервы окружающих уже поздно беречь, — сказала Гермиона, но голос у неё был тёплый. — Особенно мои, — пробормотал Рон, глядя в тарелку так, будто в ней могло найтись утешение для старшего брата, вынужденного жить в новой реальности. — Римус всё рассказал? — спросила Джинни, стараясь звучать спокойно, хотя сама мысль о том, что все Мародёры теперь знают, почему-то одновременно смущала, грела и делала происходящее ещё более настоящим. — Судя по почерку Сириуса на полях, — Гарри снова сделал вид, что ему всё равно, хотя уши у него чуть порозовели, — Римус рассказал достаточно, чтобы они решили, что я наконец совершил что-то достойное семейного совета, хотя Сириус, кажется, больше всего рад возможности давать ужасные советы. — Наконец? — переспросила Джинни, прищурившись. — Это, опять же, Сириус, — сказал Гарри, но улыбнулся так, будто письмо ему понравилось куда больше, чем он собирался признавать. В этот момент к Джинни опустилась вторая сова. Она сразу узнала аккуратный почерк матери на конверте, и сердце на секунду дрогнуло иначе, тише, домашнее, почти по-детски, хотя Джинни тут же взяла себя в руки, потому что рядом сидел Гарри, который и так слишком внимательно следил за её лицом. Письмо от Молли было коротким, что для Молли Уизли само по себе означало огромное усилие. “Дорогая Джинни, Рон написал нам о Кубке так подробно и так старательно избегал одной очевидной темы, что я сразу поняла: случилось что-то ещё. А потом Лили прислала письмо, и всё окончательно стало ясно. Я очень рада за тебя, милая. Гарри — хороший мальчик, и мы все его очень любим, но главное, чтобы рядом с ним ты оставалась собой. Хотя, зная тебя, я почти уверена, что именно это ему и придётся выдержать. Целую, мама.” Джинни перечитала последнюю строку дважды, сначала с улыбкой, потом уже с тем странным ощущением, будто мама умудрилась написать именно то, что нужно было услышать, не забрав у неё ни свободу, ни упрямство, ни право не становиться удобной только потому, что теперь рядом с ней Гарри Поттер. Потом она подняла глаза и увидела, что Гарри смотрит на неё уже не победно, не нагло, а почти осторожно, как будто мнение Молли Уизли, несмотря на все его шутки, значило для него больше, чем он хотел показывать при всём столе. — Мама поздравляет, — сказала Джинни, складывая письмо. — И? — спросил Гарри, стараясь звучать спокойно, но не слишком успешно. — Говорит, что ты хороший мальчик, — сказала Джинни с совершенно серьёзным лицом. Рон застонал так, будто его лично ударили по гордости, Гермиона отвернулась, пряча улыбку, Драко медленно поднял взгляд, явно решая, стоит ли запомнить эту фразу для будущих уничтожений, а Гарри медленно улыбнулся. — Хороший? — переспросил он, словно слово было редкой наградой, которую теперь нужно красиво поставить на полку. — Не привыкай, — предупредила Джинни. — Поздно, — ответил Гарри, откидываясь назад и выглядя совершенно невыносимо довольным. — Я уже собираюсь построить на этом репутацию, желательно прочную, публичную и одобренную Молли Уизли. — Слабый фундамент, Поттер, — сказала Джинни. — Зато одобрен Молли Уизли, — повторил он, и Джинни, как ни старалась, всё-таки улыбнулась. Гарри заметил. Конечно, заметил. И, когда завтрак закончился, когда Рон всё ещё возмущённо бормотал о том, что “хороший мальчик” теперь станет худшей фразой в его жизни, а Гермиона пыталась объяснить ему, что радоваться за сестру не означает умирать от неловкости каждые пять минут, Гарри догнал Джинни у выхода из Большого зала. Он оказался рядом так естественно, будто весь поток учеников должен был сам расступиться, чтобы не мешать ему приближаться, и, что раздражало сильнее всего, поток действительно расступался. — Я иду в Хогсмид, — сказал Гарри, шагая рядом с ней так близко, что край его рукава на мгновение коснулся её руки. — Поздравляю, Поттер, — сказала Джинни, не замедляя шага, хотя это лёгкое касание почему-то задержалось на коже дольше, чем должно было. — С тобой, — добавил он, и в голосе не было ни вопроса, ни приказа, только спокойная, тёплая, ужасно самоуверенная уверенность человека, который уже знал ответ, но всё равно хотел услышать её сопротивление. Джинни остановилась и медленно повернула голову. — Ты спрашиваешь или сообщаешь? — спросила она, приподнимая бровь. Гарри улыбнулся, и это была именно та улыбка, за которую его хотелось толкнуть плечом в стену, а потом, возможно, всё равно пойти с ним в Хогсмид. — Даю тебе возможность сделать вид, что у тебя есть выбор, — сказал он. — Очень щедро, — Джинни скрестила руки на груди. — Я стараюсь быть хорошим парнем, — ответил Гарри, явно злоупотребляя письмом Молли уже в первые десять минут после его получения. — Слабая попытка, — сказала Джинни. — Но ты всё равно пойдёшь, — произнёс он, чуть наклоняясь ближе, и от этого его голос стал тише, а слова почему-то заметнее. — Я пойду, — сказала Джинни после паузы, — потому что мне нужно купить перья. — Конечно, — кивнул Гарри с почти оскорбительной серьёзностью. — Перья. — И сладости, — добавила она. — Разумеется, — сказал он. — И это не свидание, — произнесла Джинни, глядя ему прямо в глаза, потому что эту границу нужно было обозначить хотя бы для приличия. Гарри посмотрел на неё так, будто именно этой фразы ждал с самого начала и уже успел влюбиться в саму возможность её опровергать весь день. — Уизли, — сказал он мягко, но с ужасно довольным блеском в глазах, — я даже не сказал это слово. — Но подумал, — сказала она. — Несколько раз, — признался Гарри. Джинни хотела уйти наверх переодеться первой, но он шагнул чуть ближе, всё ещё не касаясь, только становясь рядом настолько естественно, что старые границы между ними, кажется, уже не знали, куда деваться. — Иди, — сказал он тихо, глядя на неё сверху вниз не высокомерно, а так внимательно, что у неё стало теплее в груди. — Я подожду. — Как благородно, — сказала Джинни. — Уизли, — ответил Гарри, чуть наклоняя голову, и в его улыбке снова появилась та самая опасная мягкость, — если бы ты знала, сколько разных вариантов я сейчас мог сказать вместо этого, ты бы поблагодарила меня за сдержанность. — Сдержанность? — переспросила она. — Героическую, — подтвердил он. — Не переоценивай себя, Поттер, — сказала Джинни, но почему-то ушла быстрее, чем планировала, потому что его взгляд на её спине ощущался почти как прикосновение. Гарри ждал её у выхода из гостиной Гриффиндора, и, как любой человек, слишком уверенный в собственном самообладании, выглядел так, будто заранее знал, что справится с чем угодно. Он, конечно, ошибался. На нём по-прежнему были тёмные брюки, белая рубашка с двумя расстёгнутыми верхними пуговицами и тёмно-серый джемпер, рукава которого были закатаны до предплечий, и весь этот вид был настолько не школьным, настолько выходным, настолько живым, что Джинни, если бы не собиралась сохранить достоинство, могла бы задержаться на лестнице и просто посмотреть. Но она спускалась сама. И на этот раз Гарри был тем, кто замолчал первым. На Джинни было тёмно-зелёное платье — простое, мягко подчёркивающее талию, но сидевшее так, будто вся эта простота была продумана куда опаснее любого украшения; поверх был светлый кардиган на тонких пуговицах, чуть свободный на плечах, с рукавами, закрывавшими ладони почти до костяшек пальцев, из-за чего она выглядела одновременно нежнее, уютнее и почему-то ещё упрямее. Никакой мантии, никакой формы, никаких мыслей про уроки и школьный шум, только она — не младшая Уизли из коридоров, не охотница на поле, не девушка, которую весь замок обсуждал после Кубка, а Джинни: свободная, яркая, весенняя, с распущенными волосами, падавшими на плечи тяжёлыми рыжими волнами и ловившими свет так, будто весь замок внезапно вспомнил, что весна существует не только за окнами. Когда она подошла ближе, Гарри почувствовал её аромат. Цветочный. Не приторный, не сладкий до липкости, а живой и тёплый: будто белые цветы у открытого окна, мокрая трава после дождя, свежий ветер и что-то солнечное, оставшееся на коже после утреннего света. У него на секунду действительно перехватило дыхание. Не красиво, не поэтично, не так, чтобы это можно было сразу превратить в шутку, а глупо, резко, почти раздражающе, потому что Гарри Поттер мог лететь на метле навстречу бладжеру, спорить со Снейпом, ловить снитч на последнем рывке и делать вид, что любая катастрофа — это просто неудобно расположенная возможность, но Джинни Уизли с распущенными волосами, в зелёном платье, в мягком светлом кардигане и с этим тихим цветочным запахом почему-то лишила его куда большего самообладания, чем половина опасностей, с которыми он когда-либо сталкивался. Джинни заметила. Конечно, заметила. Она остановилась перед ним, чуть приподняла бровь, но в уголках губ уже пряталась улыбка, потому что Гарри Поттер, замолчавший из-за неё, был зрелищем слишком редким и слишком приятным, чтобы оставить его без комментария. — Поттер, — сказала она, глядя на него слишком внимательно, — ты сейчас забыл, как говорить? Гарри моргнул, потом медленно улыбнулся, но улыбка вышла не сразу такой самодовольной, как он хотел, потому что взгляд всё ещё возвращался к её волосам, к линии плеча под светлым кардиганом, к зелёному платью, к губам, к тому, как она стояла перед ним — живая, яркая, красивая до невозможности и при этом всё ещё готовая ударить его словами при первой удобной возможности. — Нет, — сказал он наконец, делая шаг ближе и чуть наклоняя голову, чтобы посмотреть на неё поверх сползших очков. — Просто ты очень красивая. Джинни замерла. Не потому, что никогда не слышала комплиментов, а потому, что Гарри сказал это не как подкат, не как победную фразу, не как очередной способ сбить её с мысли, а прямо, почти спокойно, будто на несколько секунд его обычное самодовольство не успело встать между ним и правдой. И от этого стало куда опаснее. — Очень? — переспросила она, и голос прозвучал чуть тише, чем планировалось. Гарри посмотрел на неё. На самом деле посмотрел — так, будто у него было достаточно наглости не стыдиться собственного восхищения. — Очень, — сказал он, и только после этого улыбка вернулась, медленная, уверенная, совершенно невозможная. — Настолько, что я уже почти жалею, что вывел тебя в Хогсмид, где на тебя смогут смотреть другие люди. Джинни вдохнула слишком заметно и тут же прищурилась, пытаясь вернуть себе прежнее выражение лица. — Ревнуешь заранее? — спросила она. — Планирую, — сказал Гарри. — Я люблю быть подготовленным. — Слабо верится после твоих конспектов по зельям, — сказала Джинни. — К зельям я отношусь легкомысленно, — ответил он, подходя ещё на полшага ближе, настолько близко, что аромат ели и холодного воздуха от него смешался с её цветочным запахом, и на мгновение между ними будто стало меньше всего мира. — К тебе — нет. Джинни подняла на него глаза, и тут её собственная насмешка, уже почти готовая, вдруг рассыпалась. Потому что от него пахло елью. Холодным утренним воздухом, чистой тканью джемпера, чем-то свежим и чуть терпким, будто он только что стоял у самой кромки Запретного леса, где ветки ещё держат влагу после ночи, а потом вернулся в замок и принёс это ощущение с собой. Она чувствовала этот запах и раньше, конечно, чувствовала: на квиддичном поле, когда он проходил мимо после тренировки, ещё разгорячённый полётом и ветром; в коридоре, когда наклонялся над её пергаментом и слишком уверенно объяснял очередное заклинание; у камина, когда садился рядом так, будто это случайность, хотя случайности у Гарри Поттера всегда выглядели подозрительно продуманными; после Кубка, когда шум трибун ещё звенел в ушах, а его руки, голос и смех были слишком близко, чтобы она могла думать спокойно. Но раньше этот запах был частью расстояния, чем-то, что мелькало рядом, цепляло воздух, оставалось на секунду после его ухода и раздражающе долго держалось в памяти. А теперь расстояния почти не было. Теперь ель, холодный воздух, чистый джемпер, ветер после квиддичного поля и что-то тёплое, упрямо гаррино, почти родное оказались так близко, что Джинни на мгновение стало страшно не от него, а от того, как быстро её собственное тело узнало этот запах и решило, что рядом с ним можно одновременно терять дыхание и чувствовать себя на месте. Это было несправедливо. Потому что он и так стоял слишком близко. И выглядел слишком хорошо. И говорил слишком уверенно. А теперь ещё и пах так, что её заранее подготовленная насмешка рассыпалась где-то между вдохом и попыткой сохранить лицо. Гарри заметил. Конечно, заметил. Он всегда замечал именно те секунды, в которые ей меньше всего хотелось быть замеченной. — Что? — спросил он, и голос у него стал ниже, чем был мгновение назад, потому что, видимо, он уже понял, что победа где-то рядом. — Ничего, — сказала Джинни, но получилось не так уверенно, как хотелось. Гарри улыбнулся медленно. — Уизли, — сказал он, наклоняясь чуть ближе, совсем немного, но этого “немного” хватило, чтобы его еловый запах снова коснулся её дыхания, — у тебя сейчас было лицо человека, который собирался меня оскорбить, но внезапно передумал. — Я не передумала, — сказала Джинни, заставляя себя не смотреть на его губы. — Тогда продолжай, — произнёс Гарри, и в его глазах вспыхнуло то самое ужасное, самодовольное веселье, от которого у неё сердце сначала падало куда-то вниз, а потом злилось на неё за предательство. — Мне нравится, когда ты пытаешься быть убедительной с таким дыханием. Джинни замерла. — С каким дыханием? — спросила она слишком тихо. Гарри посмотрел на неё так, будто ответ был очевиден и чудовищно приятен. — С тем, которое сбивается каждый раз, когда я подхожу ближе, — сказал он. Джинни почувствовала, как лицо становится горячее. — Ты невозможен, — сказала она. — Да, — ответил Гарри, не отступая. — Но сейчас это не причина, по которой ты молчала. Она открыла рот, закрыла и увидела, как Гарри улыбается так, будто этот маленький проигрыш стоил ему всех утренних стараний с джемпером, рубашкой и волосами. — Ты специально так пахнешь? — выпалила Джинни, потому что лучшей защиты не нашлось, а молчать рядом с ним становилось слишком опасно. Гарри моргнул. На этот раз уже он на секунду сбился, и Джинни почти победно приподняла бровь. — Так пахну? — переспросил он. — Елью, — сказала она, стараясь звучать так, будто это было простое наблюдение, а не признание, что она вообще-то успела это заметить, запомнить и почти потерять от этого мысль. — И холодным воздухом. И ещё чем-то ужасно самодовольным. Гарри медленно улыбнулся. Слишком медленно. Слишком довольно. — Ужасно самодовольным? — переспросил он. — Не цепляйся, — сказала Джинни. — Поздно, — сказал он, делая ещё один маленький шаг ближе, так что ей пришлось поднять голову выше. — Ты только что сказала, что я приятно пахну. — Я сказала “ужасно”, — возразила она. — Но первой была ель, — заметил Гарри. — Я выбираю запомнить это. — Конечно, выбираешь, — сказала Джинни. — Джин, — сказал он тише, и её имя прозвучало так близко, что у неё снова предательски дрогнуло дыхание, — если бы я знал, что достаточно подойти ближе, чтобы ты наконец призналась, что запомнила, как я пахну, я бы подошёл раньше. — Я не признавалась, — сказала она. — Ты описала слишком подробно для невиновной, — сказал Гарри. — Я наблюдательная, — ответила Джинни. — Нет, — он улыбнулся почти у самого её виска. — Гермиона наблюдательная, а ты сейчас опасно честная. — Поттер, — сказала Джинни, пытаясь вложить в его фамилию угрозу, но получилась скорее просьба к собственному сердцу вести себя прилично. — Уизли, — ответил Гарри. — Ты слишком близко стоишь, — сказала она. Гарри не отступил сразу, только посмотрел на неё внимательнее, и на секунду его улыбка стала мягче, не исчезла, но перестала быть только вызовом. — Скажи, если хочешь, чтобы я отошёл, — произнёс он тише. Джинни посмотрела на него: на глаза за чуть спущенными очками, на улыбку, которая всё ещё держалась, но уже не давила, на руку, которую он не протянул к ней только потому, что дал ей выбрать, и это почему-то ударило сильнее любого подката. — Не хочу, — сказала она. Гарри замолчал. На этот раз уже он. И Джинни улыбнулась. — Вот, — сказала она тише. — Уже лучше. Гарри медленно выдохнул смешок. — Ты используешь мои фразы против меня? — спросил он. — Учусь у худших, — сказала Джинни. — У лучших, — поправил он. — У самых самодовольных, — сказала она. — Но ты не сказала “отойди”, — произнёс Гарри. — Не сказала, — ответила Джинни. Гарри посмотрел на неё так, будто весь Хогсмид, все письма, все чужие взгляды и все его заранее приготовленные фразы вдруг стали неважными рядом с этим коротким признанием. Потом улыбнулся уже снова нагло, потому что слишком долго быть нежным он, видимо, считал опасным для собственной репутации. — Тогда, Уизли, — сказал он низко, почти у самого её уха, — сегодня я буду стоять близко. Джинни почувствовала, как по коже пробежали мурашки. — Угроза? — спросила она. — Обещание, — ответил Гарри. На дороге в Хогсмид он действительно держал обещание: шёл рядом так близко, что край его рукава время от времени задевал её руку, и делал это с таким спокойным видом, будто между ними всегда было именно столько расстояния — почти никакого. Иногда он наклонялся, чтобы сказать что-нибудь ей на ухо не потому, что вокруг было шумно, а потому что теперь мог, и Джинни, к собственному раздражению, не делала ни шага в сторону, хотя каждый раз чувствовала, как его голос касается кожи раньше слов. — Это всё ещё не свидание, — сказала Джинни, когда впереди уже показались крыши Хогсмида, а ветер поднял прядь её волос и тут же бросил её Гарри почти на плечо. Гарри посмотрел на эту прядь, потом на неё, потом улыбнулся. — Конечно, — сказал он, не убирая прядь, хотя его пальцы явно собирались это сделать и только чудом пока держались при себе. — Просто ты идёшь рядом со мной в Хогсмид, споришь со мной так, будто тебе за это платят, делаешь вид, что не замечаешь, когда я смотрю, и уже четвёртый раз за утро предупреждаешь меня, что это не свидание. — Потому что это не свидание, — сказала Джинни, хотя голос у неё стал чуть суше именно потому, что он подошёл слишком близко к правде. — Джин, — сказал Гарри мягко, но с такой опасной уверенностью, что у неё сердце на секунду ударило не туда, куда должно, — если тебе нужно повторять это так часто, значит, я уже почти выиграл. Джинни остановилась. — Ты всегда думаешь, что выигрываешь? — спросила она. Гарри сделал шаг ближе, не касаясь, но так, что между ними осталось только весеннее солнце и слишком мало воздуха. — Нет, — сказал он тихо. — С тобой я чаще думаю, что хочу проиграть так, чтобы ты потом всё равно назвала это моей победой. Джинни посмотрела на него и на секунду действительно не нашла ответ. Гарри заметил, разумеется, заметил. — Вот так, — сказал он почти шёпотом, и улыбка у него стала совсем невозможной. — Мне нравится этот момент. — Какой? — спросила Джинни, заставляя себя дышать ровнее. — Когда ты уже придумала три способа назвать меня невыносимым, — ответил Гарри, глядя ей прямо в глаза, — но ещё не решила, какой из них лучше скроет, что тебе понравилось. — Ты слишком уверен в себе, — сказала Джинни, наконец найдя безопасную фразу. — Нет, — ответил Гарри, снова начиная идти, но оставаясь так близко, что его плечо почти касалось её плеча. — Я просто хорошо тебя слушаю. — Слушаешь? — переспросила она. — Да, — сказал он, наклоняясь к ней ближе, и его голос стал ниже, мягче, почти ленивее. — Даже когда ты молчишь. Джинни резко посмотрела на него. Гарри улыбнулся. — Поттер, — сказала она. — Уизли, — ответил он. — Ты сегодня опасен для общественного спокойствия, — сказала она. — Я предупреждал, что твоё платье — угроза общественному порядку, — ответил Гарри. — Я просто адаптируюсь. В Хогсмиде было шумно, тесно и по-весеннему влажно: ученики выходили из лавок с пакетами, смеялись у витрин, спорили у дверей “Сладкого королевства”, а в воздухе смешивались запахи шоколада, мокрой дороги, сливочного пива, свежеиспечённых пирогов и той особой деревенской теплоты, из-за которой даже школьные тревоги на несколько часов казались не такими страшными. Гарри и Джинни зашли сначала за перьями, потому что Джинни всё ещё упрямо держалась за легенду о практической цели похода, потом в “Сладкое королевство”, потому что практическая цель, как выяснилось, прекрасно сочеталась с карамельными перьями, сахарными мышами и коробкой шоколадных лягушек, которую Джинни купила “не для себя”, но Гарри почему-то сразу посмотрел так, будто всё понял. — Не смотри, — сказала Джинни, когда он заметил, что она выбирает ещё одну маленькую коробку конфет. — Я ничего не сказал, — ответил Гарри, стоя у неё за плечом настолько близко, что его голос прозвучал почти у самого уха. — У тебя лицо сказало, — сказала она. — Моё лицо восхищено твоей стратегией, — сказал Гарри, и от этого слова, произнесённого так близко, ей пришлось сделать вид, что она очень внимательно читает этикетку. — Моей стратегией? — переспросила Джинни. — Купить сладости якобы не для себя, — сказал Гарри, чуть наклоняясь к её плечу, — а потом уничтожить половину по дороге обратно с таким видом, будто это был несчастный случай. — Ты слишком много знаешь, Поттер, — сказала она. — Я внимательный, — ответил он. — Ты невыносимый, — поправила Джинни. — Одно не исключает другого, — сказал Гарри. Она взяла коробку, повернулась слишком быстро и почти столкнулась с ним, потому что он, конечно, стоял ближе, чем должен был стоять любой разумный человек в лавке сладостей. Только Гарри уже давно перестал притворяться разумным рядом с ней. Он опустил взгляд на неё. Она подняла глаза. Между ними была коробка конфет и почти ничего больше. — Ты специально стоишь так близко? — спросила Джинни, стараясь, чтобы голос не звучал так, будто она уже знает ответ и всё равно хочет услышать его вслух. — Да, — сказал Гарри. Она моргнула. — Даже не будешь придумывать оправдание? — спросила она. — Нет, — ответил он, улыбаясь. — Я сегодня решил не тратить силы на бессмысленное. — На учебники бы так, — сказала Джинни. — На учебники я смотрю, потому что Гермиона угрожает мне Снейпом, — сказал Гарри, и его взгляд на секунду опустился к её губам, а потом снова поднялся к глазам. — На тебя — потому что хочу. Джинни застыла ненадолго, но достаточно. — Поттер, — сказала она тише. — Уизли, — ответил он, и голос у него стал ниже, будто он прекрасно понимал, что делает с её дыханием, и не собирался извиняться. — Ты сегодня опасно разговорчив, — сказала она. — Нет, — Гарри чуть наклонился ближе. — Опасно я смотрю, а разговорчиво — это когда я ещё позволяю тебе делать вид, что слова важнее того, как ты на меня реагируешь. Джинни медленно поставила коробку на стойку, потому что держать её в руках вдруг стало слишком неудобно. — Ты сейчас нарываешься, — сказала она. — Я сейчас флиртую, — поправил Гарри, и улыбка стала острее. — Нарываться — это когда я скажу, что мне нравится, как ты злишься, потому что перед тем, как ответить, ты всегда смотришь на мои губы. Джинни замерла. Гарри медленно улыбнулся. — Вот, — сказал он тише. — Снова. — Я тебя сейчас ударю, — сказала она, но голос предательски не прозвучал достаточно угрожающе. — Можешь, — ответил Гарри. — Только подойди ближе. Продавщица за стойкой громко кашлянула. Джинни резко повернулась к ней, Гарри едва заметно усмехнулся, а где-то у полки с кислотными леденцами кто-то из третьекурсников прошептал “это они”, после чего Джинни взяла пакет так быстро, будто собиралась использовать его как оружие. Гарри успел раньше. Он забрал у неё пакет с перьями, потом пакет со сладостями, потом маленькую коробку, которую она всё ещё пыталась удержать из принципа, и сделал это не резко, не так, будто хотел доказать, что она сама не справится, а спокойно, почти лениво, просто коснувшись её пальцев своими и забрав тяжесть из её рук так естественно, будто это было не “позволь помочь”, а “я рядом, поэтому тебе не обязательно нести это самой”. — Поттер, — сказала Джинни, когда второй пакет исчез из её руки так быстро, что она успела только возмущённо моргнуть, — я вообще-то могу сама нести свои покупки. — Знаю, — ответил Гарри, перекладывая пакеты удобнее и даже не делая вид, что собирается вернуть их обратно. — Тогда зачем забрал? — спросила она. — Потому что могу, — сказал он, и это прозвучало настолько по-гарриному, что Джинни на секунду пожалела, что не может одновременно закатить глаза и улыбнуться. — Обычно после этой фразы у тебя появляется серебряный свет, — заметила она. Гарри только усмехнулся, и в этой усмешке было достаточно уверенности, чтобы она поняла: отсутствие серебряного света сегодня не делает его менее невыносимым. Они дошли до “Трёх мётел” под начинающимся мелким дождём, который ещё не был настоящим дождём, но уже успел сделать мостовую темнее, воздух свежее, а волосы Джинни — ещё тяжелее, ещё ярче, ещё более невозможными для Гарри, который, несмотря на все пакеты в одной руке, умудрялся смотреть на неё так, будто каждый новый порыв ветра лично мешал его самообладанию. У двери он остановился, открыл её рукой, без палочки, без Мэгиэла, без единой искры, но с таким выражением лица, будто даже обычная деревянная дверь должна была чувствовать честь от участия в его жесте. Он встал так близко, пропуская её внутрь, что Джинни пришлось пройти почти вплотную к нему, и Гарри, конечно, не сдвинулся ни на дюйм раньше, чем она сама этого захотела. — Ого, — сказала она уже внутри, когда тепло “Трёх мётел” ударило в лицо, а его плечо всё ещё было слишком близко. — Даже без древней магии? Гарри наклонил голову, удерживая дверь одной рукой, а второй — её пакеты, и улыбнулся так, будто обычная вежливость в его исполнении была почти видом искусства. — Уизли, — сказал он низко, спокойно, совершенно невыносимо, — я всё-таки джентльмен. — Самодовольный джентльмен, — сказала Джинни. — Лучший вид, — ответил Гарри. — Спорное заявление, — сказала она. — Но ты прошла в дверь так близко, что спорить уже поздно, — сказал он. Джинни замерла на секунду, и Гарри улыбнулся медленнее. — Вот так, — сказал он тише. — Мне нравится, когда у тебя пропадает ответ. — Он не пропал, — сказала Джинни. — Тогда где он? — спросил Гарри. — Ждёт более достойного собеседника, — ответила она. — Жестоко, — сказал Гарри, закрывая дверь за ними. — Справедливо, — сказала Джинни. — Но ты всё равно пахнешь цветами и стоишь рядом, — произнёс он, наклоняясь ближе к её уху уже в шуме зала. — Так что я переживу. Джинни повернула голову слишком быстро, потому что от этой фразы у неё опять что-то сбилось, но Гарри уже смотрел прямо перед собой и выглядел так, будто ни в чём не виноват. Они выбрали столик не в центре, где было слишком много чужих взглядов, и не в самом тёмном углу, где это выглядело бы слишком очевидно, а у окна, на скамье у стены, где можно было поставить пакеты, согреть руки о кружки сливочного пива и делать вид, что выбор места был исключительно практическим. Гарри сел рядом. Не напротив. Рядом. Так близко, что его колено почти касалось её колена, а плечо оказалось на том расстоянии, которое уже не было случайным, но ещё оставляло Джинни возможность язвить, будто всё это её не касается. — Ты слишком близко сидишь, — сказала Джинни, обхватывая кружку ладонями и стараясь не показывать, что ей слишком тепло не только от сливочного пива. — Нет, — сказал Гарри, опуская пакеты к ногам и разворачиваясь к ней так, что его локоть лёг на спинку скамьи почти за её плечами. — Я сижу ровно настолько близко, насколько ты позволила. — Я ничего не позволяла, — сказала Джинни. — Джин, — сказал он мягко, глядя на неё так, что шум “Трёх мётел” будто отошёл куда-то далеко, — ты могла выбрать любой стол в этом зале, но села у стены, где мне пришлось бы быть идиотом, чтобы не понять приглашение. — Это было место у окна, — сказала она. — Конечно, — ответил Гарри. — Там меньше сквозит, — добавила Джинни. — Разумеется, — сказал он. — И удобнее ставить пакеты, — продолжила она. — Несомненно, — ответил Гарри. — Поттер, — сказала Джинни. — Уизли, — ответил он. — Ты мне не веришь, — сказала она. — Верю, — сказал Гарри, наклоняясь чуть ближе. — Просто мне нравится, как ты придумываешь приличные причины для того, чего хочешь на самом деле. Джинни посмотрела на него поверх кружки. — Ты сегодня слишком уверен в себе, — сказала она тише. — Нет, — ответил Гарри, и улыбка у него стала почти опасной. — Сегодня я просто наконец могу сидеть рядом с тобой, смотреть на тебя сколько хочу и не делать вид, что это случайность; поверь, Джин, если бы я был слишком уверен в себе, ты бы уже не спрашивала, свидание это или нет. Она медленно выдохнула. Гарри заметил. И, конечно, не оставил это в покое. — Ты смотришь, — сказал он, чуть наклоняя голову и позволяя сползшим очкам сделать его взгляд ещё более прямым. — Это моя реплика, — сказала Джинни, стараясь звучать возмущённо. — Украл, — ответил Гарри. — Нагло, — сказала она. — Удобно, — сказал он. — У тебя совсем нет совести? — спросила Джинни. — Сегодня нет, — Гарри наклонился ближе к её уху, и его дыхание коснулось её волос. — Ты слишком красиво выглядишь, чтобы я тратил время на совесть. Джинни зажмурилась на половину секунды. Половину. Но этого ему хватило. — Поттер, — сказала она, открывая глаза и глядя на него так, будто собиралась объявить войну. — Уизли, — ответил Гарри, явно готовый быть первой её жертвой и выглядевший при этом неприлично довольным. — Ты говоришь такие вещи специально, — сказала она. — Да, — сказал он. — Хотя бы притворись, что нет, — потребовала Джинни. — Зачем? — спросил Гарри. — Ты всё равно знаешь. Она хотела ответить, но в этот момент мимо их столика прошли Рон и Гермиона: Рон нёс пакет с сахарными перьями и выглядел так, будто сам ещё не понял, почему купил именно их, а Гермиона смотрела на него с мягким, почти растерянным выражением, которое сразу стало строже, когда она заметила Гарри и Джинни. — Вы сидите очень близко, — сказала Гермиона, останавливаясь у столика и пытаясь звучать как староста, хотя официально сейчас не была ни при исполнении, ни достаточно серьёзной для этого. — Мы экономим место, — сказал Гарри, даже не отодвинувшись. — В полупустом зале? — спросила Гермиона. — Рациональность бывает профилактической, — ответил Гарри. Рон посмотрел на их скамью, потом на Гарри, потом на Джинни и, кажется, решил, что лучше смотреть куда угодно ещё. — Я не буду это комментировать, — сказал Рон, сжимая пакет с сахарными перьями. — Это взрослая позиция, — сказала Гермиона, явно довольная. — Это позиция человека, который хочет дожить до ужина, — пробормотал Рон. — А сахарные перья? — спросила Джинни, глядя на пакет в руке брата с внезапным интересом. Рон замер. Гермиона тоже. Гарри медленно улыбнулся. — О, — сказал Гарри, и в этом “о” было столько будущих проблем, что Рон сразу покраснел. — Она сказала, что они ей нравятся, — сказал Рон, глядя куда-то между столом и стеной. — Я просто запомнил. Гермиона посмотрела на него не как на человека, который совершил случайную покупку, а как на человека, который, возможно, только что сделал что-то очень простое и поэтому особенно трогательное. — Это мило, Рон, — сказала она тише. — Это практично, — ответил Рон, краснея ещё сильнее. — Конечно, — протянул Гарри. — Поттер, — сказал Рон, поворачиваясь к нему, — я тебя сейчас этим пакетом ударю. — Не стоит, — произнёс Драко, появляясь рядом с Асторией у прохода так внезапно, будто был вызван запахом чужой неловкости. — Уизли наконец сделал что-то почти достойное уважения, и было бы печально, если бы он испортил момент насилием над сахаром. — Малфой, — сказал Рон, — ты почему опять рядом? — Потому что книжная лавка оказалась недостаточно далеко от вашего шума, — ответил Драко. Астория, стоявшая рядом в светлом платье и с очень спокойной улыбкой, посмотрела на Драко так, будто прекрасно знала, что он сам выбрал пройти именно здесь. — Ты сам предложил зайти сюда, — сказала она. Драко повернул к ней голову. — Я предложил оценить обстановку, — сказал он. — В “Трёх мётлах”? — спросила Астория. — Обстановка бывает везде, — ответил Драко. — Ты очень изящно называешь желание выпить сливочного пива, — сказала она. — Гринграсс, — сказал Драко, и его голос стал чуть ниже, чуть мягче, но всё ещё оставался безупречно холодным для посторонних, — рядом с правильным свидетелем даже простое желание может выглядеть почти намеренным. Астория улыбнулась. Гарри тихо фыркнул. Драко бросил на него взгляд. — Поттер, — сказал он, — если ты сейчас прокомментируешь, я расскажу всем, как именно выглядело твоё лицо за завтраком после письма. Гарри поднял кружку. — Молчу, — сказал он. — Невероятное событие, — заметила Джинни. — Не привыкай, — Гарри тут же наклонился к ней ближе. — Я берегу лучшие слова для тебя. Джинни медленно повернула к нему голову. Рон издал страдальческий звук. Гермиона потянула его дальше за рукав, Драко и Астория прошли к другому столику, а Гарри, довольный тем, что мир снова дал им несколько минут относительного уединения, облокотился на спинку скамьи чуть ближе к Джинни. — Ты невыносим, — сказала она, но голос у неё был теплее. — Сегодня ты говоришь это чаще обычного, — заметил Гарри. — Сегодня ты заслуживаешь чаще обычного, — ответила Джинни. — Тогда я стараюсь не зря, — сказал он. Она посмотрела на него. Он смотрел в ответ. Не поверх кружки, не случайно, не украдкой, как раньше, когда каждый взгляд можно было списать на раздражение, спор, квиддич, древнюю магию, опасность, прошлое, что угодно, только не на простую и ужасно очевидную вещь. Теперь он смотрел открыто. Так, будто имел право. Так, будто радовался этому праву. Так, будто собирался пользоваться им с той же самодовольной щедростью, с какой забрал её пакеты и открыл дверь. — Ты снова смотришь, — сказала Джинни, потому что если она не скажет что-нибудь, то, возможно, просто начнёт смотреть в ответ слишком долго. — Да, — ответил Гарри. — Даже не будешь отрицать? — спросила она. — Нет, — сказал он спокойно. — Я сегодня решил не тратить силы на бессмысленное. — Ты уже говорил это в лавке, — заметила Джинни. — Потому что мысль хорошая, — ответил Гарри. — И на что ты тогда тратишь силы? — спросила она, хотя уже поняла, что сама полезла туда, где он будет невыносим. Гарри наклонился ближе. Не резко. Медленно. Так, что она успела бы отодвинуться, если бы хотела. Она не отодвинулась. — На то, чтобы не поцеловать тебя прямо сейчас только потому, что ты делаешь вид, будто не ждёшь, когда я скажу что-нибудь достаточно хорошее для оправдания, — сказал он тихо. Джинни застыла. Шум зала стал дальше, а кружка в её руках вдруг показалась слишком горячей. — Поттер, — сказала она, и это было уже не предупреждение, а почти попытка удержаться за привычную форму. — Уизли, — ответил он, и его взгляд стал мягче, но не менее опасным. — Ты не можешь говорить такие вещи в “Трёх мётлах”, — сказала Джинни. — Могу, — сказал Гарри. — Но только тихо, чтобы это осталось между нами и твоим ужасным желанием сделать вид, что тебя не задело. Джинни медленно поставила кружку на стол. — Ты стал слишком хорош в этом, — сказала она. — В чём? — спросил Гарри. — В том, чтобы говорить красиво и выглядеть так, будто заранее знаешь, что я не смогу нормально ответить, — ответила она. Гарри улыбнулся. — Джин, — сказал он почти ласково, — я не заранее знаю, а надеюсь, и это, поверь, гораздо хуже для моего самодовольства. — Ты хочешь сказать, что у тебя есть самокритика? — спросила Джинни, цепляясь за шутку. — Нет, — Гарри улыбнулся шире. — Я хочу сказать, что ты единственный человек, из-за которого я могу на секунду усомниться, а потом всё равно решить, что был великолепен. Джинни рассмеялась тихо, почти против воли. Гарри посмотрел на неё так, будто именно этот звук стоил всей прогулки, всего письма, всех пакетов и всех его тщательно подобранных слов. — Вот, — сказал он. — Что? — спросила она. — Именно это, — Гарри смотрел на её улыбку так открыто, что спорить становилось всё сложнее. — Ты можешь отрицать свидание сколько угодно, но когда ты смеёшься вот так, я начинаю думать, что Хогсмид сегодня работает на меня. — Хогсмид? — переспросила Джинни. — И погода, — сказал он. — Погода моросит дождём, — напомнила она. — Волосы у тебя от этого выглядят ещё лучше, — ответил Гарри. — Поттер. — Это факт, — сказал он. — Ты сегодня невозможен даже по своим меркам, — сказала Джинни. — Ты сегодня слишком красивая даже по своим, — ответил он так спокойно, что у неё снова сбилось дыхание. Джинни посмотрела на него и в этот раз не стала сразу отвечать. Гарри тоже молчал, но в его молчании было слишком много улыбки, слишком много внимания, слишком много того самого нового права быть рядом, которое между ними появилось после Кубка и теперь, кажется, расправлялось всё шире. Наконец она отвела взгляд первой. — Это нечестно, — сказала Джинни. — Что именно? — спросил Гарри. — То, что ты говоришь комплименты так, будто это вызов на дуэль, — ответила она. — А ты принимаешь? — спросил он. Джинни посмотрела на него снова. — Не здесь, — сказала она. Гарри замер всего на мгновение, потом улыбнулся так медленно, что Джинни сразу поняла: она совершила ошибку, причём грандиозную. — Значит, позже, — сказал он. — Я не это сказала, — возразила она. — Но я выбираю запомнить именно это, — ответил Гарри. — Ты выбираешь только то, что тебе выгодно, — сказала Джинни. — И тебя, — сказал он тихо. Она замолчала. Просто замолчала. Потому что фраза была слишком короткой для защиты, слишком простой для насмешки и слишком прямой для того, чтобы сделать вид, будто она пролетела мимо. Гарри увидел, как её пальцы на секунду сжались на краю кружки, и не улыбнулся победно. Только смотрел. — Нечестно, — повторила Джинни уже тише. — Да, — сказал Гарри. — Но красиво. Она покачала головой, но не отодвинулась. Когда они вышли из “Трёх мётел”, дождь почти прекратился, оставив на камнях блеск, на волосах Джинни несколько мелких капель, а на Гарри — ещё более самодовольное выражение человека, который всю дорогу нёс пакеты и теперь выглядел так, будто это было не просто вежливостью, а частью тщательно выигранной партии. — Отдай хотя бы один, — сказала Джинни, когда они пошли обратно по дороге к замку. — Нет, — сказал Гарри. — Поттер, — она протянула руку к пакету со сладостями. — Уизли, — ответил он, поднимая пакет чуть выше, причём сделал это с такой лёгкостью, что она сразу пожалела, что не может достать его без прыжка. — Это мои покупки, — сказала Джинни. — А это мои джентльменские качества, — сказал Гарри. — Не мешай им развиваться. — У тебя они слишком самодовольные, — заметила она. — Они берут пример с владельца, — ответил он. — Это была не похвала, — сказала Джинни. — Я всё равно услышал её правильно, — сказал Гарри. Джинни фыркнула, но пошла рядом, и через несколько шагов его свободная рука оказалась у её спины — не хватая, не удерживая, а просто легко, почти невесомо касаясь, когда по дороге прошла шумная компания учеников и кто-то едва не задел её плечом. Она почувствовала это прикосновение через ткань кардигана. Обычное. Простое. Но от него внутри всё равно стало слишком тихо. Гарри наклонился к ней, не убирая руки сразу. — Всё нормально? — спросил он, и в голосе не было шутки. Джинни повернула голову. Он стоял рядом так близко, что его запах снова оказался у неё в дыхании — ель, холодный воздух, чистый джемпер, Гарри, слишком родной для того, кто ещё недавно был её самой раздражающей проблемой. — Да, — сказала она. — Хорошо, — ответил он, и только после этого его рука исчезла, но не совсем, потому что ощущение осталось. Они остановились уже у дороги к замку, где тропинка поднималась вверх, камни были тёмными после дождя, а воздух пах мокрой травой и далёким дымом из труб Хогсмида. Гарри поставил пакеты на сухой камень у ворот, выпрямился и посмотрел на неё с тем выражением, которое Джинни уже научилась распознавать как начало очередной катастрофически красивой фразы. — Для не свидания это было терпимо, — сказала она первой, потому что лучшая защита от Гарри Поттера — ударить до того, как он откроет рот. Гарри посмотрел на неё, потом на пакеты, потом снова на неё и сделал шаг ближе. Не торопясь. Так, будто прекрасно знал, что она не отступит. — Терпимо? — переспросил он. — Не заставляй меня завышать оценку, — сказала Джинни. — Я открыл дверь, нёс пакеты, пережил несколько часов твоего отрицания очевидного и ни разу не сказал вслух, что это свидание, хотя оба знаем, что это было именно оно, — сказал Гарри, подходя ещё ближе. — Я заслужил больше, чем “терпимо”. — Ты опять говоришь так, будто я должна тебе награду, — сказала Джинни, но не отступила. Гарри посмотрел на неё долго, и улыбка на его лице стала медленнее, тише, опаснее. — Нет, — сказал он. — Я говорю так, будто если ты сейчас сама сделаешь шаг ко мне, я буду помнить это дольше, чем Кубок. Джинни почувствовала, как сердце нелепо, резко провалилось куда-то вниз. — Поттер, — сказала она почти шёпотом. — Уизли, — ответил он так же тихо. — Ты не можешь просто говорить такие вещи посреди дороги, — сказала она, хотя понимала, что это уже не возражение. — Могу, — сказал Гарри. — Но только если ты рядом, потому что иначе они не имеют смысла. Джинни посмотрела на него: на закатанные рукава, на расстёгнутый ворот рубашки, на очки, чуть сползшие ниже, на волосы, которым дождь сделал только лучше, на то, как он стоял перед ней с таким невозможным спокойствием, будто всё ещё был уверен в себе, но уже достаточно открыт, чтобы это уверенное лицо не смогло спрятать, как сильно ему важно, шагнёт она или нет. И Джинни шагнула. Сама. Гарри не двинулся первым, только выдохнул почти незаметно, когда она оказалась ближе, чем была секунду назад. — Вот, — сказал он тихо, и голос у него стал хриплее. — Уже лучше. — Не порть, — прошептала Джинни. — Я стараюсь, — ответил Гарри. — Плохо, — сказала она. — Но ты всё равно подошла, — сказал он. — Да, — ответила Джинни, поднимая глаза. — Подошла. Его рука легла ей на талию осторожно, но уверенно, так естественно, будто после всех коридоров, споров, матчей, взглядов, молчаний и слов между ними это движение не было новым, а просто наконец стало возможным. Джинни положила пальцы на его джемпер, почувствовала под ладонью тепло ткани, вдохнула тот самый еловый запах, который теперь был совсем близко, и на мгновение подумала, что, возможно, Хогсмид был не свиданием только до этой секунды. Потом Гарри наклонился. И она поцеловала его первой. Не на глазах у всей школы, не под грохот трибун, не потому, что кто-то смотрел, не потому, что он победил, не потому, что день требовал красивого завершения. А потому что он стоял рядом, пах елью и холодным воздухом, смотрел на неё так, будто весь мир сузился до одного её шага, и говорил такие невозможные вещи, что у неё больше не осталось желания делать вид, будто она не хочет. Когда она отстранилась, Гарри открыл глаза не сразу, и это, пожалуй, было лучшей наградой за все его утренние самодовольные победы. — Для не свидания получилось неплохо, — сказал он наконец, и голос у него был чуть ниже обычного и слишком довольный для человека, которого только что поцеловали по собственной же провокации. — Поттер, — сказала Джинни, всё ещё держась пальцами за его джемпер. — Уизли, — ответил он, не убирая руки с её талии. — Ты опять портишь момент, — сказала она. — Я его подписываю, — сказал Гарри. Джинни покачала головой, но улыбнулась. Это было свидание. Конечно, было. Джинни могла сколько угодно отрицать это, Гарри мог сколько угодно делать вид, что великодушно позволяет ей отрицать очевидное, но оба знали: в этот раз между ними не было ни Кубка, ни шума трибун, ни чужих ожиданий, ни серебряного света, ни прошлого, которое тянуло их друг к другу вместо них самих. Только дорога к замку. Пакеты у камня. Её пальцы на его джемпере. Его рука на её талии. И голос Гарри Поттера, от которого она всё ещё не до конца помнила, как дышать. — И всё-таки, — сказал Гарри, когда они наконец пошли дальше, а он снова забрал пакеты раньше, чем она успела возразить, — это было свидание. — Не было, — сказала Джинни, не глядя на него. — Было, — ответил Гарри. — Прогулка, — сказала она. — С поцелуем у дороги, — уточнил он. — Трагическая случайность, — произнесла Джинни. — Тогда, Уизли, — Гарри наклонился к ней ближе, пока они шли к замку, — я собираюсь стать самым большим поклонником трагических случайностей. — Ты невозможен, — сказала она. — Но ты идёшь рядом, — ответил он. Джинни посмотрела на него боковым зрением. Гарри улыбнулся, слишком довольный, слишком красивый, слишком близкий. И она, к своему огромному счастью, всё ещё не хотела, чтобы он становился другим.