Часть 84. Туман и критерии

После практической части по Защите от тёмных искусств Хогвартс снова доказал, что слухи в нём обладают не просто скоростью, а почти личной волей к жизни, потому что уже к ужину Гарри успел услышать три версии собственного экзамена, в одной из которых серебряный олень едва не проломил потолок аудитории, в другой экзаменаторы якобы аплодировали стоя, а в третьей, самой любимой у Рона, старший член комиссии будто бы сказал, что после Поттера им придётся создать новую оценку, потому что “Превосходно” оскорбительно мало для человека, который пришёл сдавать СОВ и случайно заставил взрослых волшебников вспомнить, зачем они вообще любят магию. Гарри делал вид, что эти разговоры его смущают, но делал это так плохо, что Джинни, встретив его утром у лестницы, только молча посмотрела на его лицо, на слишком живые глаза, на слишком спокойную улыбку, которую он старательно удерживал в пределах приличия, и мягко фыркнула с таким видом, будто перед ней стоял не юный герой с выдающимися способностями, а мальчишка, которого только что поймали с рукой в банке печенья. — Поттер, — сказала она, останавливаясь перед ним и поправляя ремешок своей сумки так медленно, будто вовсе не торопилась на урок, хотя прекрасно знала, что ему нужно идти к следующему экзамену, — если ты ещё немного постараешься выглядеть скромным, я начну волноваться, потому что твоё лицо сейчас сообщает всему коридору, что ты не виноват, что взрослые люди оказались впечатлительными. — Я вообще-то молчу, — ответил Гарри, наклоняясь ближе и уже заранее улыбаясь, потому что с Джинни невозможно было спорить так, чтобы не захотеть продолжить. — Именно это и подозрительно, — сказала она, прищурившись и глядя на него так, будто слышала не слова, а всё самодовольство, спрятанное у него под кожей. — Когда ты молчишь после такого экзамена, это значит, что внутри ты произносишь речь в свою честь. — Короткую, — сказал он, и уголок его губ всё-таки дрогнул. — Очень сдержанную. — Разумеется, — ответила Джинни, и её взгляд стал теплее, хотя насмешка никуда не исчезла. — Всего на три пергамента, с благодарностью комиссии за то, что она выдержала твоё великолепие без медицинской помощи. Рон, которому предстояло сдавать ЗОТИ после Гарри, относился к происходящему менее философски, потому что утром перед своей практической частью он появился в коридоре с обломком трости Люциуса, торчащим из сумки так вызывающе, будто это был не кусок чужого фамильного достоинства, а древний артефакт защиты от академического унижения. — Уизли, — произнёс Драко, заметив это и остановившись так резко, что Астория, шедшая рядом, едва заметно улыбнулась, уже предчувствуя неизбежное, — я, конечно, видел разные способы справляться со стрессом, но если ты сейчас собираешься зайти на экзамен по Защите от тёмных искусств с нижней частью трости моего отца, мне придётся признать, что семейная гордость Малфоев достигла самой странной стадии существования. — Она помогает, — ответил Рон с достоинством человека, которому было уже слишком страшно, чтобы стыдиться, и, вынув трость из сумки, он опёрся на неё так выразительно, будто собирался не сдавать экзамен, а произнести речь перед войсками. — В прошлый раз она пережила Люциуса Малфоя, значит, и меня через практическую часть проведёт. — Это не логика, а отчаяние с деревянной ручкой, — сказала Гермиона, но при этом поправила ему воротник так аккуратно и быстро, что Рон сразу покраснел, едва не уронил трость и посмотрел на неё с таким потрясённым благодарным ужасом, будто только что получил благословение на дуэль. — Если я выживу, — сказал он, глядя на закрытую дверь аудитории, за которой, по его убеждению, экзаменаторы уже наверняка сравнивали всех будущих учеников с Гарри Поттером и тихо разочаровывались заранее, — я хочу, чтобы эта вещь официально считалась талисманом сопротивления завышенным ожиданиям. — Если ты выживешь, — ответил Драко, скрещивая руки на груди и стараясь выглядеть холодно, хотя глаза у него всё равно смеялись, — я лично попрошу тебя больше никогда не произносить слова “талисман” и “мой отец” в одном предложении, потому что даже для нашей компании это слишком тревожная форма исторической памяти. Рон действительно выжил, а когда вышел из аудитории с видом человека, который сумел не посрамить ни себя, ни обломок чужой трости, ни Гермионину поправку воротника, он долго убеждал всех, что сделал всё “прилично”, хотя Гермиона, выслушав его сбивчивое описание, немедленно заявила, что “прилично” в его устах, судя по всему, означает вполне крепкое “Выше ожиданий”, просто он не хочет признавать, что справился лучше, чем сам от себя ждал. Следующие экзамены растянулись не в одну бешеную неделю, а в несколько неровных дней, где письменные испытания сменялись практическими, промежутки между ними казались то спасением, то мучением, а школьная жизнь всё больше напоминала длинный коридор, в котором за каждой дверью стояла новая проверка: Заклинания прошли почти красиво, потому что Гарри уверенно справился с практикой, Драко сделал всё так аккуратно, будто даже заклинание должно было быть воспитано в правильной семье, Гермиона вышла с выражением человека, который нашёл в собственном ответе одну спорную формулировку и теперь готов был объявить это трагедией, а Рон, по его собственным словам, “ничего не поджёг, никого не превратил и даже не заставил чайник выглядеть оскорблённым”, что все, кроме Гермионы, признали достаточно весомым достижением. Трансфигурация оказалась тяжелее, потому что требовала не только силы, но и неприятно строгой точности, зато после неё Макгонагалл посмотрела на Гарри так, будто не собиралась хвалить его вслух, но уже всё сказала одним движением брови; Драко вышел мрачновато довольным, как человек, который не желал признавать, что волновался, Гермиона почти сразу начала спорить сама с собой о степени чистоты превращения, а Рон, прижимая к груди сумку с торчащим из неё обломком трости, объявил, что если деревянная вещь помогла ему пережить ещё один предмет, он имеет моральное право дать ей имя, после чего Драко пригрозил выбросить “политического беженца” в Чёрное озеро, если Рон хотя бы подумает назвать его Люциусом-младшим. А потом наступили Прорицания, и Гарри, который честно отказался от Мэгиэла на Зельях, не воспользовался им на Защите и вообще вёл себя почти неприлично благородно там, где предметы казались ему настоящими, вошёл в душную башенную комнату с совершенно другим настроением, потому что Прорицания, по его глубокому убеждению, были единственным экзаменом, где туман, неопределённость и способность говорить достаточно загадочно уже составляли половину успеха. Комната была завешана тяжёлыми тканями, пахла приторными благовониями, старым чаем и чем-то таким сладким, от чего хотелось либо увидеть будущее, либо немедленно открыть окно, а хрустальные шары, расставленные по маленьким круглым столикам, ловили мутный свет и возвращали его обратно в виде дрожащих пятен, будто сами были не уверены, обязаны ли показывать судьбу или могут ограничиться красивым бесполезным блеском. Экзаменатор, пожилая ведьма с множеством бус на шее и внимательным взглядом человека, привыкшего искать смысл даже там, где его, возможно, забыли положить, жестом пригласила Гарри сесть напротив хрустального шара и мягко попросила описать всё, что он “почувствует, увидит или уловит”, причём слово “уловит” прозвучало так неопределённо, что Гарри едва не решил считать это официальным разрешением на творческий подход. Он смотрел в хрустальный шар с выражением человека, которому дали пустую стеклянную сферу и предложили найти в ней направление жизни, и уже почти решил сказать что-нибудь достаточно расплывчатое про туман, дорогу и опасность на горизонте, когда внутри знакомо отозвался Мэгиэл — не как чужое чувство, не как подсказка и не как тонкое чтение намерений экзаменатора, а как древний, послушный силе желания отклик, который Гарри уже слишком хорошо знал: достаточно было ясно захотеть, чтобы мир на мгновение перестал спорить и сделал то, что от него требовали. Гарри опустил ладонь на край круглого столика, слегка согнул пальцы так, чтобы движение не бросилось в глаза, и, глядя в пустую глубину шара, почти лениво, почти насмешливо сформулировал намерение, потому что если Прорицания требовали от него увидеть будущее в стеклянном шаре, то он мог хотя бы помочь этому шару выглядеть убедительнее: пусть появится туман, пусть в нём проступит дверь, пусть через неё пройдёт трещина, похожая на разорванную линию судьбы, и пусть всё это будет достаточно красиво, чтобы ни у кого не возникло желания проверять смысл слишком внимательно. Мэгиэл откликнулся сразу, тихим серебристым толчком под кожей, и хрустальный шар, ещё мгновение назад совершенно пустой, вдруг начал медленно мутнеть изнутри, будто кто-то выдохнул в него холодный воздух; белёсый туман заклубился под стеклом, потом в самой глубине проступил тёмный прямоугольник, похожий то ли на дверь, то ли на проход в стене, а через него, дрожа и расходясь неровным светлым следом, протянулась тонкая разорванная линия. Гарри с большим трудом удержал лицо серьёзным, потому что всё получилось даже лучше, чем он ожидал, и теперь перед ним лежало не будущее, не судьба и не великое пророческое видение, а его собственное намерение, аккуратно исполненное Мэгиэлом в хрустальном шаре, но экзаменатор, судя по тому, как она подалась вперёд и как быстро её перо зависло над пергаментом, видела в этом ровно то, что и должна была увидеть: загадку, символ и повод поставить ученику достойную оценку за “глубину восприятия”. — Я вижу не событие, — сказал Гарри медленно, чуть опуская голос и сам почти наслаждаясь тем, насколько убедительно звучит его наглость, когда она подкреплена настоящей картинкой в шаре, — а направление, профессор; будто человек стоит перед закрытой дверью и слишком долго думает, что это стена, хотя на самом деле ему нужно только решиться прикоснуться к ручке. Экзаменатор подалась ещё ближе, зачарованно глядя в шар, где туман по желанию Гарри лениво сгущался вокруг тёмного прямоугольника, и он, чувствуя, как Мэгиэл послушно держит созданный образ, позволил паузе продлиться ровно настолько, чтобы она стала значительной, но ещё не успела превратиться в пустоту. — Ещё есть разорванная линия, — продолжил он тише, проводя пальцами по краю стола так, будто просто задумчиво касается дерева, хотя на самом деле удерживал намерение и не позволял картинке расплыться слишком рано, — но она не означает конец, скорее выбор, который выглядит потерей только для того, кто привык считать клетку домом. Ведьма вздохнула так, будто Гарри только что не заставил шар показать заранее придуманную им сцену, а действительно развернул перед ней кусок чужой судьбы, и он с огромным трудом удержался от улыбки, потому что где-то в глубине сознания уже слышал будущий голос Гермионы, называющей это самым наглым списыванием, которое когда-либо пыталось спрятаться за словами “символическое видение”. — Любопытно, мистер Поттер, — сказала экзаменатор, делая пометку на пергаменте и продолжая смотреть на шар с таким вниманием, что Гарри пришлось чуть сильнее сжать пальцы на краю стола, чтобы туман не рассеялся раньше времени. — А туман, окружающий дверь, кажется вам препятствием или защитой? Гарри на мгновение опустил глаза к шару, мысленно велел туману шевельнуться гуще, как будто он действительно жил собственной волей, и почти ласково подумал, что если бы каждый экзамен так охотно принимал красиво оформленное мошенничество за талант, жизнь была бы значительно проще. — И тем и другим, — сказал он после паузы, поднимая взгляд и одновременно позволяя Мэгиэлу сделать туман вокруг двери чуть светлее, чтобы его слова казались не просто словами, а толкованием того, что действительно происходило в стеклянной глубине. — Иногда туман скрывает опасность, но иногда он даёт человеку время перестать смотреть на себя чужими глазами, и, возможно, именно поэтому он появляется перед дверью, а не после неё. Шар послушно вспыхнул слабым серебристым отблеском, будто соглашаясь с его ответом, экзаменатор снова что-то быстро записала, а Гарри, сохраняя на лице выражение глубокого сосредоточения, подумал, что Прорицания всё-таки имеют одно неоспоримое достоинство: если предмет сам построен на тумане, то немного намеренно созданного тумана выглядит почти как уважение к традиции. Когда Гарри вышел из башни, он был слишком доволен, чтобы это не выглядело подозрительно, потому что никакой усталости после честной борьбы на его лице не было, зато была та особая мягкая улыбка человека, который нашёл в правилах щель, прошёл через неё с изяществом и теперь делает вид, что всегда именно так и планировал. Джинни ждала его у лестницы, сидя на широком подоконнике, и, едва увидев его лицо, медленно прищурилась, потому что за последние месяцы научилась отличать его самодовольство после настоящей победы от самодовольства после красивого преступления почти так же точно, как он отличал обычную тишину от тишины перед заклятием. — Ты слишком доволен, — сказала она, спрыгивая с подоконника и подходя ближе с видом человека, который уже вынес обвинительный приговор, но всё ещё готов выслушать особенно забавную версию защиты. — Для того, кто утром называл Прорицания узаконенным способом красиво нести туманную чушь, ты выглядишь подозрительно живым. — Я сдал, — ответил Гарри, стараясь выглядеть спокойно, но улыбка всё равно слишком быстро полезла на лицо, потому что рядом с Джинни ложь всегда становилась невыгодной формой глупости. — Честно? — спросила она, и в этом одном слове было столько насмешливого знания, что Гарри на мгновение задумался, не чувствует ли она Мэгиэл лучше, чем признаётся. — В рамках предмета, где правильный ответ невозможно проверить, — сказал он после паузы, аккуратно выбирая выражение и уже заранее понимая, что она всё равно услышит главное, — понятие честности становится философским. Джинни несколько секунд смотрела на него молча, потом медленно улыбнулась, но не так, как улыбалась, когда хотела просто поддеть, а так, будто поймала его на чём-то ужасно характерном и не могла решить, ругать ли за наглость или восхищаться качеством исполнения. — То есть Мэгиэл, — сказала она наконец. — Интуиция, — ответил Гарри, расправляя плечи с видом человека, который готов защищать собственную терминологию до конца. — То есть Мэгиэл, — повторила Джинни, чуть наклоняя голову. — Очень развитая интуиция, — уточнил он, и на этот раз улыбка стала совсем невозможной. — На Зельях ты так не сделал бы, — сказала она уже тише, переставая улыбаться только на поверхности, потому что под шуткой лежало что-то важнее, и Гарри сразу стал серьёзнее, будто она одним движением отделила смешную часть его поступка от той границы, которую он сам провёл внутри себя. — Нет, — ответил он, и в голосе его не осталось ни бравады, ни игры. — На Зельях я хотел знать, что это моё. Джинни посмотрела на него долго, потом коснулась его запястья так легко, будто не хотела мешать его честности, но хотела, чтобы он понял, что она её заметила. — Тогда Прорицания я тебе прощаю, — сказала она, снова возвращая насмешку в голос, хотя пальцы её всё ещё оставались рядом с его рукой. — Но только потому, что предмет сам просил быть обманутым красиво. — Я предпочитаю формулировку “творчески истолкован”, — ответил Гарри, и Джинни рассмеялась уже открыто. Оставшиеся дни прошли в странной смеси усталости, облегчения и ожидания, где каждый новый экзамен казался последним до тех пор, пока расписание не напоминало, что впереди есть ещё один, и ещё один, и ещё один; Травология оставила после себя запах земли, перчатки, испачканные рукава и роновское заявление, что растения хотя бы честнее Истории магии, потому что если они хотят тебя убить, то делают это прямо, Астрономия заставила всех сидеть под ночным небом с такими лицами, будто звёзды лично виноваты в их недосыпе, а Уход за магическими существами прошёл для Гарри неожиданно спокойно, потому что после всего, что Хагрид называл “совсем безобидным”, обычные экзаменационные существа казались почти воспитанными. Когда экзамены наконец закончились, это не было похоже на громкую победу, потому что сил на громкость уже почти не осталось; скорее наступила тихая, растерянная пустота, в которой ученики ходили по коридорам без конспектов и не сразу понимали, что руки больше не обязаны держать перо, глаза — искать даты, а голова — прокручивать порядок добавления ингредиентов или формулу заклинания, способного спасти оценку в последнюю секунду. Результаты пришли не сразу, и, когда совы всё-таки ворвались в Большой зал с официальными конвертами, ожидание ударило сильнее, чем сами экзамены, потому что сдать — означало выйти из аудитории, а увидеть буквы на пергаменте — означало больше не иметь возможности исправить ни один неверный ответ, ни один лишний оборот ложки и ни одну слишком красивую фразу про туман. Гермиона вскрыла свой конверт так быстро, будто боялась, что если промедлит, оценки успеют измениться, потом побледнела, перечитала список, снова побледнела и сказала, что всё ужасно, потому что по Защите и Уходу за магическими существами у неё “только” “Выше ожиданий”, после чего Рон посмотрел на её восемь “Превосходно” с таким лицом, будто перед ним лежал не результат экзаменов, а доказательство того, что Гермиона принадлежит к отдельному, более опасному виду магических существ. — Восемь “Превосходно”, — сказал он, медленно опуская взгляд на собственный пергамент, где его крепкие “Выше ожиданий” по Защите, Заклинаниям, Трансфигурации, Травологии, Уходу и каким-то чудом по Прорицаниям соседствовали с более скромными оценками по Истории магии, Зельям и Астрономии, и голос его звучал так, будто он одновременно гордился, ужасался и пытался понять, как вообще можно быть человеком рядом с Гермионой. — Гермиона, ты понимаешь, что это уже не результаты, а угроза обществу? — У тебя очень хорошие оценки, — сказала Гермиона, мгновенно забыв собственную катастрофу на тему “всего лишь Выше ожиданий” и наклоняясь к его листу с таким искренним теплом, что Рон покраснел сильнее, чем после любого экзамена. — Особенно ЗОТИ, Рон, и Заклинания, и Трансфигурация, потому что ты всё время говорил, что провалишь практику, а на самом деле справился очень достойно. — Это трость, — сказал Рон почти благоговейно, кладя ладонь на сумку, где, кажется, даже в день результатов лежал его деревянный талисман. — Она провела меня через тьму. — Если ты сейчас припишешь свои оценки части имущества моего отца, — произнёс Драко, вскрывая собственный конверт с видом человека, который не сомневался в хорошем результате, но всё равно держал плечи чуть напряжённее обычного, — я вынужден буду потребовать, чтобы в следующем году тебе запретили приносить на экзамены любые предметы, связанные с фамильным унижением Малфоев. Драко получил свои пять “Превосходно” с таким выражением лица, будто это было не радостью, а всего лишь подтверждением естественного порядка вещей, однако Астория, сидевшая рядом, заметила, как он слишком быстро пробежал глазами по строчкам, как почти незаметно выдохнул на Зельях, Трансфигурации, Заклинаниях, Защите и Рунах, и как потом сдержанно сложил пергамент, будто боялся, что лишнее движение выдаст больше облегчения, чем он готов был показать. — Неплохо, Малфой, — сказал Гарри, заглядывая к нему через плечо и уже улыбаясь так, будто спор начался сам собой. — Пять “Превосходно” выглядят почти прилично. — Твои тоже, Поттер, если закрыть глаза на то, что часть из них, вероятно, была получена за драматическое разрушение эмоциональной устойчивости экзаменаторов, — ответил Драко, чуть приподнимая подбородок, но не убирая пергамент достаточно быстро, чтобы Гарри не успел увидеть: он доволен. Гарри вскрыл свой конверт позже всех, хотя обычно сделал бы это первым, с той смелой лёгкостью, с которой входил в дуэль, но теперь, держа официальный пергамент в руках, вдруг понял, что ждёт не Защиту, не Заклинания и даже не Трансфигурацию, потому что там он знал себя лучше, а ту одну строчку, перед которой ещё недавно честно надеялся хотя бы на “Выше ожиданий”. Его взгляд скользнул по списку, зацепился за привычно сильные предметы, отметил “Превосходно” по Защите, Заклинаниям, Трансфигурации и Уходу за магическими существами, почти машинально заметил “Выше ожиданий” там, где и ожидал, а потом остановился на строчке “Зелья” так резко, будто весь шум Большого зала на мгновение ушёл куда-то под воду.

Зелья — Превосходно.

Слово было коротким, сухим, официальным, написанным теми же чернилами, что и остальные оценки, но почему-то именно оно заставило Гарри замолчать дольше всего, потому что “Превосходно” по Защите подтверждало то, кем он давно умел быть, а “Превосходно” по Зельям внезапно доказывало, что он способен стать лучше именно там, где раньше не чувствовал себя непобедимым. — Поттер, — сказала Джинни, сидевшая рядом и уже успевшая заметить, что он не смотрит на Защиту, хотя именно там любой другой начал бы самодовольно сиять до невозможности, — ты сейчас радуешься Зельям сильнее, чем тому, что экзаменаторы по ЗОТИ, по слухам, едва не начали писать о тебе научную работу? Гарри медленно поднял на неё взгляд, и в нём не было привычной бравады, только тихое, почти мальчишеское изумление. — Я ждал “Выше ожиданий”, — сказал он, будто признавался в чём-то очень личном. — Правда ждал, потому что это уже было бы хорошо. Джинни улыбнулась не насмешливо, а мягко, и пальцы её коснулись края его пергамента так осторожно, будто она тоже понимала, почему эта строчка важнее всех остальных. — Значит, получилось больше, чем ты сам себе разрешил ждать, — сказала она, и Гарри почему-то сильнее сжал пергамент. — Наконец-то, — произнёс Драко, который, разумеется, услышал всё и теперь стоял рядом с видом человека, чьё величие было официально подтверждено чужим успехом, — мир признал, что моя педагогическая жестокость имеет академическую ценность. — Я готовился сам, — сказал Гарри, но улыбка уже прорвалась. — С моей помощью, — напомнил Драко. — С твоими пытками, — уточнил Гарри. — Разница, Поттер, — сказал Драко, чуть приподнимая подбородок, — видимо, оценивается словом “Превосходно”. Рон, всё ещё держа свой пергамент и выглядя так, будто хорошие оценки других одновременно вдохновляют его и оскорбляют, наклонился к Гарри и тихо, но с искренним восхищением сказал, что если бы он получил “Превосходно” по Зельям, то потребовал бы отдельный праздник, а Гермиона, вместо того чтобы спорить, неожиданно кивнула, потому что даже она знала: некоторые оценки важны не потому, что самые высокие, а потому, что за ними стоит самый трудный путь. Гарри потом сказал, уже когда первый шум результатов немного улёгся, что главное у него получилось по нормальным предметам, и, когда Гермиона немедленно переспросила, что значит “по нормальным”, он, не прячась за шуткой, объяснил, что имеет в виду Защиту, Заклинания, Трансфигурацию и Зелья, потому что именно они могут спасти жизнь, вытащить из ловушки, изменить ситуацию или хотя бы не дать умереть из-за собственной глупости, а Уход за магическими существами он, разумеется, тоже уважает, но если бы сдал ниже, Хагрид посмотрел бы на него так, будто он лично подвёл каждого гиппогрифа, фестрала и клыкастую тварь, которую тот когда-либо называл “совсем безобидной”. — А История магии? — спросила Гермиона, всё ещё не готовая отпустить оскорбление целой дисциплины. — Полезна для общего развития, — ответил Гарри с осторожностью человека, который знает, что говорит с Гермионой Грейнджер и хочет дожить до ужина. — А Астрономия? — продолжила она. — Красивая, — сказал он после паузы, и Джинни отвернулась, чтобы скрыть улыбку. — А Прорицания? — спросила Гермиона, и тут голос её стал подозрительно спокойным. Гарри посмотрел на свою строчку “Выше ожиданий” по Прорицаниям, потом на Джинни, которая уже знала достаточно, чтобы смотреть на него с тихим весельем, и наконец пожал плечом с таким видом, будто говорит о предмете, чья природа сама снимает с него часть ответственности. — Удобные, — сказал он. Гермиона медленно вдохнула, Рон прыснул в кулак, Драко закрыл глаза, словно услышал окончательное доказательство гриффиндорской моральной гибкости, а Джинни, наклонившись к Гарри, тихо сказала ему на ухо, что если он когда-нибудь попробует назвать так что-нибудь серьёзное, она лично устроит ему пророчество с очень плохим концом. Вечером, когда официальные пергаменты уже успели несколько раз перечитать, обсудить, оспорить, защитить и почти порвать от слишком нервного обращения, Гарри и Джинни снова оказались у окна в коридоре, где свет заката ложился на камень мягкими полосами, а шум Большого зала постепенно уходил куда-то вниз, оставляя после себя то редкое чувство конца, которое не было потерей. — Ты всё равно больше всего смотришь на Зелья, — сказала Джинни, прислонившись плечом к стене и глядя не на пергамент, а на него. — Потому что не думал, что смогу, — ответил Гарри честно, без улыбки и без попытки сделать фразу красивее, чем она была. — Не так. — А теперь знаешь, — сказала она. Он посмотрел на неё, и в этом взгляде было слишком много всего сразу: усталость, радость, остатки самодовольства, которое уже начинало возвращаться, и то тихое, глубокое чувство, которое появлялось между ними всякий раз, когда кто-то из них видел другого не легендой, не фамилией, не слухом, а человеком, который очень старался и боялся не справиться. — Теперь знаю, — сказал Гарри, и Джинни улыбнулась, потому что иногда ему действительно нужно было не восхищение всего Хогвартса, не восторг экзаменаторов и не очередной повод быть невыносимым, а одна простая фраза, сказанная рядом с человеком, который видел все его обходные пути и всё равно особенно гордился теми победами, где он выбрал идти прямо.