Часть 78. Не красивой фразой

Утро после их ссоры оказалось слишком тихим, и в этой тишине не было настоящего ледяного разрыва, не было той окончательной пустоты, после которой люди перестают смотреть друг на друга совсем, но именно поэтому она мучила сильнее, потому что всё вокруг продолжало жить почти как обычно: совы кружили под потолком Большого зала, ученики шумели за длинными столами, кто-то смеялся над вчерашней шуткой, кто-то торопливо дописывал домашнее задание, а место рядом с Джинни, ещё вчера такое естественное для Гарри, будто он мог занять его без лишних вопросов и встретить её прищур привычной улыбкой, теперь казалось почти недосягаемым, словно между ними за одну ночь выросло расстояние, которое нельзя было перескочить ни фразой, ни взглядом, ни самоуверенным “Уизли”. Гарри не сел рядом с ней не потому, что не хотел, а потому что хотел слишком сильно, почти до физической боли в пальцах, которые сами сжались вокруг кубка с тыквенным соком, когда Джинни вошла в зал вместе с Полумной, не посмотрела сразу в его сторону и села чуть дальше, чем обычно, так спокойно, будто это было просто случайное место за столом, хотя Гарри видел, что случайности в этом не было ни капли. Она не выглядела разбитой, не выглядела злой настолько, чтобы на неё можно было обидеться в ответ, и это было хуже всего, потому что с яростью Гарри хотя бы знал, что делать: выдержать удар, ответить, попытаться вернуть спор в знакомый ритм, заставить её фыркнуть, заставить её назвать его невыносимым так, чтобы в этом снова появилось тепло; но Джинни просто сидела немного дальше, слушала Полумну, кивала, почти не улыбалась и не давала ему ни одного повода решить, что он имеет право подойти. Рон сидел напротив Гарри и ел так медленно, будто каждое движение требовало от него отдельного внутреннего совета, Гермиона держала перед собой учебник, но уже несколько минут не переворачивала страницу, а Драко, расположившийся рядом с видом человека, вынужденного присутствовать при чужом эмоциональном падении вопреки собственным эстетическим принципам, пил чай и смотрел на Гарри так, словно тот был не лучшим другом, а плохо приготовленным зельем, которое ещё можно спасти, но только если немедленно перестать делать всё неправильно. — Поттер, — сказал Драко негромко, с привычной холодной ленцой, но без настоящей насмешки, аккуратно ставя чашку на блюдце и скользя взглядом от Гарри к той части гриффиндорского стола, где Джинни всё ещё не смотрела в их сторону, — если ты собираешься сидеть здесь и изображать трагического героя, предупреждаю сразу: страдать молча у тебя получается отвратительно, потому что ты всё равно выглядишь так, будто вот-вот встанешь, пройдёшь через весь зал и разрушишь ещё что-нибудь красивой фразой. — Заткнись, Малфой, — ответил Гарри тихо, устало и почти без злости, не отрывая взгляда от Джинни, потому что даже раздражаться на Драко в этот момент было слишком трудно, а привычная перепалка требовала сил, которых у него не осталось после ночи, проведённой с одной и той же фразой в голове. — Я бы с радостью, — произнёс Драко, чуть склонив голову и поморщившись так, будто сама необходимость помогать Гарри противоречила всем законам вкуса, — но тогда ты можешь решить, что тебе правда нужна красивая фраза, а это, судя по вчерашнему, опаснее большинства проклятий, особенно когда ты произносишь её с лицом человека, уверенного, что мир обязан простить ему формулировку за удачный тон. Гарри наконец повернул к нему голову, и в его взгляде было слишком много бессонной усталости для обычного ответа. — И что мне нужно, по-твоему? — спросил он, глядя на Драко так, будто одновременно хотел услышать ответ и ненавидел сам факт, что спрашивает, потому что просить совета у Малфоя о том, как не потерять Джинни Уизли, казалось почти отдельным видом унижения. — Некрасивая правда, — сказал Драко, снова беря чашку и произнося это с таким выражением, будто слово “правда” само по себе было плебейским, неизящным и плохо сочеталось с завтраком. — Ужасно, понимаю, но иногда даже у нас нет возможности выбрать более красивый вариант, особенно если предыдущий красивый вариант уже успел тебя подставить. — Малфой прав, — сказала Гермиона мягко, но прямо, поднимая взгляд от учебника и глядя на Гарри не с осуждением, а с той внимательной строгостью, от которой становилось ещё тяжелее, потому что она не оставляла места для удобных оправданий. — Джинни не злилась из-за того, что ты был собой, Гарри, она злилась из-за того, что ты на секунду сделал её частью своего самолюбия, а это совсем другое. Гарри опустил глаза, потому что эта мысль уже всю ночь ходила вокруг него, не давая спрятаться ни в обиду, ни в привычное “она же знает, что я не это имел в виду”. — Я знаю, — сказал он слишком быстро и слишком глухо, так, будто повторял это про себя уже сотни раз, но каждое новое произнесение всё равно не делало правду менее неприятной. Рон шумно вдохнул, посмотрел на сестру, потом на Гарри, потом снова в тарелку, будто внутри него боролись брат, друг и человек, который категорически не хотел становиться свидетелем ещё одной эмоциональной катастрофы за завтраком. — Просто не будь идиотом, — сказал Рон наконец, неловко, почти сердито, но в голосе у него было больше тревоги, чем обвинения, и Гарри, даже не глядя на него, понял, как трудно Рону сейчас говорить не как брат, готовый защищать Джинни, а как друг, который всё ещё хочет, чтобы Гарри не испортил всё окончательно. — И если она скажет тебе уйти, уйди, потому что если ты не уйдёшь, мне придётся вмешаться, а я вообще-то не хочу выбирать между вами, потому что это отвратительная идея, у меня от неё портится аппетит и, честно говоря, я не уверен, что вообще переживу ещё один разговор, где все говорят слишком умно и больно. — Рон, — сказала Гермиона тихо и с такой неожиданной нежностью, что Рон тут же покраснел, уткнулся в кубок и сделал вид, что ничего особенного не произошло. — Что? — пробормотал Рон, не глядя на неё, но заметно выпрямляясь, будто даже её мягкое замечание было для него чем-то важным, что хотелось сохранить, но нельзя было показать слишком явно. — Это было очень разумно, — сказала Гермиона, чуть улыбнувшись, хотя ситуация оставалась совсем не смешной, и Рон покраснел ещё сильнее, потому что похвала Гермионы, как выяснилось, могла быть опаснее любой дуэли. — Я стараюсь, — сказал Рон, быстро схватившись за спасительную шутку и добавляя уже чуть громче, чтобы вернуть себе хоть каплю привычной лёгкости. — Но не привыкайте, это временное состояние, и я не несу ответственности за возможные рецидивы нормального поведения. Гарри почти улыбнулся. Почти. Но потом Джинни поднялась из-за стола, забрала сумку, что-то сказала Полумне и вышла из Большого зала, не оглянувшись, и вся попытка улыбки распалась раньше, чем успела стать настоящей, потому что он понял: даже если она знала, что он смотрит, она всё равно не дала ему ни одного знака, за который можно было бы ухватиться. Он не пошёл за ней сразу, и это оказалось труднее, чем любое извинение, потому что встать, догнать, остановить, сказать хоть что-нибудь было привычнее, проще, почти естественнее для него, чем остаться за столом и позволить ей уйти туда, куда она сама выбрала идти. Гарри ждал не из гордости, не из обиды и не из желания показать, что тоже может быть холодным, а потому что впервые за долгое время понял: его желание подойти не делает этот момент правильным, и если Джинни вчера сказала “не сейчас”, то он не имеет права превращать своё нетерпение в доказательство любви. Он видел её позже в коридоре, когда она разговаривала с Невиллом у окна, и не подошёл, хотя пальцы сами потянулись к ремню сумки, будто ему нужно было занять руки и не выдать, как сильно хотелось перехватить её взгляд; он видел её после обеда, когда она шла с Полумной по лестнице и тихо смеялась над чем-то, что сказала та, и не вмешался, потому что этот смех, каким бы больно ни было слышать его не рядом с собой, не был приглашением; он видел, как она на мгновение заметила его в другом конце коридора, задержала взгляд на долю секунды и отвернулась первой, и это короткое движение оказалось больнее вчерашних слов, потому что в нём не было злости, только граница. К вечеру он нашёл её там, где они поссорились. Не совсем у той же стены, но рядом, в длинной галерее, где высокий узкий проём окна пропускал серый вечерний свет, каменный пол казался холоднее обычного, а воздух был таким неподвижным, словно замок нарочно сделал это место тише, чтобы ни один звук не спрятал того, что им придётся сказать друг другу. Джинни стояла у подоконника, положив ладонь на тёмный камень, и смотрела наружу так спокойно, что Гарри почти сразу понял: она знала, что он придёт, и, возможно, именно поэтому не ушла. Он остановился не слишком близко. И это тоже было новым. — Джин, — сказал Гарри тихо, без попытки улыбнуться, без привычного наклона головы, без того самодовольного тепла, которым он обычно начинал разговоры, если хотел, чтобы она сдалась хотя бы на одну улыбку. — Поттер, — ответила Джинни, не оборачиваясь сразу, но её плечи чуть напряглись, и Гарри увидел это так ясно, будто она сказала вслух, что всё ещё больно и что одного его голоса недостаточно, чтобы боль ушла. — Я не выиграл тебя, — сказал Гарри, оставаясь на расстоянии, которое вчера показалось бы ему смешным, а сегодня стало единственным честным, потому что подойти ближе до того, как она позволит, означало бы снова принять её пространство за своё. — И не добился, и не завоевал, и не был вопросом времени, потому что всё это звучит так, будто я был главным в твоём выборе, а я не был. Джинни медленно повернулась к нему. Она ничего не сказала, и Гарри, который раньше обязательно попытался бы заполнить эту паузу чем-то красивым, впервые позволил ей остаться между ними достаточно долго, чтобы она перестала быть удобной и стала настоящей. — Я сказал это так, будто твой выбор был просто задержкой перед моей победой, — продолжил он, глядя не в пол, не в окно, не в спасительную сторону коридора, а прямо на неё, хотя каждое слово давалось тяжелее любого заклинания. — А это неправда, потому что ты не досталась мне, не проиграла мне и не стала моей потому, что я был достаточно самоуверенным, чтобы дождаться, пока ты сама это поймёшь. Джинни смотрела на него очень внимательно, не мягко, но уже не так далеко, и Гарри цеплялся не за надежду даже, а за возможность говорить дальше, не испортив всё очередной красивостью. — Ты выбрала меня, — сказал Гарри, сжимая пальцы так, будто удерживал себя от привычного движения к ней, потому что ему хотелось подойти, взять её руку, коснуться, сделать хоть что-то, но сейчас любое действие могло стать слишком лёгкой заменой словам. — И я не имел права говорить так, будто это одно и то же. — Ты понял это сам или Драко красиво обозвал тебя идиотом? — спросила Джинни, не улыбаясь, но в её голосе впервые за день появилось что-то живое, острое, знакомое, и от этой маленькой искры Гарри едва не выдохнул слишком заметно. — И то, и другое, — ответил Гарри, позволяя уголку губ дрогнуть, но не прячась за улыбку полностью, потому что сейчас она не должна была делать работу за правду. — Первую часть я понял раньше, а вторую он просто оформил с оскорблениями, потому что иначе, видимо, его бы стошнило от участия в моём нравственном развитии. — На него похоже, — сказала Джинни тише, и взгляд её на секунду скользнул по его лицу так, будто она проверяла, не собирается ли он снова уйти от серьёзного в шутку. — Я не должен был играть с твоей ревностью, — сказал Гарри сразу, не давая себе возможности сгладить признание более красивой формулировкой или превратить его в что-то менее некрасивое, чем оно было. — Мне понравилось, что тебе не всё равно, понравилось слишком сильно, и вместо того чтобы быть нормальным человеком и просто спросить, я решил проверить это так, чтобы самому выглядеть неотразимым. — Звучит ужасно, — сказала Джинни спокойно, но не жестоко, и именно эта честность заставила Гарри кивнуть, потому что смягчать было нечего. — Да, — ответил Гарри, медленно выдыхая и чувствуя, как неприятно становится произносить правду без украшений. — Поэтому я не буду пытаться сделать это красивым. Она смотрела на него долго, так долго, что он успел почувствовать, как внутри снова поднимается привычное желание сказать что-нибудь, что разрежет напряжение, заставит её фыркнуть, вернёт их туда, где “Поттер” звучит как угроза, ласка и вызов одновременно. Но он промолчал. И Джинни это заметила. — Я не хочу, чтобы ты стал меньше собой, — сказала она наконец, медленно отталкиваясь от подоконника и поворачиваясь к нему всем корпусом, и в её голосе было уже не только обвинение, но и усталое, упрямое желание быть понятой правильно. — Мне нравится, что ты самодовольный, Поттер, нравится сильнее, чем тебе полезно знать, нравится, когда ты подходишь слишком близко и говоришь так, будто заранее уверен, что я всё равно останусь слушать, потому что ты невозможен именно так, и, к сожалению, я давно перестала делать вид хотя бы перед собой, что это меня не цепляет. Гарри опустил глаза на секунду, потому что эта фраза почти вернула ему привычную улыбку, но он удержал её, и Джинни, кажется, одобрила именно это. — Но рядом со мной ты не должен становиться больше за мой счёт, — продолжила она тише, но твёрже, словно каждое слово приходилось ставить между ними аккуратно, чтобы он больше не смог случайно перепутать её выбор со своей победой. — Я не хочу быть доказательством твоей неотразимости, Гарри, потому что я не вещь, не награда, не красивая история о том, как ты однажды всё-таки получил то, чего хотел. — Не будешь, — сказал Гарри сразу, слишком просто для себя, но именно поэтому честно, и впервые за весь разговор ему показалось, что простота не делает фразу слабее. — Слабое обещание, — ответила Джинни, поднимая бровь, и в этой фразе уже была она, настоящая, живая, всё ещё злая, но не закрытая. — Тогда так, — произнёс Гарри, делая вдох и впервые позволяя себе маленький шаг вперёд, не для того чтобы забрать расстояние, а чтобы показать, что он всё ещё здесь и не пытается спрятаться. — Я буду помнить, не идеально, наверное, потому что я всё ещё я, и ты первая скажешь, если я снова стану невыносимым неправильным способом, но я буду помнить, что ты не моя победа. Джинни смотрела на него так, будто взвешивала не слова, а то, как он стоит после них, потому что говорить Гарри умел всегда, а вот стоять в неприятной правде и не украшать её победным выражением лица было для него почти новым видом храбрости. — Невыносимым неправильным способом? — переспросила она с едва заметной тенью улыбки, которую он поймал мгновенно, но не посмел праздновать слишком явно. — Есть ведь правильный? — спросил Гарри осторожно, но уже с живой искрой в глазах, потому что если она снова позволяла ему быть хоть немного Гарри Поттером, значит, мир не совсем рухнул. — Очень редко, — сказала Джинни строго, хотя уголок её губ предательски дрогнул. — Я готов тренироваться, — ответил Гарри тише, и в этой фразе внезапно снова прозвучало то старое, их общее, про сердца, которые нельзя захватывать, потому что их можно только заслуживать. Джинни услышала. Он понял это по тому, как изменился её взгляд. — Я всё ещё злюсь, — сказала она, глядя на него прямо, будто не позволяла ни ему, ни себе сделать вид, что одна честная сцена стирает вчерашнюю боль и что ей достаточно одного правильного признания, чтобы снова стать мягкой. — Имеешь право, — ответил Гарри, не двигаясь ближе. — И я не прощаю тебя красиво и сразу, — сказала Джинни, чуть склонив голову и словно заранее предупреждая его, что привычный путь через поцелуй, улыбку и красивую фразу сегодня не сработает так легко. — Я не заслужил красиво и сразу, — сказал он почти без улыбки, но с таким тихим теплом, что её пальцы, лежавшие на подоконнике, едва заметно расслабились. Тогда Джинни сделала шаг к нему. Сама. Гарри не дёрнулся, не подался ей навстречу слишком быстро, не разрушил момент, и именно поэтому она подошла ещё ближе, остановилась перед ним, подняла глаза и вдруг сказала совсем другим голосом: — Хорошо, Поттер, — произнесла она низко, строго, почти лениво-властно, и Гарри, который только что позволил себе облегчение, замер так резко, будто она одним этим “хорошо” забрала у него все слова вместе с воздухом. — Хорошо? — переспросил он тише, чем хотел, потому что она смотрела на него не как человек, который собирается окончательно смягчиться, а как человек, который уже решил: теперь он будет стоять, слушать и не перебивать, если, конечно, ему хватит разума не усугублять собственное положение. — Да, — ответила Джинни, медленно поднимая руки к воротнику его рубашки и поправляя его резко, почти насильно, но так аккуратно, что это казалось не грубостью, а правом, которое она сама себе только что выдала. — Теперь слушай внимательно. — Уизли, — сказал Гарри низко, пытаясь вернуть себе хотя бы часть привычного контроля, но её пальцы уже скользнули по краю его воротника, задели открытую кожу у шеи, и голос его сорвался в лёгкую хрипотцу раньше, чем он успел это скрыть, — ты сейчас приводишь меня в порядок или выбираешь самый красивый способ меня уничтожить? — Я ещё не решила, — произнесла Джинни, не отводя глаз и медленно проводя пальцами по линии его воротника так, будто ей нравилось не только поправлять ткань, но и видеть, как его уверенность снова начинает давать трещину. — Не мешай мне думать. Гарри хотел усмехнуться, правда хотел, потому что привычка спасаться улыбкой у него была сильнее многих разумных решений, но её пальцы поднялись выше, скользнули по шее — легко, почти невесомо, но достаточно ощутимо, чтобы у него по коже прошла дрожь, а плечи едва заметно напряглись, будто тело выдало его раньше, чем гордость успела придумать оправдание. Джинни заметила это мгновенно. Она всегда замечала слишком много. — Поттер, — прошептала она, чуть приподнимая уголок губ и проводя большим пальцем по тому месту у его шеи, где кожа всё ещё помнила её прикосновение. — У тебя мурашки. — Нет, — ответил Гарри слишком быстро, и понял, что проиграл ещё до того, как она успела улыбнуться шире. — Врёшь, — сказала Джинни тихо, почти довольно, и её пальцы снова прошлись по его шее, медленнее, увереннее, словно она проверяла, повторится ли его реакция, хотя по его дыханию уже было ясно, что повторится. — Джин, — выдохнул он почти предупреждающе, но это предупреждение вышло слишком сорванным, слишком низким и слишком честным, чтобы хоть сколько-нибудь её остановить. — Молчи, — сказала она мягко, но таким тоном, что Гарри действительно замолчал, хотя в любой другой день уже успел бы сказать что-нибудь наглое, красивое и совершенно непереносимое. Она взялась за его галстук и резко потянула его к себе. Не больно. Не грубо. Но властно. Гарри сделал шаг вперёд почти вплотную, и его рука сама упёрлась в стену рядом с её плечом, не касаясь её, но перегораживая проход так, что Джинни оказалась между холодным камнем и им — слишком близким, слишком тёплым, слишком ошеломлённым, чтобы продолжать притворяться, будто он всё ещё контролирует эту игру. Она перевела взгляд на его руку у стены, потом снова на его лицо, и медленно прикусила губу не нервно и не случайно, а почти вызывающе, будто прекрасно понимала, как именно это движение отразится в его глазах. Гарри наклонился к ней медленно, соблазнительно, так, что его плечо почти закрыло от неё коридор, но не путь, потому что она сама держала его за галстук, сама тянула ближе, сама решала, сколько расстояния между ними останется. — Осторожно, Уизли, — сказал он, глядя на её губы чуть дольше, чем следовало, прежде чем снова поднять взгляд к её глазам. — Ты сейчас выглядишь так, будто решила проверить, насколько хорошо я умею слушаться. — А ты умеешь? — спросила Джинни, всё ещё держа его за галстук и чуть наклоняя голову, как будто вопрос был невинным, хотя её пальцы на его шее, его рука у стены и её спина почти у камня делали невинность самым смешным видом лжи. — Плохо, — признался Гарри почти на выдохе, и его рука у стены чуть сильнее вжалась в камень, будто он удерживал не её, а самого себя. — Но сейчас я очень стараюсь. — Не похоже, — сказала она, проводя пальцами от узла галстука выше, к воротнику, потом снова по его шее, медленно, почти изучающе, и Гарри на секунду прикрыл глаза, потому что её прикосновение было слишком лёгким, чтобы его остановить, и слишком точным, чтобы он мог остаться спокойным. Он резко выдохнул. — Мерлин, Джин, — сказал он хрипло, открывая глаза и глядя на неё так, будто она только что нашла слабое место, о котором он сам не знал, пока её пальцы не прошлись по его коже. — Что? — спросила она почти невинно, хотя пальцы уже поднялись выше, к его затылку, и через секунду запутались в его волосах так уверенно, что Гарри застыл окончательно. Вот это добило его сильнее всего. Не галстук, не стена, не её строгий голос и даже не её губы, которые она снова прикусила так, будто специально решила оставить от его самообладания только пепел, а её пальцы в его волосах, сжавшиеся чуть крепче и уменьшившие расстояние между ними ровно настолько, чтобы он почувствовал её дыхание на губах и понял: если она сейчас отпустит его, он всё равно ещё секунду не сможет двинуться. — Уизли, — сказал он низко, почти сорванно, и в этом одном слове было всё: предупреждение, восхищение, капитуляция и последняя попытка не потерять голову окончательно. — Что, Поттер? — спросила Джинни, притягивая его чуть ниже за волосы, не жестоко, но так властно, что он подчинился движению раньше, чем успел решить, стоит ли сопротивляться. — Ты же хотел, чтобы я смотрела на тебя. — Хотел, — ответил Гарри почти вплотную, с тёмной, потрясённой усмешкой, которая уже не спасала его, а только выдавала сильнее. — Но, кажется, я недооценил, что будет, если ты посмотришь вот так. Джинни снова прикусила губу. И Гарри проследил это движение взглядом слишком откровенно. — Вот теперь ты слушаешь, — сказала она шёпотом, который коснулся его лица почти сильнее, чем её пальцы. — Я давно слушаю, — ответил он, наклоняясь к её уху так близко, что его дыхание скользнуло по её коже и по выбившейся пряди волос. — Просто ты сейчас очень мешаешь мне делать это разумно. — Чем же? — спросила Джинни, хотя сама прекрасно знала ответ и, кажется, хотела услышать, как он проиграет ещё одну фразу вслух. Гарри усмехнулся прямо у её уха — низко, медленно, так, что теперь уже её пальцы в его волосах сжались чуть сильнее. — Тем, что ты становишься слишком горячей, когда злишься на меня, — прошептал он именно ей на ухо, почти касаясь губами воздуха рядом с её кожей, и от его голоса Джинни на мгновение перестала помнить, что собиралась отвечать. Она замерла всего на секунду, но Гарри почувствовал это сразу, и, к его несчастью, улыбка у него стала ещё опаснее. — Поттер, — сказала Джинни медленно, предупреждающе, но пальцы из его волос не убрала, и именно это почти разрушило остатки его осторожности. — Что? — прошептал он всё ещё у её уха, но теперь чуть отстраняясь, чтобы видеть её лицо, её глаза, её губы, которые она, кажется, снова собиралась прикусить просто для того, чтобы окончательно его добить. — Я стараюсь не превращать твою злость в свою победу, но никто не запрещал мне честно сказать, что она сводит меня с ума. — Ты опять флиртуешь на грани наказания, — сказала Джинни, глядя на него из-под ресниц, с пальцами в его волосах и галстуком в другой руке, будто сама эта поза уже была ответом на вопрос, кто сейчас диктует правила. — Я учусь жить с последствиями, — сказал Гарри, и его взгляд снова опустился к её губам, медленно, жадно, слишком честно, чтобы это можно было принять за случайность. — Особенно если последствия держат меня вот так. — Плохо учишься, — прошептала она, притягивая его ещё ближе, пока между ними не осталось почти ничего, кроме дыхания. — Ужасно, — согласился он, и глаза у него начали прикрываться сами, потому что он действительно подумал, что сейчас она его поцелует, потому что после её пальцев на его шее, после руки в волосах, после галстука, после стены, после этого шёпота и её прикушенной губы невозможно было представить, что всё закончится иначе. Он потянулся к ней совсем немного, едва заметно, но достаточно, чтобы их дыхание смешалось, а его губы почти нашли её губы. И именно в этот момент Джинни резко остановила его, натянув галстук вниз и чуть в сторону, так что поцелуй сорвался в воздухе, не случившись. — Нет, — сказала она тихо, почти ласково, но так твёрдо, что Гарри замер в миллиметре от неё с полуопущенными ресницами и дыханием, которое никак не хотело становиться ровным. Он открыл глаза медленно и сразу понял по её лицу, что она сделала это специально. Довела до края. И не дала перейти. — Джин, — выдохнул он с потрясённым, почти обиженным смешком, который прозвучал так низко и хрипло, что она едва не улыбнулась слишком явно. — Я всё ещё злюсь, Поттер, — сказала Джинни, отпуская его волосы, но не галстук, будто хотела, чтобы он запомнил каждое слово не только смыслом, но и кожей, дыханием, этим почти-поцелуем, который она отняла у него в самый последний момент. — И если ты ещё раз скажешь обо мне так, будто я была вопросом времени, я не просто расскажу всему Хогвартсу, где у тебя заканчивается великолепие и начинается идиотизм. — А что ты сделаешь? — спросил Гарри тихо, с опасной усмешкой, уже понимая, что нарывается, но, кажется, совершенно не способный остановиться после того, как она только что почти свела его с ума у стены. Джинни наклонилась к его уху. Теперь уже сама. Её губы оказались так близко, что Гарри снова замер, а её пальцы на галстуке стали спокойнее, почти мягче, но голос, когда она заговорила, оказался страшнее любого крика: — Я перестану смотреть на тебя так, будто ты можешь всё исправить одной красивой фразой. Гарри перестал улыбаться сразу, потому что вот это попало не в гордость, не в его вечное желание быть неотразимым, а гораздо глубже, туда, где он всё ещё боялся, что однажды она действительно перестанет смотреть на него так, будто он может стать лучше. Джинни отстранилась медленно, оставляя между ними чуть больше воздуха, чем он хотел, и поправила его галстук последним точным движением, будто не она только что почти разрушила его самообладание у стены, не он всё ещё стоял с рукой рядом с её плечом и дыханием, которое никак не хотело становиться спокойным, не её пальцы только что были у него в волосах, на шее, в том месте, где теперь, кажется, всё ещё горела память о прикосновении. — Понял? — спросила она уже тише, но всё ещё тем самым строгим голосом, от которого у него снова перехватило дыхание, хотя он уже должен был привыкнуть. Гарри посмотрел на неё долго, потом опустил взгляд в пол и усмехнулся не победно, не легко, а так, будто его только что поставили на место, почти поцеловали, не поцеловали, ударили самой точной фразой и оставили стоять у стены с собственным сердцем, которое вело себя хуже, чем он сам. — Понял, — сказал он, поднимая глаза, в которых снова появлялся Гарри Поттер, но теперь чуть более осторожный, чуть более потрясённый и всё равно совершенно невозможный. — И, Уизли? — Что? — спросила она, уже отходя на шаг, но всё ещё глядя на него так, будто заранее знала, что он не удержится. — Ты сейчас была ужасно несправедлива, — сказал Гарри, медленно убирая руку со стены и проводя взглядом по её лицу, по губам, по пальцам, которые только что держали его галстук, по всему тому, что он теперь, к своему несчастью, не забудет никогда. — Заслуженно, — ответила Джинни уже почти спокойно, хотя голос всё ещё хранил ту самую строгую ноту, от которой он, кажется, теперь будет терять мысль ещё долго. Она развернулась и пошла по коридору. Гарри остался у стены на секунду, провёл рукой по лицу, потом коснулся шеи там, где от её пальцев всё ещё будто оставалась тонкая, невозможная дорожка мурашек, посмотрел вниз на галстук, поправленный ею слишком властно и слишком аккуратно, и тихо рассмеялся не потому, что ему было легко, не потому, что всё снова стало простым, а потому что Джинни Уизли только что разозлилась на него, простила не до конца, лишила поцелуя, отчитала, почти свела с ума и ушла так, будто всё это было совершенно нормальным способом сказать: “тренируйся дальше”. — Эй, Уизли! — крикнул он ей вслед уже мягче, ниже, с усмешкой, которую она услышала даже не оборачиваясь. — Что, Поттер? — бросила Джинни через плечо, не останавливаясь, но замедляя шаг ровно настолько, чтобы он понял: она слушает. — Сердца не захватывают, — сказал Гарри, и голос его стал серьёзнее, чем улыбка. — Я помню. Джинни остановилась на секунду. Не повернулась. Но он увидел, как её плечи дрогнули от почти спрятанной улыбки. — Вот и не расслабляйся, — ответила она, всё ещё не оборачиваясь, но уже не пряча полностью то тепло, которое снова, упрямо и не сразу, начинало возвращаться в её голос. Гарри посмотрел ей вслед, коснулся галстука, потом снова того места на шее, где память о её пальцах всё ещё мешала ему думать, и усмехнулся уже совсем тихо. — Даже не собирался, — сказал он себе под нос. А когда Джинни скрылась за поворотом, он остался у стены ещё на несколько секунд не потому, что не мог догнать её, а потому что впервые за долгое время понял: некоторые вещи становятся настоящими именно тогда, когда за ними не бегут сразу, не хватают, не превращают в победу, а позволяют им идти впереди — гордым шагом, с рыжими волосами на плечах, с его галстуком, всё ещё чуть криво лежащим после её пальцев, и с голосом, который теперь будет возвращаться к нему каждый раз, когда он снова решит, будто уже всё понял. Джинни простила его не полностью, не красиво, не легко и не так, чтобы он мог называть это завершением ссоры, но она снова заговорила с ним так, будто он всё ещё имел право учиться, и именно это оказалось важнее любого поцелуя, которого она не дала. Гарри, который вчера сказал так, будто она была вопросом времени, теперь стоял в пустом коридоре и понимал, что ошибся даже в этом. Она не была вопросом времени. Она была выбором. Каждый раз. И если он хотел, чтобы она выбирала его снова, ему придётся не выиграть её, не дождаться, не доказать всему Хогвартсу свою неотразимость, а заслужить это свободное, гордое, упрямое “да” снова и снова, без права считать его наградой, без права превращать её ревность в игру и без права забывать, что Джинни Уизли никогда не достаётся кому-то просто потому, что этот кто-то слишком уверен в себе. Даже если этот кто-то — Гарри Поттер.