Письмо 2. Леви. Ночь.

      Она была словно немного не от мира сего — конечно, сейчас сложно понять, что есть настоящий мир, а что — лишь иллюзия, построенная для нас чьими-то умами или нашим же сознанием, но, сколько бы людей я ни встречал во всех существующих на моей памяти мирах, нигде не было такой, как она. Она не была ни женственной, ни мужественной, она была собой, а иного ей и не требовалось.       Она вся состояла сплошь из углов — углы ужасающе острые, редко — немного помягче (в зависимости от настроения и, наверное, окружения, но это я, дурак, понял лишь позже). Она врезáлась в память этими углами — своим профилем, своими длинными пальцами, своими сильными локтями, вечно норовящими ударить рядом стоящего товарища под дых (недавно я задумался о том, как удивительно часто именно мне доставалась почётная роль этого несчастного соседа). Что уж там говорить, врезалась она не только в нашу память, но и во всё, что не так лежало рядом. До сих пор не представляю, как она умела совмещать в себе эту неуклюжесть и прекрасное владение УПМ.       Помню, той ночью, в лесу, я был слишком слаб, чтобы открыть глаза и хоть что-то сказать, а она постоянно сидела рядом и старалась вести себя как можно тише и аккуратнее. В какой-то момент у нее это даже начало получаться. Она периодически наклонялась своим лицом к моему, чтобы проверить мое дыхание, но один раз оно оказалось слишком близко, и я даже своей израненной кожей почувствовал, как ее прямые ресницы коснулись моего лица, впились, словно острые иголки. Не знаю, что меня вдруг заставило перестать дышать в тот миг, но, думаю, ее рука, лежащая на моей груди, заметила, как бешено колотилось моё сердце.       Самое страшное — то, что я начинаю забывать. Нет, конечно, я помню общие черты, её любимые фразы и шуточки, помню, в каких нелепых позах она могла просидеть до утра за какой-то книгой или новыми записями по исследованиям, помню, как она громко смеялась. Но, Боже, как же давно это было. Я остался одним из последних, кто когда-то помнил ее счастливой, увлеченной и по-настоящему беззаботной. С каждым годом, с каждой вылазкой эта беззаботность пропадала, и вскоре на смену Ханджи пришла лишь её маска. Да, весьма похожая на реальную, но я-то помню. А потом исчезла и маска, но некоторые ребята так и продолжили наивно принимать её переходивший в истерику звонкий смех за настоящий.       Я боюсь, как бы эти воспоминания не превратились в туман, как это всегда бывает. Боюсь однажды проснуться утром и забыть, как красиво звучал её низкий голос, как горели её большие карие глаза, когда она докладывала о результатах своих исследований. Как резко она становилась серьёзной, слушая чей-то план. Боюсь забыть, какой разбитой она звучала в лесу. Боюсь забыть, как по её острым темным ресницам на мой подбородок скатилась солёная слеза.