Письмо 1. Ханджи. Костёр.

      Перед глазами горело пламя недавно разожжённого костра. Я постоянно поднимала глаза на серое небо, почти полностью закрытое ветвями, в надежде на то, что дождь наконец прекратится —разжечь огонь стоило огромных усилий. Вода наконец начала закипать; мне было смертельно необходимо простерилизовать инструменты. До сих пор помню, как внутри меня все сжималось при одной только мысли о том, что какой-то дурацкий дождь может испортить всё, может привести к самому худшему… По правде говоря, кроме этого ощущения я мало что помню. Сейчас я даже не смогу сказать, о чем конкретно думала и что чувствовала те несколько часов. Всё было как во сне.       В голове лишь отдельные обрывки воспоминаний.       Шок.       Вода.       Камни.       Кровь.       Тяжело.              Страшно.              Наверное, я в первый раз в жизни столького боялась сразу: не успеть, навредить, уронить, снова — не успеть. Боялась не спасти.       Самое мучительное — смотреть на него. Израненного, бессильного, еле живого. Потом — на секунду — мысль о том, что он хотя бы живой. Не превратился в пепел, не гниёт в желудке титана, не лежит в земле, разорванный на сотни кусочков. Нет, он — здесь. Пусть слабо, но хотя бы дышит. И уже плевать на кровавое месиво вместо его аккуратного лица, плевать на оторванные пальцы, плевать на всё. Лишь хочется заобнимать до боли знакомое тело, на котором помнишь каждый шрамик. Если бы кто-то спросил, я бы рассказала, на какой из экспедиций был получен каждый из них. Хорошо, что их не так много — забавный факт, но из старых его шрамов ни одного не было на лице.       Что ж, скоро их будет немало. Плевать. Главное, чтобы все зажило без осложнений и инфекций.       Зашивать его было, кажется, сложно. В самом начале мои ноги всё еще подкашивались после долгого тернистого пути; руки тряслись и не слушались, когда я начала обрабатывать их раствором йода, но потом, видимо, дело пошло немного лучше... Дальше я толком ничего не помню - разум доверил всё рукам. Меня словно выключили и включили только после того, как я — а точнее, моя физическая и хладнокровная оболочка — в последний раз простерилизовала иглу. Но я просто не могла себе позволить допустить хоть одну ошибку. Какая ошибка, если она стоит его жизни?       Правда, вскоре мысли снова начали путаться, и держаться на одном медицинском энтузиазме становилось тяжелее с каждой минутой. Из-за йода его обычно бледное лицо стало темно-оранжевым, и мне постоянно казалось, что я забыла стереть с него кровь...       Когда из-за веток показались первые лучи солнца, я только закончила с перевязкой. Обычно я справлялась с этим делом куда быстрее, но этот случай был особенным.        От меня зависела жизнь Леви, а от его судьбы зависела и моя.       Костёр продолжал гореть.