Часть 85. Там, где начинается лето

После результатов Хогвартс изменился почти незаметно, но так, что это чувствовалось в каждом коридоре: шум больше не был экзаменационным, резким и нервным, шаги учеников стали легче, окна чаще оставались открытыми, из спален тянуло запахом сундуков, старого пергамента, сложенных мантий и летнего воздуха, а в Большом зале уже говорили не о том, сколько строк нужно было написать по Истории магии, не о том, почему Прорицания почему-то приняли чужую наглость за талант, и не о том, сколько раз Гарри Поттер сумел перечитать строчку “Зелья — Превосходно”, прежде чем признать, что она не исчезнет, а о поезде, домах, письмах, родителях и том странном свободном времени, которое ещё недавно казалось мифом, придуманным людьми без расписания СОВ. Гарри собирал вещи не так хаотично, как Рон, но всё равно слишком часто отвлекался: сначала на старую перчатку для квиддича, которую почему-то нашёл под кроватью, потом на свернутую мантию, пахнущую пылью и травой после последней посиделки у озера, потом на официальный пергамент с оценками, который он, конечно, не собирался снова доставать, но всё равно каким-то образом держал в руках уже в третий раз за утро. — Если ты ещё раз посмотришь на Зелья, — сказал Рон, сидевший на собственном чемодане и пытавшийся закрыть его коленом, локтем и чистой силой отчаяния, — я начну думать, что ты влюбился в строчку пергамента, а это, между прочим, будет странно даже после года, в котором мой лучший друг спорил с Люциусом Малфоем, вызывал древнюю магию, отправлялся в прошлое и всё равно сильнее всего обрадовался тому, что не оскорбил котёл. — Я просто проверяю, что там всё ещё написано то же самое, — ответил Гарри, но улыбка выдала его раньше, чем он успел сложить пергамент и убрать его в карман мантии. — Там всё ещё написано, что ты невыносим, только официальными чернилами, — сказал Рон, после чего наклонился к сумке и начал заворачивать нижнюю часть трости Люциуса Малфоя в старый шарф с такой осторожностью, будто упаковывал редкий артефакт, фамильную реликвию или очень хрупкое доказательство того, что иногда даже самые надменные люди оставляют после себя смешные предметы. Гарри остановился посреди спальни с аккуратно сложенной рубашкой в руках и посмотрел на него так, как смотрят на человека, который только что решил вывезти из школы чужое имущество и при этом искренне считает себя хранителем исторической справедливости. — Ты не можешь везти это домой, — сказал он, хотя голос его уже звучал слишком весело, чтобы Рон воспринял возражение всерьёз. — Могу, — ответил Рон, не поднимая головы и явно считая вопрос давно решённым на уровне морали, истории и личного выживания. — Она прошла со мной через ЗОТИ, Трансфигурацию и ожидание результатов, а после такого предмет получает право на летний отпуск. — Это часть трости Люциуса Малфоя, — напомнил Гарри, опуская рубашку в чемодан и всё-таки не выдерживая улыбки. — Именно поэтому ей полезно увидеть нормальную семью, — сказал Рон с достоинством человека, который не крал обломок чужой дорогой вещи, а занимался реабилитацией пострадавшего имущества. Гермиона, появившаяся в дверях чуть позже с таким видом, будто пришла проверить, не забыли ли они половину учебников, две трети здравого смысла и хотя бы один предмет одежды, попыталась объяснить, что перевозить чужую сломанную трость через всю страну без разрешения владельца юридически сомнительно, морально странно и практически небезопасно, но Рон ответил, что Люциус Малфой имел достаточно времени, чтобы вернуться и забрать нижнюю часть своего достоинства, а раз не вернулся, то предмет, по всей видимости, сам выбрал нового временного хранителя. — Я очень надеюсь, — сказала Гермиона, закрывая глаза и прижимая пальцы к переносице с усталостью человека, который выдержал СОВ, но не выдерживает Рона Уизли с трофеем, — что ты хотя бы не будешь показывать это моей маме, если когда-нибудь окажешься у нас дома. — Если когда-нибудь окажусь у вас дома, — ответил Рон, сразу покраснев так резко, что Гарри едва не уронил стопку рубашек, — я, наверное, не начну знакомство с твоими родителями с обломка трости Малфоя. — Очень зрелое решение, — сказала Гермиона, и в её голосе было достаточно мягкости, чтобы Рон покраснел ещё сильнее и окончательно перестал понимать, куда деть руки. К полудню все шестеро оказались у озера, будто замок сам вытолкнул их туда, где воздух был легче, трава пахла летом, а вода лежала под солнцем гладкая и тёмная, как будто тоже собиралась запомнить их такими — уставшими, слишком быстро повзрослевшими за год, но всё ещё способными спорить о письмах, чемоданах и том, имеет ли Драко Малфой моральное право отказаться от коллективной переписки, если вся компания уже решила иначе. — Мы будем писать друг другу, — сказала Гермиона с той решимостью, с которой обычно произносила не предложение, а начало организованной реформы, и, увидев лица Рона и Драко, сразу добавила: — Не надо смотреть так, будто я только что объявила дополнительный экзамен по дружбе. — Звучит именно так, — пробормотал Рон, осторожно отпихивая сумку подальше от Драко, потому что из неё всё ещё торчал край тщательно завёрнутого обломка трости. — Я не занимаюсь коллективной перепиской, — произнёс Драко с ленивым высокомерием, которое продержалось ровно до того момента, как Астория, сидевшая рядом на траве, повернула к нему голову. — Занимаешься, — сказала она спокойно, и в её голосе не было приказа, только такая уверенная точность, что спорить с ней почему-то выглядело глупее, чем согласиться. — Я буду отвечать избирательно, — уточнил Драко после паузы, поправляя манжету так, будто именно она требовала сейчас особого внимания. — То есть всем, но с видом, будто оказываешь честь, — сказал Гарри, и Джинни тихо рассмеялась, потому что Драко посмотрел на него именно так, как человек, которого только что описали слишком верно. Драко уже открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент из-за деревьев показался Хагрид, размахивающий огромной ладонью так широко, будто увидел не шестерых учеников у озера, а целую спасательную экспедицию, и Гарри сразу понял по его лицу, что разговор о письмах сейчас будет прерван чем-то гораздо более опасным для рёбер. Хагрид узнал про “Превосходно” по Уходу за магическими существами так, будто речь шла не об экзаменационной оценке, а о личном спасении чести каждого гиппогрифа, фестрала и клыкастой твари, которую он когда-либо называл “милой крошкой”, и Гарри едва успел подняться, прежде чем оказался в таких объятиях, после которых даже практическая часть по ЗОТИ показалась менее рискованной для здоровья. — Знал я, Гарри, знал, что ты не подведёшь, — прогремел Хагрид где-то над его головой, хлопая его по спине с такой силой, что Рон рядом сочувственно поморщился и прижал сумку с тростью к себе, словно защищал её от возможной ударной волны. — Всегда говорил, у тебя с тварями подход правильный, не орёшь, не дёргаешься, уважаешь, даже если они с виду могут откусить тебе руку, а это, между прочим, важнее всяких книжек. — Вот, — прохрипел Гарри, когда его наконец отпустили, и, покосившись на Джинни, которая изо всех сил старалась не смеяться, добавил уже тише: — Именно поэтому ниже я получить не мог, потому что он посмотрел бы на меня так, будто я лично подвёл весь звериный мир Британии. — И правильно бы посмотрел, — сказала Джинни, поднимая на него глаза с той мягкой насмешкой, от которой у Гарри внутри стало теплее, чем от летнего солнца над озером. — Нельзя разочаровывать гиппогрифов, Поттер, они, в отличие от экзаменаторов, не обязаны быть дипломатичными. После Хагрида день снова стал ленивее, но не проще, потому что чем ближе подходил вечер, тем сильнее чувствовалось: это не просто ещё один конец учебного года, не обычное “до встречи после лета”, а граница, за которой Хогвартс переставал быть местом, где их каждый день сталкивали коридоры, расписание, общие столы, тренировки, сплетни и опасности, а значит, всё, что между ними стало настоящим, должно было выдержать уже не стены замка, а письма, семьи, расстояние и обычные дни. Драко получил письмо от Нарциссы за ужином и прочитал его так быстро, будто там могли быть только обычные слова, но потом не сложил сразу, не убрал в карман и не спрятал за привычным равнодушием, а задержал пальцы на краю пергамента чуть дольше, чем требовалось человеку, которому всё безразлично. Астория ничего не спросила сразу, только посмотрела на его руку, на слишком ровный изгиб пальцев, на то, как он медленно выдохнул, и лишь спустя несколько минут, когда остальные снова заговорили о поезде, письмах и том, сколько свёртков с едой Молли Уизли способна вручить Гарри за одно утро, тихо сказала: — Она не приказала тебе возвращаться сразу. Драко повернул к ней голову, и на мгновение в его лице мелькнуло удивление, потому что Астория иногда понимала слишком много без всякого права на подсказки. — Нет, — ответил он наконец, складывая письмо аккуратно, почти бережно. — Она написала, что будет ждать дома, но если я решу задержаться у Сириуса или у Поттеров, это не будет предательством. — Хорошее письмо, — сказала Астория, не пытаясь сделать из этого больше, чем он был готов выдержать при всех. — Опасно хорошее, — произнёс Драко, пряча пергамент во внутренний карман и глядя куда-то поверх кубка, будто в нескольких строчках матери вдруг оказалось больше свободы, чем во всех его прежних правилах. — От таких писем начинаешь думать, что выбор действительно принадлежит тебе, а это, как выяснилось, крайне неудобное чувство. Вечером Гарри нашёл Джинни у высокого окна в коридоре, где каменные стены уже темнели от закатного света, а двор внизу был полон учеников, тащивших чемоданы, совиные клетки и остатки учебного года, который никак не хотел помещаться в сундуки; она стояла боком к нему, рыжие волосы казались почти медными в тёплом свете, и по тому, как она не обернулась сразу, Гарри понял, что она услышала его шаги, просто решила дать ему самому подойти. — Ты опять слишком много думаешь, Поттер, — сказала Джинни, прислоняясь плечом к каменной стене рядом с окном и глядя на него так, будто за последние месяцы научилась читать его молчание лучше, чем он сам умел читать собственные мысли. — Это выглядит почти пугающе, особенно после человека, который сегодня два раза сделал вид, что случайно показал всем “Превосходно” по Зельям. — Рон сам попросил посмотреть, — ответил Гарри, становясь рядом, но улыбка вышла слишком мягкой, чтобы спор звучал по-настоящему. — Рон попросил один раз, а второй раз ты положил пергамент так, чтобы он снова его увидел, — сказала она, приподнимая бровь и скользнув взглядом по его лицу с тем самым выражением, от которого вся его защита обычно становилась бесполезной. — Не оскорбляй мою наблюдательность. Гарри тихо рассмеялся, но смех быстро стал тише, потому что за окном темнел двор, где-то хлопнула дверь, по каменным плитам потянули очередной чемодан, и вся эта обычная школьная суета вдруг слишком ясно напомнила, что завтра они уедут. — Я просто думаю, что завтра всё будет иначе, — сказал он после паузы, проводя пальцами по каменному подоконнику и впервые за вечер не пытаясь спрятаться за ухмылкой. — Здесь всё было шумным, странным, опасным, иногда совершенно невозможным, но здесь ты была рядом каждый день, а летом появятся дома, семьи, письма, расстояние и твои братья, которые, вероятно, будут считать своим моральным долгом проверять, насколько быстро я умею уворачиваться от шуток, тяжёлых взглядов и, возможно, кухонных предметов. — Другим не значит хуже, — ответила Джинни, и голос её стал мягче, хотя взгляд остался прямым. — Только не начинай вести себя так, будто поезд завтра увозит меня в другую эпоху, потому что с учётом нашей истории это будет особенно глупо. — Я не хочу, чтобы между нами опять всё решали обстоятельства, — сказал Гарри, поворачиваясь к ней полностью, и в этом признании не было ни самодовольства, ни игры, только та честность, которая давалась ему сложнее любой демонстрации на экзамене. — Замок, Мэгиэл, прошлое, слухи, семьи, ожидания — всё это слишком долго лезло туда, где должен быть простой выбор. Джинни смотрела на него молча, но это молчание не было холодным, потому что она не отступала, не прятала руки и не отворачивалась, а просто давала ему договорить так, как когда-то сама требовала, чтобы он научился говорить не победами, а правдой. — И что ты выбираешь? — спросила она наконец, тихо, но без осторожности, потому что Джинни Уизли не умела задавать важные вопросы так, будто боялась ответа. Гарри улыбнулся не резко, не победно, не так, как улыбался в коридорах перед теми, кто ждал от него легенды, а как-то совсем по-настоящему, будто в этот момент ему не нужно было доказывать ничего никому, кроме неё. — Тебя, — сказал он. — Даже летом, даже без лабиринта, даже без замка, который каждый день подталкивает нас друг к другу, даже если твои братья решат, что я заслуживаю отдельного семейного суда у Норы. Джинни медленно улыбнулась, и в этой улыбке было всё, за что Гарри когда-то начал проигрывать ей задолго до того, как понял, что хочет проиграть окончательно. — Хорошо, Поттер, — сказала она, чуть ближе подходя к нему и поправляя воротник его рубашки так, будто это был не жест нежности, а совершенно законное исправление беспорядка. — Только не думай, что выбор освобождает тебя от необходимости писать нормальные письма. — Нормальные — это какие? — спросил он, уже улыбаясь теплее, потому что её пальцы всё ещё лежали у его воротника. — Не три строчки о том, что ты жив, Сириус драматичен, а Джеймс снова что-то взорвал, — ответила Джинни, и голос её стал насмешливым, но пальцы на мгновение задержались у его шеи. — Я хочу подробности, Поттер, и если ты будешь пытаться выглядеть загадочно на расстоянии, я найду способ напомнить тебе, что загадочность — не замена словам. — Ты угрожаешь мне письмами? — спросил Гарри, наклоняясь чуть ближе. — Я обещаю тебе письма, — ответила она, и это прозвучало куда опаснее, потому что в обещании было больше нежности, чем в любой угрозе. Утро отъезда было шумным, мятым, пахнущим паром, совами, дорожной пылью и последними попытками вспомнить, не остался ли под кроватью учебник, перчатка, письмо или кусок собственного здравого смысла, и Рон, появившийся на платформе с чемоданом, клеткой Пигвиджена и тщательно завёрнутым обломком трости Люциуса, выглядел так, будто вёз домой не сомнительный трофей, а доказательство того, что этот год всё-таки можно было пережить и выйти из него с чем-то материальным. — Если эта вещь окажется в нашем купе, — сказал Драко, глядя на свёрток так, будто тот оскорблял его одним фактом существования, — я выйду из поезда. — На ходу? — уточнила Астория спокойно. — Если потребуется, — ответил Драко, хотя его голос уже звучал недостаточно убедительно для человека, который действительно собирался жертвовать собой ради принципов. — Окна плохо открываются, — заметила она, и Гарри едва не рассмеялся, потому что Драко посмотрел на неё так, будто она разрушила не только угрозу, но и весь драматический эффект. — Видишь, — сказал Рон, прижимая свёрток к себе с довольным видом. — Даже поезд на стороне исторической справедливости. Гермиона закрыла глаза, Джинни рассмеялась уже открыто, а Гарри, стоя рядом с ними и чувствуя под пальцами ручку своего чемодана, вдруг понял, что Хогвартс остаётся за спиной не как дверь, которая закрывается навсегда, а как место, из которого они выходят вместе, унося с собой оценки, письма, шутки, страхи, обломок чужой трости и что-то гораздо более важное, чем всё это. Когда поезд дёрнулся, набрал ход и Хогвартс начал медленно отступать за окном, Гарри посмотрел на Джинни, на её рыжие волосы в тёплом свете, на улыбку, которая всё ещё умела быть вызовом даже тогда, когда была нежной, и впервые за долгое время не почувствовал, что древняя магия, замок или чужая история толкают его вперёд, потому что теперь впереди было лето, письма, семьи, обычные дни и выбор, который больше не нуждался в доказательствах, а рядом сидела девушка, которую он выбрал сам и которая, судя по её взгляду, всё ещё не собиралась позволять ему расслабляться.