Часть 79. Не расслабляйся

На следующее утро Гарри вошёл в Большой зал с выражением человека, который очень старался выглядеть нормально, спокойно, собранно и совершенно не так, будто весь вчерашний вечер продолжал жить у него под кожей, но именно поэтому сразу выглядел подозрительно, потому что Гарри Поттер, когда слишком усердно притворялся обычным, становился ещё заметнее, чем в те моменты, когда намеренно привлекал к себе половину коридора одной ухмылкой. Галстук у него был завязан ровно, почти ровно, почти прилично и почти так, как требовала школьная форма, но это “почти” было настолько очевидным, что любой человек, знавший Гарри хотя бы неделю, сразу понял бы: дело не в небрежности, не в спешке и даже не в его вечной способности выглядеть так, будто порядок сам отступил перед ним из уважения. Он заметил кривой узел ещё у зеркала, заметил, конечно, несколько раз даже попытался его поправить, потом разозлился на собственные пальцы, потом снова вспомнил, как Джинни держала этот самый узел вчера в галерее — уверенно, властно, слишком близко к его шее, слишком близко к тому месту, где вся его самоуверенность вдруг оказалась ужасно хрупкой, — и в итоге оставил ткань чуть кривой не потому, что не видел, а потому что не смог заставить себя сделать вид, будто её пальцы, её голос и тот почти-поцелуй, которого она так и не дала, больше ничего не значат. Драко заметил через две секунды. Разумеется, заметил, потому что Драко Малфой мог не замечать чужих добрых намерений, собственных слишком мягких взглядов на Асторию и того факта, что ему иногда нравилось общество людей, которых он называл невыносимыми, но плохо завязанный галстук Гарри Поттера после эмоциональной катастрофы не заметить не мог бы даже из принципа. — Поттер, — произнёс Драко, медленно оглядывая Гарри с таким выражением, будто видел перед собой не человека, а улику, плохо спрятанную на месте преступления, и чуть приподнимая бровь в той холодной, безупречной манере, которая у него всегда означала приближение словесного удара, — я не хочу знать, кто пытался тебя задушить, но, судя по твоему лицу и крайне трагическому состоянию твоего галстука, ты либо выжил с трудом, либо наслаждался процессом больше, чем прилично признавать за завтраком. Рон, который как раз пил тыквенный сок, поперхнулся так внезапно, что кубок едва не выпал у него из рук, Гермиона резко подняла глаза от конспекта с выражением человека, который одновременно хочет сделать замечание и не хочет знать подробности, а Гарри сел напротив Драко и очень старательно не посмотрел в ту часть гриффиндорского стола, где Джинни разговаривала с Полумной так спокойно, будто вчера не оставила его у стены с рукой на камне, сбившимся дыханием и ощущением, что вся его гордость теперь умеет дрожать от одного прикосновения к шее. — Малфой, — сказал Гарри, беря чашку и делая вид, что чай внезапно стал самым интересным предметом во всём замке, хотя взгляд его всё равно предательски скользнул туда, где рыжие волосы Джинни падали на плечо, — иногда твоё молчание могло бы стать настоящим подарком миру, и я почти уверен, что даже ты способен на такую жертву ради общего блага. — Значит, точно наслаждался, — ответил Драко, чуть склонив голову и улыбаясь достаточно тонко, чтобы это выглядело почти воспитанно, хотя глаза у него сияли отвратительным удовольствием человека, который нашёл чужое слабое место и теперь собирался поставить на нём изящную подпись. — Я сейчас уйду, — пробормотал Рон, закрывая лицо ладонью и страдая так искренне, будто чужая романтическая жизнь наносила ему физический урон прямо за завтраком. — Я правда сейчас уйду, потому что это моя сестра, мой лучший друг, его галстук, Малфой с намёками и слишком много информации, которую я никогда не просил, не заслужил и, насколько я помню, не заказывал вместе с овсянкой. — Рон, — сказала Гермиона тихо, но с такой явной попыткой не улыбнуться, что вся её строгость сразу стала подозрительной, — никто не сказал ничего конкретного, и, возможно, именно поэтому тебе стоит не додумывать то, что тебе самому же потом будет трудно пережить. — Именно это и ужасно, — ответил Рон, опуская руку и глядя на неё с отчаянием человека, которого бросили наедине с собственным воображением. — Конкретика иногда милосерднее, чем Малфой с намёками, потому что конкретику можно запретить, а намёки просто продолжают жить у меня в голове, где им совершенно не место. — Уизли, — произнёс Драко, разворачивая салфетку с видом человека, которому только что сделали комплимент, и не скрывая удовольствия от того, как Рон постепенно разваливается от одной фразы, — впервые за долгое время ты сказал нечто почти разумное, и я надеюсь, что этот исторический момент был должным образом зафиксирован кем-нибудь с приличным почерком. Гарри хотел ответить, действительно хотел, потому что Драко уже слишком откровенно наслаждался чужим падением, Рон страдал слишком громко, а Гермиона смотрела на них так, будто мысленно записывала всех троих в отдельный список людей, которым нельзя оставаться без присмотра. Но в этот момент Джинни поднялась из-за стола. Она не пошла сразу к выходу, не сделала вид, что не видит его, не улыбнулась слишком мягко, чтобы облегчить ему жизнь, и не остановилась слишком далеко, чтобы наказать его расстоянием; она просто подошла к ним с той спокойной уверенностью, которая после вчерашнего действовала на Гарри опаснее любого заклинания, остановилась рядом, посмотрела на его галстук, потом на его лицо, потом снова на галстук, и уголок её губ дрогнул так, будто она заранее знала, что сейчас уничтожит всю его способность вести себя достойно. — Криво, Поттер, — сказала Джинни негромко, наклоняясь к нему так близко, что лёгкий цветочный запах, мокрая трава в её волосах и вчерашняя память о её пальцах снова накрыли его сразу, а потом поправила узел одним точным движением, задержав пальцы на ткани ровно на секунду дольше, чем было необходимо, чтобы весь вчерашний вечер вернулся к нему целиком: стена, её голос, её пальцы у шеи, волосы, почти-поцелуй, которого она не дала, и то совершенно несправедливое “нет”, после которого он ещё долго не мог нормально дышать. Гарри замер. Совсем. Не из-за галстука, разумеется, и даже не из-за прикосновения как такового, а из-за того, что Джинни делала это при всех, спокойно, почти строго, будто имела право приводить его в порядок, но не собиралась давать ему ни одной лишней победы, и в этом маленьком жесте было столько власти, близости и предупреждения, что Гарри на мгновение забыл, как правильно держать лицо. Драко медленно отложил чашку. Рон издал звук человека, который попросил бы Мерлина забрать его отсюда, если бы верил, что Мерлин вообще разбирается с такими бедствиями. Гермиона очень внимательно посмотрела в учебник, но почему-то держала его вверх ногами. — Спасибо, — сказал Гарри наконец, и голос у него вышел ниже, чем должен был быть от простого поправленного галстука, потому что ничего простого в этом галстуке, в её пальцах и в её взгляде уже давно не было. — Не расслабляйся, — ответила Джинни, выпрямляясь и глядя на него сверху вниз с тем самым строгим спокойствием, от которого он вчера почти потерял разум у стены, причём в её голосе было достаточно холода, чтобы напомнить о вчерашней боли, и достаточно тепла, чтобы он понял: она всё ещё здесь. — Я стараюсь, — произнёс Гарри, поднимая на неё глаза, и в них уже появилась знакомая тёплая усмешка, но на этот раз он не позволил ей стать победной слишком рано, потому что теперь знал цену мгновения, в котором самодовольство обгоняет понимание. — Старайся лучше, — сказала Джинни, чуть заметно скользнув взглядом по его лицу так, будто оценила и ответ, и усилие, и то, что он всё-таки не испортил момент лишней фразой, а потом развернулась и ушла к выходу, оставив после себя лёгкий запах цветов, мокрой травы и такое катастрофическое молчание за столом, что даже Рон несколько секунд не смог сформулировать жалобу. Драко посмотрел на Гарри так, будто тот только что проиграл дуэль предмету одежды. — Поттер, — сказал он после долгой паузы, в которой Рон пытался заново научиться дышать, а Гермиона делала вид, что очень внимательно перечитывает одну и ту же строку вверх ногами, — если кусок ткани способен уничтожить твою способность говорить, я начинаю понимать, почему Гриффиндор выигрывает не интеллектом, а каким-то странным эмоциональным давлением на реальность. — Молчи, Малфой, — сказал Гарри, всё ещё глядя туда, где скрылась Джинни, и не пытаясь убрать с лица выражение человека, которого только что поставили на место с такой точностью, что сопротивляться было почти неприлично. — Не могу, — ответил Драко с тихим, почти довольным вздохом, поднимая чашку и пряча улыбку за её краем. — Это исторический момент, и я обязан сохранить его для потомков, желательно в форме язвительного свидетельства о том, как Гарри Поттер был побеждён галстуком и рыжей ведьмой, которая даже не потрудилась задержаться для официального объявления победы. Гарри усмехнулся не потому, что ему было легко, а потому что Джинни Уизли, даже уйдя, всё ещё держала его за галстук, и самое ужасное заключалось в том, что он не хотел освобождаться. Второй раз за день испытание пришло после обеда, когда они снова сидели в библиотеке, и Гарри уже успел почти убедить себя, что сегодня сможет не совершить ничего катастрофического, если будет говорить меньше, смотреть внимательнее, не превращать каждую чужую улыбку в сцену, где он непременно должен выглядеть неотразимым, и помнить, что ревность Джинни — не доказательство его победы, а чувство, с которым нельзя играть просто потому, что ему нравится ощущать себя нужным. Та самая когтевранка подошла к их столу ближе к концу перерыва. Джинни сидела чуть поодаль, просматривая конспект по чарам, и Гарри заметил, как она подняла глаза — не резко, не ревниво, не так, чтобы дать ему повод сыграть, а просто подняла, потому что теперь между ними существовало то, что уже нельзя было притворно не замечать. — Поттер, — сказала когтевранка, улыбаясь почти так же, как вчера, хотя сегодня Гарри уже не был достаточно глуп, чтобы принять это за безобидный фон, — ты всё-таки покажешь мне щиты перед экзаменом, если найдёшь время, или вчерашнее предложение уже перестало действовать? Рон напрягся так, будто сейчас снова придётся выбирать между дружбой, сестрой и моральным крахом, Гермиона медленно подняла взгляд с тем самым выражением, которое означало: она не вмешивается, но уже готова запомнить каждое слово, а Драко перестал листать книгу и посмотрел на Гарри с удовольствием человека, которому очень интересно, научился ли Поттер чему-нибудь или сегодня снова придётся наблюдать пожар, красиво разгорающийся прямо между библиотечными полками. Гарри почувствовал всё это. Почувствовал взгляд Джинни сильнее всего. И в этот раз не улыбнулся так, чтобы проверить, что она сделает. — Я могу объяснить щит, — сказал Гарри спокойно, удерживая голос ровным и не бросая на Джинни того самодовольного, проверяющего взгляда, который вчера всё испортил. — Но если тебе нужна нормальная практика, Гермиона собирает группу после ужина, и там будет полезнее, потому что я хорошо показываю, а она хорошо следит, чтобы люди не превращали обучение в цирк и не принимали собственную эффектность за педагогический метод. Гермиона моргнула, явно не ожидая, что её добровольно назначат голосом разума, но почти сразу взяла себя в руки и посмотрела на Гарри уже чуть мягче. — Это удивительно точное описание, — сказала она, поправляя перо и явно решая, что сегодня Гарри всё-таки имеет право на маленькое количество доверия. Когтевранка улыбнулась снова, но уже чуть меньше, потому что в его ответе не осталось того пространства, где вчера могла начаться игра. — А ты будешь? — спросила она, всё ещё обращаясь к Гарри, но теперь уже без прежней уверенности, потому что он не дал её улыбке превратиться в сцену, где кто-то должен был ревновать ради его удовольствия. — Буду, — ответил Гарри и только после этого повернул голову к Джинни, не как человек, который ждёт ревности, а как человек, которому важно, чтобы она услышала правильную разницу. — Если Джинни не решит, что я сегодня заслужил дополнительное воспитательное молчание. Джинни посмотрела на него поверх конспекта долго, оценивающе и опасно спокойно, словно взвешивала не только фразу, но и то, чего в ней не было: проверки, самодовольного вызова и желания вытащить из неё реакцию на глазах у всех. — Пока ведёшь себя терпимо, Поттер, — сказала она наконец, и в голосе её было достаточно флирта, чтобы он понял: это не прощение без условий, но уже и не ледяная дистанция. — Терпимо? — переспросил Гарри, моментально оживая с возмущением человека, который рассчитывал минимум на “выдающеся” и теперь был лично оскорблён скромностью оценки. — Не расслабляйся, — ответила Джинни, возвращаясь к конспекту, но уголок её губ дрогнул раньше, чем она успела его спрятать. Гарри опустил взгляд на стол, усмехнулся и не сказал того, что мог бы сказать вчера, не сделал из её улыбки объявление собственной победы и не превратил её “терпимо” в повод немедленно подойти ближе, а именно поэтому Джинни, не поднимая головы, улыбнулась уже чуть заметнее. Вечером Гермиона действительно собрала их в том же пустом классе на третьем этаже, где ещё вчера Рон и Драко умудрились почти согласованно работать в паре и почти не умереть от этого морально. На этот раз Гарри не собирался быть главным, не собирался перетягивать на себя внимание, не собирался превращать занятие в очередную сцену, где он выглядит сильным, умным и слишком довольным собой, но получилось иначе, потому что, когда Рон в третий раз поставил щит чуть позднее, чем нужно, Гермиона начала объяснять через теорию, Рон начал страдать от теории, Драко начал страдать от Рона, а Джинни, сидевшая у окна, подняла глаза на Гарри так, будто уже знала, что он не выдержит. — Поттер, — сказала Джинни, чуть наклоняя голову и постукивая пером по краю тетради, наблюдая, как он уже почти физически борется с желанием вмешаться, — у тебя лицо человека, который сейчас либо вмешается, либо умрёт от сдержанности прямо посреди образовательного процесса. — Я выбираю жизнь, — сказал Гарри, поднимаясь, и в его голосе наконец появилась привычная энергия, но не та, с которой он вчера играл чужой реакцией, а настоящая, рабочая, живая, та самая, из-за которой даже Гермиона иногда забывала спорить и начинала смотреть внимательнее. — Смелый выбор, — заметил Драко, складывая руки на груди и отрываясь от стены ровно настолько, чтобы показать интерес, но не настолько, чтобы признать его. — Малфой, — сказал Гарри, подходя к середине класса и доставая палочку, глядя на него с уже более привычной искрой, — если ты сейчас будешь язвить, я включу тебя в демонстрацию, и тогда твоя магия сама расскажет нам, насколько ты драматично пытаешься выглядеть равнодушным. — Угроза, — произнёс Драко, но от стены не отошёл, потому что Астория, сидевшая рядом, уже смотрела на него с тем спокойным интересом, при котором уходить становилось почти неприлично. — Образовательная мера, — ответил Гарри, и на этот раз улыбка у него была достаточно лёгкой, чтобы не ранить, и достаточно невыносимой, чтобы остаться Гарри Поттером. Он поднял палочку, но движение было другим. Не обычное заклинание. Не щит. Не привычная серебряная нить, которой он иногда ловил пергаменты, строил маленькие звёзды или слишком красиво просил Джинни обернуться. Мэгиэл вышел из-под его пальцев тонкой бело-серебряной линией, раскрылся в воздухе над партой, затем разделился на несколько дуг, точек и полупрозрачных плоскостей, и через секунду перед ними зависла живая схема щита — не просто рисунок, не иллюзия, а будто само намерение заклинания стало видимым и позволило рассмотреть, где оно держится, где дрожит, где ломается раньше, чем успевает стать защитой. Гермиона встала так резко, что её стул тихо скрипнул по полу. — Это что? — спросила она, и в её голосе впервые за вечер было больше восторга, чем контроля, потому что даже Гермиона, при всей любви к правилам, не могла спокойно смотреть на магию, которая превращала намерение в карту. — Карта намерения, — сказал Гарри, чуть нахмурившись и проводя палочкой по воздуху так, что серебряная линия раскрылась, показывая слабое место в щите Рона. — Заклинание не просто ломается из-за движения палочки, оно ломается вот здесь, когда ты уже начал защищаться, но ещё не решил, от чего именно защищаешься, и твоя магия на секунду расходится в разные стороны. Рон посмотрел на сияющую схему так, будто она лично раскрыла его худшую тайну перед людьми, которых он меньше всего хотел радовать подобным знанием. — То есть моя магия тупит вместе со мной? — спросил он, переводя трагический взгляд с серебряной линии на Гермиону, словно надеялся, что она хотя бы из дружбы подберёт более приятную формулировку. — В некотором смысле, — сказала Гермиона, не отрывая взгляда от серебряных линий, и по её лицу было видно, что научная точность прямо сейчас борется в ней с желанием пожалеть Рона. — Образовательно унизительно, — заметил Драко, но всё же подошёл ближе, потому что даже его презрение не могло скрыть интереса к тому, как Мэгиэл аккуратно выворачивает чужую неуверенность в видимые линии. — Зато полезно, — сказал Гарри, легко поворачивая кисть, и Мэгиэл послушно изменил схему, показывая, как щит Рона мог бы закрыться быстрее, если бы намерение не распадалось между “отразить”, “отступить” и “не дать Малфою повод говорить”. — Последнее важнее первых двух, — сказал Рон, глядя на схему с мрачной решимостью человека, который не собирается позволять магической карте обесценивать его жизненные приоритеты. — Именно поэтому у тебя дыра в левом углу, — ответил Гарри, указывая палочкой на слабое место, где серебряная плоскость дрожала и расходилась тонкими нитями. Астория поднялась со своего места и подошла к Драко сбоку, не слишком близко, но достаточно, чтобы его взгляд на секунду сместился с карты на неё. — Впечатляет, — сказала она тихо, и Драко посмотрел на схему так, будто ему было неприятно соглашаться с ней вслух, но ещё неприятнее было бы притвориться, что он не видит очевидного. — Поттер иногда бывает полезен, — произнёс он наконец, выбирая слова с видимым усилием и таким лицом, будто признание стоило ему внутренней аристократической жертвы. — Почти комплимент, — сказала Астория, не глядя на него, но улыбаясь так спокойно, будто заранее знала, что он всё равно не удержится. — Не злоупотребляй, — ответил Драко, хотя голос его стал менее холодным. — Поздно, — сказала она. Гарри снова повернул схему, и теперь серебряные линии показали не щит Рона, а траекторию Драко: точную, тонкую, красивую, но слишком жёсткую в последнем движении, где намерение становилось не “обезоружить”, а “доказать превосходство”. Рон издал счастливый звук. Драко мгновенно побледнел от оскорбления. — Поттер, — сказал он ледяным тоном, глядя на сияющую линию так, будто она предала его фамилию, манеры и несколько поколений тщательно отточенного презрения, — убери это. — Это образовательная мера, — ответил Гарри, повторяя его же голосом и впервые за день позволяя себе почти прежнюю, но уже не опасную самодовольную улыбку. — Это клевета, — сказал Драко, делая шаг к схеме так, будто собирался лично объяснить Мэгиэлу, что благородные намерения не подлежат публичному анализу. — Это Мэгиэл, — сказала Гермиона, почти сияя от восхищения и явно забывая, что должна сохранять нейтральность. — Она показывает намерение, а не то, что ты хотел бы написать в отчёте, и, честно говоря, это невероятно. Рон медленно повернулся к Драко. — Значит, твоя магия тоже выпендривается? — спросил он с таким наслаждением, что даже Гарри не смог скрыть улыбку. — Уизли, — произнёс Драко, не отрывая взгляда от схемы, — если ты сейчас продолжишь, я докажу превосходство физически, без участия каких-либо серебряных сплетников. — Вот, — сказал Гарри, ткнув палочкой в серебряный изгиб, который тут же вспыхнул ярче. — Именно здесь. Астория тихо рассмеялась. Драко посмотрел на неё, и почему-то не стал уходить, хотя уходить с достоинством, по его же собственным словам, было одним из главных Малфоевских талантов. Джинни всё это время молчала. Она смотрела на Гарри не так, как смотрела утром на его галстук, не так, как вчера у стены, не так, как в библиотеке, когда боль ещё была слишком свежей и любой его взгляд мог оказаться проверкой; сейчас она смотрела на него так, будто снова видела то, что любила в нём с самого начала и за что иногда хотелось ударить его книгой: невозможную силу, ум, талант, дерзость и способность делать магию такой живой, что даже воздух вокруг него начинал выглядеть внимательнее. Гарри почувствовал её взгляд, конечно, почувствовал, потому что теперь, когда Джинни смотрела на него вот так, всё в нём будто поворачивалось в её сторону быстрее, чем он успевал решить, стоит ли это показывать. Но он не обернулся сразу. Не позволил себе превратить её внимание в сцену. Не бросил фразу, не улыбнулся через плечо, не сделал из её взгляда доказательство собственной неотразимости, потому что сегодня слишком ясно помнил: не всё должно становиться победой только потому, что Джинни смотрит. Когда занятие почти закончилось и остальные начали спорить о том, можно ли использовать карту намерения для подготовки к экзамену без риска, что профессор заподозрит их в нарушении десяти школьных правил сразу, Джинни подошла к Гарри у окна. — Ты сейчас был ужасно впечатляющим, — сказала она негромко, не глядя на остальных, но и не пряча слов так, будто стыдится их произнести, и в её голосе было достаточно честности, чтобы Гарри не смог сразу спрятаться за привычную ухмылку. Гарри повернулся к ней слишком быстро. — Ужасно? — переспросил он, и в глазах у него мгновенно вспыхнуло то самое довольное тепло, которое он, кажется, всё ещё пытался удержать в рамках приличия, но которое уже предательски расправлялось у него на лице. — Не заставляй меня повторять, — сказала Джинни, складывая руки на груди, хотя по лицу было видно, что она сама знала: он уже запомнил каждую букву, интонацию и паузу между словами. — Поздно, — ответил Гарри мягко, глядя на неё так, будто эта маленькая похвала уже легла куда-то глубоко и теперь будет жить там дольше, чем ему стоит признавать. — Я уже запомнил. — Разумеется, — сказала она, чуть прищурившись, чтобы не позволить ему слишком быстро почувствовать себя победителем. — Ты же коллекционируешь всё, что может подпитать твоё самолюбие. — Нет, — сказал Гарри, и улыбка у него стала тише, потому что он действительно хотел, чтобы на этот раз она услышала разницу. — Только то, что говоришь ты. Джинни посмотрела на него слишком долго для простой насмешки, и от этого короткого молчания в груди у Гарри снова стало опасно тепло. — Опасная фраза, Поттер, — произнесла она наконец чуть тише, словно предупреждала не только его, но и саму себя. — Я сегодня аккуратен, — ответил он, не подходя ближе и не превращая её взгляд в повод немедленно сократить расстояние. — Не всегда, — сказала она, и в голосе у неё остался мягкий след вчерашнего предупреждения, не злой уже, но достаточно живой, чтобы он помнил. — Но стараюсь, — сказал Гарри. Она ничего не ответила, только перевела взгляд на серебряную карту намерения, которая всё ещё медленно тлела над партой, уже почти исчезая, как угасающая звезда, не желающая уходить окончательно. И вдруг тонкая линия, последняя из всех, дрогнула и повернулась к Джинни. Едва заметно. Словно услышала не палочку Гарри, а то, чего он не сказал. Джинни заметила. Гарри тоже. — Она изменилась, — сказала Джинни тихо, когда за их спинами Рон спорил с Драко о том, у кого намерение позорнее и можно ли считать “доказать превосходство” законной образовательной целью. — Мэгиэл реагирует на намерение, — сказал Гарри слишком спокойно для человека, которого собственная магия только что выдала так точно, что отрицать было почти бессмысленно. — И какое у тебя было намерение? — спросила Джинни, поднимая на него глаза, уже зная, что он может отшутиться, но, кажется, надеясь, что не станет. Гарри посмотрел на серебряную нить, потом на неё, и на этот раз выбрал не красивую фразу, а правду, даже если она оказалась неловкой, тихой и слишком открытой для пустого класса. — Не сказать вслух, что я всё ещё думаю о вчерашнем, — ответил он. Джинни замерла. Потом медленно выдохнула, и в её взгляде снова появилась та опасная мягкость, от которой ему захотелось и улыбнуться, и вести себя умнее одновременно. — Получилось плохо, — сказала она. — Знаю, — ответил Гарри, не пряча усмешку полностью, но и не делая её победной. — Но честно, — добавила Джинни, и от этого короткого признания остаток серебряной линии дрогнул, словно Мэгиэл тоже услышал, что правда, даже некрасивая, иногда держит лучше любой эффектной формулировки. — Я тренируюсь, — сказал он. Она посмотрела на него ещё секунду, будто решая, достаточно ли этого на сегодня. — Тогда продолжай, — сказала Джинни. После занятия Гарри проводил её до коридора, ведущего к гриффиндорской башне, но шёл не вплотную, как обычно, не касался её локтя, не забирал сумку, хотя хотел, не наклонялся к её уху с каждой второй фразой, хотя несколько раз чуть не сделал это по привычке, и именно эта осторожность была такой заметной, что Джинни, конечно, не могла не заметить. Разумеется, заметила. — Ты сегодня стоишь слишком далеко, Поттер, — сказала она, не глядя на него сразу, но замедляя шаг возле пустой арки, где факелы горели мягче, чем в главном коридоре, а тени на камне делали пространство вокруг них тише, будто предназначенным для разговора, который не хочется отдавать никому ещё. Гарри остановился рядом, оставляя между ними честное расстояние, хотя всё в нём отчаянно не одобряло эту благородную идею. — Я пытаюсь быть уважительным, — ответил он, и голос у него был спокойным, но взгляд выдал, насколько тяжело ему давалась эта новая версия себя, которая не хваталась за близость всякий раз, когда боялась потерять. — Уважительный Гарри Поттер звучит подозрительно, — сказала Джинни, наконец поворачиваясь к нему и окидывая взглядом его лицо так, будто проверяла, не подменили ли его в течение дня. — Я сам не доверяю этой версии, — ответил он, позволяя себе маленькую улыбку. — Но она, кажется, пока не успела всё испортить. — Тогда подойди ближе, — сказала она. Гарри замер не потому, что не хотел, а потому, что теперь понял цену слишком быстрого движения, и эта пауза, короткая, но настоящая, сказала Джинни больше, чем любое его “я стараюсь”. — Ты уверена? — спросил он тихо, не отводя глаз. Джинни посмотрела на него так, будто он только что потратил драгоценную возможность на самый глупый вопрос вечера. — Поттер, — сказала она, делая шаг сама и беря его за галстук, на этот раз мягко, без угрозы, но с такой уверенной властью, что у него всё равно на секунду сбилось дыхание, — если я сама говорю тебе подойти ближе, лучше не трать этот редкий момент на глупые вопросы. — Принято, — сказал Гарри, позволяя ей притянуть себя ближе, но всё ещё не касаясь её первым, потому что теперь даже его желание нуждалось в её ясном “да”, и, странным образом, от этого желание становилось не слабее, а сильнее. — Ты сегодня слишком правильный, — сказала Джинни, стоя так близко, что ему было почти больно не наклониться. — Я сегодня стараюсь быть умным, — ответил Гарри, глядя на её губы и тут же заставляя себя поднять взгляд к глазам. — Тяжело? — спросила она, и в её голосе появилась почти знакомая насмешка. — Невыносимо, — признался он. — И что ты хочешь сделать? — спросила Джинни, хотя пальцы на его галстуке уже знали ответ и, возможно, именно поэтому держали ткань чуть крепче. Гарри выдохнул медленно. — Поцеловать тебя, — сказал он честно, без улыбки, без игры, без попытки превратить желание в победу или подать его так красиво, чтобы ей пришлось уступить самой фразе. — А почему не делаешь? — спросила она, и голос её стал тише. — Потому что хочу, чтобы ты сама решила, — ответил Гарри, не отводя глаз. Джинни посмотрела на него долго, почти строго, будто проверяла, не добавит ли он что-нибудь слишком красивое и лишнее, но он молчал, держась так неподвижно, что его терпение стало почти осязаемым, и именно эта сдержанность, такая непривычная для Гарри Поттера, вдруг оказалась не скучной, не правильной до пустоты, а какой-то особенно сильной. — Уже лучше, — сказала она наконец. — Это похвала? — спросил Гарри, и в голосе у него осторожно, совсем осторожно вернулась тёплая усмешка. — Не расслабляйся, — ответила Джинни. — Я начинаю думать, что это твоё новое любимое признание, — сказал он, удерживая взгляд на её лице и всё ещё не позволяя себе взять больше, чем она дала. — А если и так? — спросила она. Гарри замер, потому что вот это было нечестно, совершенно, абсолютно, непростительно нечестно, и Джинни улыбнулась, заметив, как он потерял фразу, после чего притянула его за галстук чуть ближе. — Вот теперь можешь поцеловать, — сказала она. Гарри не двинулся ещё одну секунду не потому, что сомневался, а потому, что хотел запомнить именно это: её пальцы на галстуке не как предупреждение, а как выбор; её взгляд не как испытание, а как разрешение; её голос, всё ещё строгий, но уже тёплый, как доказательство того, что она пришла сама. Потом он наклонился. Медленно. Осторожно. Но всё равно с тем самым Гарри Поттером в каждом движении, потому что Джинни не просила его исчезнуть, не просила стать мягким до неузнаваемости и не просила перестать быть невозможным. Она просила помнить. Он поцеловал её не так, как вчера хотел у стены, не резко, не победно и не как человек, который наконец получил то, чего добивался, а так, будто держал в руках не награду, а доверие, которое можно потерять гораздо легче, чем выиграть матч, поймать снитч или сказать красивую фразу. Джинни ответила сама, подняв вторую руку к его плечу и задержавшись ровно настолько, чтобы он понял: это не отменяет вчерашнюю боль, не делает его идеальным, не стирает того, что он должен помнить, но возвращает им то пространство, где можно снова стоять рядом и выбирать друг друга без шума, без зрителей и без красивой ошибки в конце фразы. Когда она отстранилась первой, Гарри не потянулся следом, хотя хотел, очень хотел, почти так же сильно, как утром хотел сесть рядом, но остался на месте, и, кажется, именно поэтому её взгляд смягчился ещё сильнее. — Учишься, — сказала Джинни тихо, всё ещё держа его за галстук. — Стараюсь, — ответил Гарри. — Медленно, — добавила она, но теперь в этом “медленно” было больше тепла, чем упрёка. — Зато с выдающейся мотивацией, — сказал он, и на этот раз улыбка у него была самодовольной ровно настолько, чтобы она снова узнала своего невозможного Поттера, но не настолько, чтобы забыть, зачем они здесь остановились. — Поттер, — сказала Джинни, и теперь это прозвучало почти как улыбка, почти как предупреждение и почти как то самое “останься рядом”, которое она всё ещё не собиралась произносить слишком легко. — Уизли, — ответил он, глядя на неё так, будто всё ещё помнил стену, вчерашний отказ, её пальцы на шее, сегодняшнее разрешение и всё, что между ними успело стать сложнее, чем просто поцелуй. На этот раз Гарри не выиграл поцелуй, не выпросил его, не взял красивой фразой, не сделал из него доказательство своей неотразимости и не позволил себе назвать его наградой за хорошее поведение, потому что Джинни сама сделала шаг, сама притянула его ближе, сама решила, что злость уже не должна стоять между ними так остро, как вчера, и Гарри, впервые за долгое время, оказался достаточно умён, чтобы не назвать это победой. Только выбором. И когда они пошли дальше по коридору уже рядом, но не спеша, с его галстуком снова чуть кривым после её пальцев, Джинни бросила на него взгляд сбоку и сказала почти лениво: — И всё-таки не расслабляйся, Поттер. Гарри усмехнулся, глядя вперёд, но пальцы его осторожно, почти вопросительно коснулись её руки. Джинни не убрала руку. — Даже не собирался, — сказал он тихо.