17.Настоящие гриффиндорцы

      Им повезло проснуться не слишком поздно: в самый раз, чтобы посетить праздничный банкет в честь окончания учебного года, уже после которого все погрузятся на поезд домой. Но Гарри с Кэт ещё нужно было собрать чемоданы и привести себя в порядочный вид.       Из медкрыла они вышли немного помятые после долгого сна и с горой угощений, которые кое-как удалось распределить на пять пар рук. В коридорах замка было пусто и спокойно: ученики проводили время перед отъездом, кто где, согласно своим предпочтениям. Да, ещё было спокойно… Но стоило ребятам повернуть к гриффиндорской башне, с другого конца коридора вышли что-то весело обсуждающие старшеклассники.       — Эй, это же Гарри Поттер! — воскликнул один из них, делая какое-то эксцентричное движение. — Гарри Поттер наконец-то очнулся!..       И спокойствие закончилось моментально.       Их тут же нагнали и заключили в кольцо дружеских жестов, поздравлений и громких: что? почему? и как? Все хотели знать, что за приключение было у Мальчика, Который Выжил… и, так уж и быть, его приятелей. Первогодки были совершенно оглушены, и поэтому даже не поняли, как в конце концов вокруг них собрался весь факультет, и как они в итоге оказались в родной гостиной; с десяток человек даже были в форме для квиддича и с мётлами подмышкой, видимо, они примчались прямо со стадиона. Подростков подхватили и понесли, посадили на спинку самого большого дивана и приготовились слушать. Выкрутиться было невозможно!       Хорошо хоть, что это была очень благодарная публика.              ***       Близнецы Уизли, разумеется, восприняли пробуждение Гарри Поттера как повод устроить очередной спектакль. Из гостиной в Большой Зал первогодок, осипших и уставших после суматошных сборов, сопровождали всем факультетом; близнецы возглавляли это шествие, задавая движению тон — разумеется, самый торжественный из имеющихся.       — Спаситель идет! Дорогу, недостойные, кланяйтесь нашему Избранному, если хотите заслужить его презрение, или падёте так же, как Сами-Знаете-Кто, — с важностью кричали они, и в самом деле наклонялись далеко вперёд — только для того, чтобы кувырнуться через голову.              Услышав истинную версию «инцидента с Тюрбаном», все поверили в неё быстро и легко; ни у кого даже не возникло сомнений, что (Волан-де-Морт) явился по милу душеньку национального героя, и многие даже протянули: «Ну, тогда это всё объясняет». Некоторые вовсе разочаровались тому, что Квирелл оказался одержим именно (Волан-де-Мортом): прежде по школе гуляли такие художественные сплетни, что у особо впечатлительных приподнимались шляпы из-за вставших дыбом волос. Правда и близко не оказалась столь же эффектной.              Однако эти игры в увековечивание героев развлекали всех, кроме виновников представления. Но что им оставалось? Только смиренно принять свои роли. Лишь Рон не переставал ворчать, что близнецы уж чересчур достали их своими приколами и вообще мешают спокойно жить; на что те моментально реагировали:       — Ты только погляди, Фреддо, — ведь у нас тут ещё один Выживший.       — Твои глаза тебя не обманывают, Джорджелло, — многозначительно кивал второй брат. — Мои глаза видят то же самое.       — А мы думали, что мамочка съела тебя с потрохами.       — Как ты выбрался из той передряги, Рончик-Пончик?       Рон неизменно кипел и пыжился, как сердитый кот, и близнецы под общий хохот испуганно отскакивали от него.       — Осторожнее, Фредвард. Не говори так бесцеремонно с нашим Бессмертным братишкой.       — Тысяча извинений, Неубиваемый, — и братья подобострастно склоняли свои рыжие головы.              Каким-то образом все смогли дойти до Большого Зала и даже разместиться там в привычном беспокойном мельтешении. К Гарри подходили ребята с других факультетов и с одобрением хлопали по плечу, или шумно высказывали своё восхищение, или, что было чаще всего, просили новых подробностей этой истории.       Насладиться в такой обстановке хоть одним блюдом из представленного на столах изобилия было так же легко, как уговорить Норберта не чихать огнём на своих кормильцев… Рон мрачно усмехнулся в пределах их компании: в такой ситуации он даже, прости Мерлин, благодарен слизням, что те только скрипят зубами от злобы, но не приходят к ним тоже выразить почтение (или что они там выражают вместо него).              Посреди пиршества из-за спины вдруг потянуло холодком, и кто-то сказал с укором в голосе:       — Ах, вот те мятежные юные души, что не устояли перед блеском и славой смертельной опасности.       — Здравствуйте, сэр Николас, — повернулся Гарри к призраку. — Вы, значит, тоже в курсе всей этой истории?       По силуэту призрака прошла лёгкая рябь — он таким образом выражал возмущение.       — Слышал ли я! Мне не посчастливилось наблюдать за вашим безрассудством, простительным, впрочем, по юности, едва ли не с первых рядов этой, так вами названной, истории, — заявил Почти Безголовый Ник, не изменяя при этом меланхоличной отстранённости в своём образе. — В день происшествия некоторые известные вам персоны бесцеремонно вырвали меня из Созерцания, потребовав привести на место происшествия вашего декана… и других ответственных лиц…       — Так это вы позвали в подземелья профессоров! — воскликнула Гермиона, едва не подпрыгнув на своём месте. Признание Почти Безголового Ника заставило её по-новому взглянуть на призрака, холодная настороженность в девичьем взгляде сменилась чем-то сверкающим и внимательным — кажется, любопытством неугомонного эрудита.       Ник с достоинством склонил голову.       — О, да, это почётное бремя факультетского призрака: знать, где можно найти декана своего факультета, как и директора…       Его слова были прерваны испуганными возгласами: с интересом наблюдая за беседой, ученики вдруг ощутили, что колени будто лизнуло сквозняком, а затем из стола поднялось усатое привидение в широкополой шляпе. Привидение, оставаясь наполовину утопленным в стол, с весёлым неодобрением уставилось на сэра Николаса.       — Как жестоко с вашей стороны упомянуть нашу роль в этом деле лишь вскользь. А растормошить вас было совсем непросто, между прочим! Учитесь рассказывать истории, Николас, — и, отсалютовав шляпой, усатый призрак холодным штопором пронёсся по всему Залу; вслед за ним из стола вылетело ещё два или три привидения, повторивших манёвр под возгласы взволнованного удивления со всех сторон.       Почти Безголовый Ник тяжело вздохнул.       — А вот и помянутые мною персоны. Ну, всего вам доброго, — кивнул он на прощание. — Будьте здоровы.       И двинулся по проходу, как безучастный поплавок.       Разумеется, то, что такие неодушевлённые в некотором роде создания проявили к ребятам живое участие, было приятно.                     Банкет как раз перешёл в десертную стадию, и все пребывали в ленивом и расслабленном настроении, когда Дамблдор, кашлянув, поднялся со своего места. Сразу внимание всех обратилось к директору. (О, тот решил задействовать всё своё коварство, растормошив народ очередной сенсацией, как же иначе; а ведь только-только улеглось волнение от событий последних дней! Оставалось только глубоко вдохнуть и приготовиться.)       — Чайник! Жаба! Чертополох! — торжественно заявил Дамблдор. — Ещё один учебный год остался позади. Все вы стали чуть взрослее и опытнее, а ваши головы, несомненно, потяжелели в сравнении с тем, какими они были в начале осени. К счастью, у вас есть целое лето, чтобы исправить это и полностью опустошить их до следующего семестра.       — Браво! — заорали близнецы Уизли, вскакивая из-за стола и оглушая всех поблизости аплодисментами и свистом. Дамблдор раскланялся, не обращая никакого внимания на окривевшие лица некоторых преподавателей, после чего утёр сентиментальную слезу и продолжил:       — Однако, насколько я помню, от этого учебного года у нас осталось ещё два незаконченных дела… — он хитро оглядел преподавательский стол, особенно усердно подмигивая Трелони. — Судьбы не избежать — хотя и не мне об этом судить, пока в этом зале есть более компетентные лица! Но в моих силах, по крайней мере, выплатить долг, положенный мне судьбой и звёздами. Так закроем наш яростный спор!       Бросив этот клич к бездонному потолку, Дамблдор взмахнул рукавами, и в воздухе нарисовалась увесистая рама с рядами разнокалиберных бусин. То были знаменитые счёты мадам Пинс, легенды о бесстрастности которых передавались из курса в курс; все слышали об этом таинственном и, несомненно, зловещем артефакте (а каким ещё он мог быть, являясь собственностью библиотеки), но немногие счастливчики видели его прежде. Так что подростки не стали зря терять время и впились глазами в разноцветные бусины, что всё двигались и двигались… принцип их перемещений оставался глубокой тайной, и разглядеть закономерности движения мог бы только очень опытный волшебник — так следовало из школьных легенд.       Вокруг счёт мелькали таинственные знаки, в некоторых из них можно было распознать цифры; числовые значения прибавлялись и пухли, всё увеличивались, сталкивались друг с другом равнодушно, выбивая слабейших… и вдруг замерли, прийдя к окончательному результату.              Подсчёты бесстрастно явили миру истину, жестокую, словно удар кузнечного молота: пять фунтов разницы было между показателями съеденного. Флитвик отстал от Хагрида на самую малость.       Тут-то стало ясно, какая блестящая стояла тишина минутой до этого: мгновенно воздух Большого Зала надломился от оглушительного рёва. Стоны разочарования смешались с победными пениями, казалось, все говорили сразу и одновременно, не щадя сил; проигравшие кричали об ошибках в исследовании и требовали пересчитать всё ещё раз; за столами началось чудовищное бурление оживших водоворотов. Не все, далеко не все так уж просто расставались со своими ставками. Самые флегматичные и внимательные из студентов — а их после оглашения результатов осталось немного — сумели заметить, что и среди профессоров началось какое-то движение… но нет, невозможно было поверить, чтобы эти маститые маги спорили на жалкие потасканные галлеоны!.. и всё же какие-то таинственные мешочки без устали кочевали из рук в руки. Флитвик с довольной физиономией плавным движением сгрёб себе в карманы сразу несколько выигрышей. А кроме того, все профессора с мученическим дружелюбием пожимали руки Снейпа, у которого была такая угрюмая физиономия, будто он принимает от коллег не поздравления, а соболезнования о неизлечимой болезни.       Поистине ужасное деяние совершил Дамблдор, без предупреждения огласив на весь мир результаты пари.               Удивительно, но самого главного участника спора не было в Зале. Гарри, к своему стыду, только сейчас обратил на это внимание.       Все места за преподавательским столом (за исключением вылетевшего Квирелла) были заняты. Даже Трелони выползла из своей башни ради завершающего банкета. Даже Филч со Снейпом «украшали» помещение своими кислыми лицами, добавляя ему остроты. А доброго лесничего почему-то не было.       Можно было решить, что Хагрид таким образом, проявив чудеса проницательности, укрывается от внимания, которое несомненно обрушилось бы на него с новой силой по оглашении результатов; но ведь лесник даже не навестил ребят в больничном крыле! Гермиона, как самая осведомленная в их компании, подтвердила, что после ночи поисков раненого единорога Хагрид себя не показывал. Смутившись, все признались, что никому не пришло в голову первыми зайти к нему в гости.       — Но с ним же не могло ничего случиться? — повис между друзьями вопрос, и они убеждали друг друга:       — Не могло, конечно же, не могло.       Дождавшись, когда поутихло безумие, несколько драк были заглушены на корню, а особо впечатлительные принялись энергично заедать напряжение, директор опять взял слово.       — Поздравляю всех, кто выбрал счастливый билет в этой маленькой игре. А насчёт тех, кому повезло чуть меньше… что же, я разделяю вашу печаль, мои дорогие друзья, — директор вздохнул. — Это оказалось потяжелее тестов, которые для вас придумывают преподаватели. Может, в этом и состоит причина моей неудачи. Но не будем о грустном! Ведь нам осталось определить, чьему факультету в этом году повезло чуть больше остальных, и отпраздновать эту победу.       Он выдержал многозначительную паузу.       — Однако, мне кажется, что при подсчёте баллов мы не учли последние события… Да, да, ведь несколько студентов смогли пополнить общий счёт, и не отметить их достижения будет попросту нехорошо.       Все в Зале принялись перешёптываться и со значением толкать друг друга локтями, а взгляды неотвратимо стремились к пятёрке маленьких гриффиндорцев, заставив тех стыдливо приникнуть к столам. Всем было ясно, что директор собирается поощрить Гарри Поттера, и все хотели знать только одно: насколько весомым будет это поощрение.       Дамблдор между тем как можно задумчивее огладил бороду, раз, другой, третий.       — Хо-хо-хо… В самом деле, когда мы две недели назад убрали счётные доски, вывесив вместо них расписание экзаменов, мы не думали, что те понадобятся нам ещё раз. Но не отметить такое крупное достижение наших учеников было бы преступлением! Говорю это вам, как нынешний преподаватель и бывший директор… я, кажется, ничего не спутал? Нет, не спутал! Ведь преодоление своих недостатков — это важнейшая часть учебного процесса! Так позвольте же мне, не оттягивая чересчур этот желанный момент, огласить кое-какие баллы.       Ученики между тем гудели всё громче и беспорядочнее, и только очень большой трепет перед Светлым Волшебником удерживал их от требований перейти уже наконец к оглашению.       — Итак! — директор вскинул ладонь, и гул чуть утихомирился. — Мисс Гермиона Грэйнджер, мистер Персивальд Уизли, мисс Анталия Гауда, мисс Клементина МакНайт, мистер Гарфилд Фаустгемпшир, мисс Николь Тюдореска, — с каждым новым именем говор в Большом Зале становился всё более озадаченным. Что ни капли не смутило директора. — Я не могу не отметить старания студентов Гриффиндора, чьи имена были озвучены. Итак, мы с профессором МакГонагалл говорим вам: браво! С поистине гриффиндорским упорством вы смогли собраться под конец года и уменьшить ту… не очень приятную потерю в двести баллов за одну ночь. Молодцы! Средний результат экзаменов в этом году даже стал выше, по сравнению с предыдущим! Возможно, мне стоит всё же прислушаться к некоторым преподавателям, которые говорят о правильной мотивации?       Он весело подмигнул ученикам, и все вежливо, хотя и с лёгким недоумением, похлопали покрасневшим от удовольствия гриффиндорцам. Подвиг факультета, который никогда не отличался успехами в учёбе, был достоин уважения.       И всё-таки даже этот рывок почти ничего не менял в рейтинге: в то время, когда остальные факультеты держались примерно на равных, Слизерин уходил далеко вперёд. Да, слизни упорно работали в течение года: там обернуть брошенный между слов комплимент в лишний балл, тут подставить подножку какому-нибудь недотёпе, чтобы он расплескал чернила и потерял десяток очков, — и вот уже первое место в кармане, и с большим отрывом.       И хотя Гарри и Невиллу было досадно видеть победу слизеринцев в соревновании факультетов (им наверняка ещё будут припоминать ту роковую потерю в двести очков), всё же они вздохнули с облегчением: хвала Мерлину, очередное внимание обошло стороной! Пусть лучше славу получают Гермиона, Перси и остальные ребята, имена которых Гарри не запомнил, а они с Невиллом уже утомились сегодня. Честное слово, тащить Норберта на Астрономическую башню было попроще, чем полдня пересказывать одну и ту же историю!              Но тут Дамблдор без предупреждения, оглушительно хлопнул в ладоши.       — А также! — провозгласил он, и голос его гремел по всему Залу. — Не менее значимый, но чуть более эффектный вклад… Вы, конечно же, знаете, о чём я говорю, ведь уже два дня обсуждаете произошедшее, — директор дал время усилиться роптанию и улыбнулся ученикам. — Да, да, вы думаете верно. Как я и говорил, преодоление себя — это важнейшая часть учебного процесса, и не отметить достижения юных учеников было бы преступлением для меня, как для учителя.       Он выдержал ещё более многозначительную паузу, чем прежде.       — Итак! Мистеру Гарри Поттеру, мисс Гермионе Грэйнджер, мисс Кэтрин Фишер, мистеру Рональду Уизли, мистеру Невиллу Лонгботтому… — с каждым именем зал крупно вздрагивал и покрывался мурашками предвкушающего шёпота. — За силу довериться друзьям и оправдать их доверие в ответ; за храбрость противостоять тому, кто был знаком, но оказался не близок; за умение сохранить холодный разум в горячке приключения; за стойкость перед соблазнами будущего; наконец, за честное следование своим убеждениям, — этим студентам я присуждаю… по пятьдесят очков!       Началось что-то невообразимое; все закричали, вскочили со своих мест, закрутили первогодок в вихре рук и радостных криков. Двести пятьдесят баллов! Никто не знал точные суммы, но с таким вкладом у Гриффиндора действительно был шанс обойти зелёный факультет!       Виновникам этого вклада было не продохнуть.       Дамблдор, кашлянув, поднял ладонь.       — С учётом озвученных изменений, давайте определим факультет-победитель, — сказал он, и в Зале воцарилась кристальная тишина.       А директор явно наслаждался этим редким состоянием по полной. Он не спешил: пожевал губами, тронул кончик носа, воздел очи к изменчивому потолку, и только потом снова заговорил.       — Начнём с конца, если позволите. Четвёртое место: Когтевран, триста восемьдесят пять очков! — всплеск поспешных аплодисментов. — Третье место: Пуффендуй, четыреста десять очков!..       Всё замерло в напряжённом ожидании. Кажется, даже воздух перестал двигаться. Сейчас всё решится! Если гриффиндорцам в самом деле удалось восстановить ту ужасную потерю в двести очков и даже перекрыть её, то они прервут многолетнюю череду побед слизеринцев! Это казалось невероятным, это было безумием, и всё же так желанно…              Резкий девчачий визг заставил всех вздрогнуть и чертыхнуться себе под нос: оказывается, Фэй Данбар с таким напряжением тянулась в сторону директора, опасаясь пропустить решающее слово, что свалилась с лавки! Кое-как её водрузили на место.       Но Дамблдор самым издевательским образом продолжал тянуть торжественную паузу! Он вдруг, внося смятение в школьные ряды, глубоко вдохнул, будто наслаждался запахом цветущей долины, не менее глубоко выдохнул, как после чашечки горячего чая, мечтательно покачал головой.       — Ах, звёзды, звёзды и неизбежный ход судьбы, заготовленный ими, — проникновенно заговорил Дамблдор, в то время, как ещё несколько человек с грохотом навернулись с лавок. — Что нам остаётся, раз даже изменчивый Меркурий такой подвижный последнее время, не правда ли, профессор Аврора? профессор Сивилла?       Те покивали, привычные к чудачествам директора. А вот школьники между тем стремительно закипали… В самом деле, Дамблдор выбрал очень неподходящий момент, чтобы изображать из себя кентавра и отстранённо болтать! Самые отчаянные смельчаки, среди которых были и близнецы Уизли, не выдержали и озвучили всеобщее недовольство громкими криками:       — Говорите уже! Сколько можно?! Нам нужен ответ!       — Ах, в самом деле, прошу прощения, — тут же откликнулся Дамблдор и виновато потупился. — Вернёмся к предмету нашего разговора… на чём я остановился? Третье место: Пуффендуй!.. ах, нет? Да, да, вы правы, извините старика, память уже совсем не та… Итак, четвёртое место!..       Но в этот момент кто-то не выдержал и взорвался!.. буквально. Со стороны слизеринского стола бабахнуло, повалил густой дым, все закричали, слизеринцы, опрокидывая лавки, кинулись прочь, искрились беспорядочные заклинания… Что ещё это могло быть, как не взрыв кого-то очень нервного, доведённого долгими речами директора до ручки? Только это единственное объяснение гуляло по ушам, отличаясь только неважными уточнениями, типа кто подорвался (лишь бы кто-нибудь попротивнее!) и куда улетели его остатки.              Преподавателям понадобилось несколько долгих минут, чтобы утихомирить дым, водворить студентов на места и найти объяснение ситуации.       Правда оказалась прозаичной до серости. Драко Малфой, Крэбб и Гойл, недовольные тем, что гриффиндурцы в этой истории с Квиреллом опять оказались героями дня, решили им этот день подпортить. А как известно, лучшая пакость для красного факультета — это та, что проспонсирована Северусом Снейпом. Вот только профессор понятия не имел, что за его счёт юные воспитанники собираются причинять справедливость; Малфой с приятелями втихаря наведались в кабинет зельеварения, залезли в шкафы, которые, к их радости, оказались незаперты, и, набрав полную сумку всяких интересных (к счастью, не очень опасных) ингредиентов, поспешили вершить своё чёрное дело. Результатом стала жгучая перцовая взрыв-бомба, распространяющая густой запах тины, немытых носков и чего-то протухшего. Уж этот шедевр по-любому должен был испортить Поттеру вечер, вот только сработал не вовремя и не там, где планировалось. По роковому стечению обстоятельств, бомба оказалась под слизеринским столом. То ли Крэбб забыл её поместить под лавку Поттера, то ли Гойл что-то не то намешал — эти двое путались в показаниях, что пошло не так и кто виноват.       Но именно благодаря Крэббу и Гойлу правда выяснилась так быстро: подростки, напуганные тем, что от дыма слезились глаза и свербило горло, запаниковавшие от сурового голоса МакГонагалл: «Что тут происходит, кто-нибудь может мне объяснить?», признались во всём с готовностью бегущих с корабля крыс.       — Драко сказал, что декан всё равно нас отмажет, а практика по зельеварению никогда не бывает лишней, — невинно добавил огоньку Крэбб (или Гойл), пока Малфой самозабвенно и ошалело подпирал ладонями лоб.       Даже на преподавателей такая непосредственная наглость произвела сильное впечатление, и все нет-нет, так и косились на Снейпа. Это ему, всё-таки, нужно было и держать ответ за своих учеников, и назначить им наказание; но зная отношение слизеринцев с деканом, можно было не рассчитывать на какую-то воспитательную работу.              Снейп, вопреки всему, был почти спокоен. Слишком спокоен для такой ситуации. Пугающе было неимоверно; Невилл вовсе отвернулся к столу и старательно поглощал одно блюдо за другим, упражняясь в художественной нарезке и притворяясь очень занятым человеком, не обращайте внимания, пожалуйста.       Профессор зельеварения роковой тучей приблизился к провинившимся.       — Декан вас, значит, «отмажет»? Так вы сказали? — прошелестел он слишком спокойно.       А Крэбб с Гойлом облегчённо закивали.       — Точно, профессор Снейп, спасибо!       Малфой, оставаясь позади, ещё более отчаянно вцепился в свою светлую голову.       — А, я ещё всё-таки профессор, — хмыкнул Снейп и повернулся к Драко. Неторопливо он цедил слова, будто воплощая собой китайскую пытку водой. — С вашей свитой, мистер Малфой, всё понятно, но и вы, похоже, решили снизойти до её уровня. Замечательный план! Вломились в мой кабинет, ограбили мои запасы, и ради чего? Ради жалкого розыгрыша, придумать который могут только магглорождённые тупицы младших курсов. Вы ещё и попались, не доведя эту дрянь до завершения. Браво. Я поздравляю вас, мистер Малфой: теперь вы действительно герой этого дня. Насладитесь же этой ролью как следует, — Снейп поливал троицу ядом с жуткой гримасой и скрипом зубами, а потом вдруг издал какой-то страдальческий звук и сказал то, отчего все поражённо ахнули. — Из-за этой выходки я просто вынужден вас оштрафовать… минус пятнадцать очков со Слизерина… А за бесцельную трату моих ингредиентов, мистер Малфой, я вышлю чек вашему отцу. Сегодня же.       И бросив всем эту речь, сопровождаемый молчанием и ужасом, Снейп стремительно вышел прочь.                     Чтобы описать смятение, оставшееся после этих событий… впрочем, любое прытко пишущее перо оказалось бы здесь бессильно. Даже ученики, очевидцы произошедшего, с трудом могли осознать себя в эти минуты. Они были словно термиты, потревоженные внезапным наводнением, и переговаривались под своим куполом ночного неба очень тихо и осторожно: опасаясь, что слишком громкий звук вернёт стихийное бедствие сильнее прежнего.       Нет, Снейп, который поливает всех грязью, был привычен и даже обыден; слизеринцы слушали злобное клокотание декана почти с той же безмятежностью, как сонные прихожане слушают своего пастора. Но Снейп, который после этого ещё и прилюдно отнял у своего факультета баллы! Да не один, а целых пятнадцать!.. Для юных волшебников, живущих в одном из самых магически насыщенных мест страны, это было сродни настоящему чуду. Кошмарному, смертельно-опасному, ядовитому чуду.       Поэтому преподаватели не стали больше донимать слизеринскую троицу, решив, что они достаточно сегодня настрадались. Даже МакГонагалл, всегда суровая и невозмутимая перед любыми школьными шалостями, привыкшая ко многому, сказала только:       — Что ж, мистер Малфой… — покачала головой, участливо вздохнула и была оттеснена профессором Стебль в сторонку. Большой Зал и студентов приводили в порядок, благо, физически никто не пострадал.       Разве что Филч выражал недовольство, что виновные легко отделались, и требовал продолжения банкета… то есть, наказания.              А пока все рассаживались обратно, успел разлететься и укрепиться слух: во время пари-де преподаватели делали крупные ставки, и не только на результат, но и, в большей степени, на разницу показателей; а Снейп дал настолько точный ответ, что остальные должны теперь оплатить ему поездку в Европу, шкуру чилийского дракона и ещё что-то очень запрещённое. И поэтому-де ему снесло голову от счастья, да так, что он не побрезговал лишить своих воспитанников пятнадцати баллов.       Разумеется, эта версия событий была единогласно принята как единственно верная. Это всё объясняло.              Когда восстановился какой-никакой порядок, Дамблдор поднялся снова и снова продолжил прерванную речь.       — Кхем… Что же, ученики постарше не дадут мне соврать: в предыдущие года победитель в факультетской гонке не оставался окутан тайной так долго! Думается мне, что в свете последних событий будет полезно вернуть на время счётные доски, для наглядности результатов. И чтобы уж точно не пропустить никаких изменений.       Достав из рукава палочку — исключительно ради того, чтобы эффектно подирижировать ею, — директор призвал четыре доски, на которых в течение года все могли видеть колебания баллов. Вот в последний раз на них сменилась информация, и Дамблдор громогласно огласил результаты:       — Четвёртое место: Когтевран, триста восемьдесят пять очков! Третье место: Пуффендуй, четыреста десять очков! Второе место: Слизерин, пятьсот девяносто пять очков! Первое место: Гриффиндор, ровно шестьсот очков! Поздравляю победителей! — усиленный магией голос директора с трудом перекрывал общий рёв. — И этот год официально закрыт, больше никаких подсчётов! Всё!              Что творилось в Большом Зале!.. это не шло ни в какое сравнение с тем, что видел Гарри, когда они выиграли кубок квиддича! Это меркло по сравнению с тем, что Кэт смутно помнила из своей прошлой жизни. Все вокруг кричали, смеялись и отплясывали, спотыкались, падали и снова поднимались, чтобы возобновить безумную пляску; отражаясь в глазах, под потолком заалели полотнища Гриффиндора, их факультета-победителя; в воздух бросались шляпы, сверкали разноцветные искры, пущенные из палочек. Это был оживший карнавал и водоворот восторга.       Какая удивительная победа! Несколько самых ответственных гриффиндорцев, упорным трудом сокративших отставание; эффектное деяние Гарри Поттера и его друзей; и, наконец, «дар» Ужаса Подземелий, который собственноручно отнял у слизеринцев маленькое, но такое важное преимущество! Глядя на эти несчастные пять очков, оттеснившие Слизерин на почётное второе место, хотелось рыдать и смеяться, и смеяться, и снова рыдать. И никто не отказывал себе в этом! Принёсших победу качали и хлопали по плечам — так, что, казалось, не избежать синяков.       А Рон Уизли, когда с высоты чужих рук в очередной раз смог разглядеть Малфоя, радостно помахал ему и крикнул во всю мочь:       — Молодец, Малфой! В трудную минуту помог и принёс победу своему факультету — как самый настоящий гриффиндорец!       То, каким насыщенно алым окрасилось лицо мальчишки, только закрепило за ним это прозвище.                     Ещё долго в Большом Зале праздновали и куролесили; по традиции, вечером перед отъездом ученикам давалось время для такой вечеринки. Лёгким движением палочки директор сдвинул столы, освобождая место по центру, с тяжёлым вздохом пожаловался на скучные, но неотложные взрослые дела и оставил подростков развлекаться — под присмотром нескольких учителей; не все из них тоже ушли.       Для Стебль и Флитвика, вот, совсем не зазорно было повеселиться вместе с учениками; полугоблин, будучи ростом с коренастого первокурсника, замечательно учил всех желающих танцам, а для тех, кто стеснялся вставать в пару к профессору или попросту перерос его, показал несколько гоблинских дёрганых движений (название каждого звучало, как треск ореховой скорлупы). А бесконечные соболезнования в том, что Флитвик не выиграл пари, только приносили тому удовольствие.       Ещё здесь остался профессор Кеттлберн, собравший вокруг себя множество любопытных и с чувством, театрально поставленным голосом рассказывающий о своих опасных приключениях. Осталась, ко всеобщему удивлению, и мадам Помфри; без своего строгого чепчика, целительница казалась не такой уж категоричной, но мягкой женщиной и даже моложе; она тихонько беседовала в сторонке с несколькими старшекурсницами.       Были и Морзе с Яской, но недолго. Они ещё чего-то покушали, потанцевали неловкое подобие простенького вальса и ушли. Не то чтобы кто-то обратил на них внимание больше, чем на привидения, время от времени возникающие в разных концах Зала.       Под таким присмотром сытые школьники не убились бы друг об друга; и тем не менее, могли побеситься перед отъездом. Поэтому-то близнецы Уизли беспрепятственно топали по гриффиндоскому столу в ритме собственного изобретения (не то, чтобы более строгий учитель сильно бы им помешал) и заговорщически переговаривались — так, чтобы их слышало как можно больше народу.       — Ты заметил Фред?       — Да, Джордж.       — Нас опять обошли какие-то первачи.       — Это будто оживший кошмар.       — Сначала эта замечательная затея с пари…       — Теперь-то она не вызовет такого ажиотажа.       — Потом эта блестящая диверсия, вынудившая Ужас отгрызть себе щупальце…       — Теперь-то Ужас не оставит свои ящики открытыми. И как мы пропустили такое событие?!       — Я скажу тебе, что это такое, Фред.       — Я внемлю тебе.       — Это старость, Фред. Мы стареем и забываем своё ремесло. Мы уже не те, что были когда-то.       — Если это старость, то мне жаль маму с папой.       — И не забудь о Перси. У него год за три.       — И о Билле, у него три года за пять.       — Билл уже давно сравнялся возрастом с тётушкой Тейси.       — Бедная, несчастная тётушка…       — За что ей такое испытание?       Близнецы с усердием корчили скорбные физиономии и печально вздыхали каждые два шага, вызывая хохот у публики.       — Раз уж мы достигли блеска своей карьеры…       — …не пора ли нам отойти от дел?       — Забыть своё ремесло?       — Стать честными людьми?       — Честными людьми, Джордж?! — один из братьев кубарем покатился со стола, вцепился в мантию первого, кто попался под руку, и заголосил с отчаянием умирающего актёра: — Ты слышал слова этого безумца, о, добрый прохожий?! Разве похож он на честного человека? Ах, — он разжал кулак и улёгся на пол, — оставьте меня. Мне уже ничем не поможешь. Я чувствую, что становлюсь порядочным человеком…       Другой Уизли спрыгнул рядом, опустился на колени и с чувством взял того за руку.       — Не волнуйся, брат. Мы найдём решение.       — Брат!.. — ахнул Уизли в ответ.       — Мы справимся с этими первачами. Мы сменим свои имена: отныне я буду — Фред…       — Отныне я буду Джордж…       — Мы выйдем из этого кризиса сильнее и круче прежнего.       — Это обещание, брат…       — Ты прав, брат, это обещание. Я не я, если однажды фамилия Уизли не будет греметь по всей Англии!       Присутствовавшие при этой сцене учителя вздрогнули и обменялись взглядами, слишком многословнымм, чтобы это можно было описать.              ***       Снова красивый паровоз крутил над станцией густой пышный дым, однако теперь не алея, как ёлочная игрушка: бока Хогвартс-экспресса были темны и таинственны. Даже страшновато было садиться в такой поезд, если бы ученики точно не знали, что он отвезёт их домой.       Гарри с ребятами методично толкались в толпе, когда и без того призрачно мерцающий свет над платформой дрогнул, взволнованный оглушительным низким окликом. Кто-то звал Гарри, и от голоса этого скрипели вагоны… С первых звуков не осталось тайны в том, «кто» это был.       Однако Хагрид появился действительно грандиозно: опасаясь, что не успеет к отходу поезда, лесник решил воспользоваться силой и скоростью фестралов; он запряг двух лошадей в нечто вроде обрубованного челнока на полозьях и сейчас стремительно спускался с неба, крича и размахивая руками. Излишний труд! на станции и так не было никого, кто бы не обратил внимания на появление Хагрида. С учётом того, что не все могли видеть фестралов, зрелище падающего с тёмного неба великана сильно воздействовало на юные умы.       Впрочем, тем, кто фестралов видел, было не легче.       Все заметались, визжа и спасаясь бегством, бросая свои пожитки на милость случая. Но, к счастью для Хогвартс-экспресса, повозка приземлилась чуть в отдалении. Станция устояла перед катастрофой.       Гарри первым поспешил другу навстречу.       — Как здорово тебя видеть! — радостно воскликнул мальчик, пока великан шумно выбирался из-за борта. — Где ты пропадал всё это время? Мы уж решили, что-то случилось!       Лесник выглядел смущённым, фонарь на носу его странного судна раскачивался, будто в тяжёлый шторм, и освещал лицо Хагрида беспорядочными всполохами.       — Да я вот, эта, ну… я-то вот, эдак, чавойт тута кажешь, а мне, грят, — так и так, вот и нá тебе… ан не-ет, нехорошо, ну, я и!.. В общем, вот, держи-ка, чаво уж там грить-то, — в конце концов, Хагрид оставил попытки изобразить жестами хоть что-то понятное и просто протянул Гарри большую кривоватую книгу — не что иное, как самодельный фотоальбом.       Он елозил туда-сюда под обложкой, оказавшейся не по размеру, и корешок покосился; альбом явно собирался в спешке, ясно было, что пальцы великана не созданы для такой точной и миниатюрной работы. Но вот внутри…       Гарри раскрывал этот «артефакт» с опасением, как бы тот не развалился в руках, да так и замер, поражённый. С движущихся фотографий, с десятков разных кадров глядели на него Лили и Джеймс — в окружении друзей, и с маленьким ребёнком на руках, и взрослых, и не старше самого Гарри, вместе и по отдельности, на мётлах, в мантиях, и в обычной одежде, и где-то на задних рядах шумной компании, и с очень серьёзными лицами, и смеющихся чему-то своему… Несмотря на то, что из-под криво расположенных фотографий торчали засохшие ниточки клея, что его излишки оставили на толстых и неровных листах неряшливые пятна; что в фотографиях не было цвета, а некоторые из них были потрёпаны временем, — от снимков исходил и свет, и тепло, такие, что у Гарри даже заслезились глаза.       Не дыша он переворачивал каждую новую страницу: ну-как руки сильно дрожат? Что, если его неуклюжие движения сломают это сокровище?              — Хагрид… — с трудом пробормотал он наконец, — это…       — Я ж чего вас не навещал-то всё эт время! — перебил Хагрид, неловко дёргая бороду. — Не просто так-ыть: я ж почти всё это время сов рассылал к знакомым своим, кто с папкой да с мамкой твоими дружили, штоб, значится, фотографии-то мне переслали, во-от. Ну, а потом фотографии эти самые клеил… Немало-то их прислали, пришлось-то озадачиться, вот времечко и тю-тю, вышло…       — Вот это вещь, — с восхищением присвистнул Рон, когда они все аккуратно разглядывали альбом из-за гарриного плеча. — Глядите! — он ткнул в большую многолюдную фотографию, — здесь есть даже моя мама, вот на этой, где куча народу! Ошалеть! И Дамблдор тоже… он вообще никак не меняется, — хмыкнул он с каким-то неудовольствием.       Хагрид энергично закивал.       — А-то ж, как ему не быть-то! Э, нет, они-то все люди такие… Мне Дамблдор-то и подсказал, значит, альбом-то энтот сварганить, да. Казал, вот-то будет хороший подарок — ну, штоб оно подбодрить, эт самое, утешить, да и прочее… — Великан вдруг шумно шмыгнул носом, выуживая из кармана платок размером с небольшую скатерть. — Да и давно надоть было такое соорудить, а-тоть нехорошо. Да вот-еть не сразу такова мысль пришла, с альбомом… хорошо, что Дамблдор подсказал, да люди откликнулись. А вы же мне и с Норбертом выручали, и деревяшкам моим порадовались, а я-то, из-за меня-то вы к тому негодяю сунулись, от слов неострожных!..       Он шумно высморкался в платок, и растерявшиеся дети принялись успокаивать лесничего.       — Ну, Хагрид, не расстраивайся, — Кэт участливо похлопала его по рукаву. — Не твоя же вина, что Квирелл оказался гад!       — К тому же, благодаря твоим, э-э, оговоркам мы смогли вовремя его остановить!       Хагрид, в последний раз утерев слёзы, решительно затолкал платок обратно в карман.       — Ну, уж отныне вы словечка от меня не услышите, ясно вам? Вот так! И ни-ни больше опасных приключенностей. Вот, лучше покушайте, — миролюбиво закончил он, выудив из-за пазухи и протягивая ребятам вырезанный из пенька кувшинчик. — Я тут орешков собрал — вкусных, в дорогу вам. Мадам Помфри-то таких не выдаст, а они полезные оченно, да… Покушайте, да и фотографии тоже обязательно посмотрите — на хороших людей-то чего не посмотреть… Там и твои папка с мамкой есть кое-где, да, — обратился он к Невиллу, и тот вздрогнул. — Они-то хорошо дружили меж собой, Лили да Алиса, да… лучшие ученицы… Лили-то вообще чуть не со всеми дружила, такой уж человек, да… так что посмотрите обязательно…       Тут Рон неожиданно для всех заорал, отшатнувшись от фотоальбома.       — Ты с ума сошёл?! — накинулась на него Гермиона, едва отдышавшись. — У меня чуть сердце не выскочило, псих!       — Это у меня чуть не выскочило! Там на фотке, этот, — Рон понизил голос до проникновенного шёпота: — Снейп. Только ну очень молодой. Я и… я просто немного удивился.       Все прыснули со смеху, а Хагрид с живостью закивал:       — Так уж я и грю: Лили со всеми легко общалась. Они и с профессором Снейпом на первых курсах были оченно близкие друзья, да… Такой уж человек, я и грю!..              Прежде, чем они вернулись к поезду, Гарри крепко обнял Хагрида, вжимаясь лицом в пуговицы жилета, так крепко, насколько только могли его ручки объять пальто растерявшегося лесничего.                     Скоро они будут сидеть впятером в тёплом и светлом купе, обсуждая приключения этого года, с восхищением вглядываясь в живые фотографии; Гарри и Невилл жадно будут искать на них лица своих родителей — уже не с тем тоскливым чувством, какое принесло им зеркало Еиналеж.       Кэт покосится на Хвоста — но тот, забившись куда-то глубоко во внутренние карманы роновой куртки, никак себя не покажет. Ни звуком, ни движением.       «Что, стыдно стало за своё крысятничество? — хмуро подумает девочка. — То-то же, помучайся, пока ещё можешь.» Тяжело верить, чтобы Хвоста мучила совесть. Но ведь должна была дружба мародёров хоть что-то для него значить? Не просто так его ведь приняли в компанию? Ведь и он тоже — человек, разве не так?!       Чуть позже Гарри разобьёт её невесёлые раздумья, шутливо пожаловавшись Кэт, что потерял подаренный ею брелок где-то в подземелье — а та рассмеётся и пообещает:       — Я тебе таких же сколько хочешь ещё подарю! Хоть десять штук.       Вскоре после этого все уснут, как оказались, не закончив разговор; и Гарри будет прижимать «лохматый» искренний подарок крепко к самому сердцу, как самое трепетное произведение искусства.       А ещё некоторое время спустя пассажиров Хогвартс-экспресса приведёт в чувство резкий свист паровоза, прибывшего на станцию; они будут в недоумении спрашивать друг друга, как же их угораздило так неожиданно задремать, будут спешно снимать свои вещи с полок и выкатываться на платформу, щурясь от утреннего летнего солнца. Будет вокзальная суета, прощания и беспорядочные обмены адресами, будут встречи с такими же суетливыми взрослыми, уволокущими детей из этой толчеи, будет возвращение в привычный, но немного позабытый дом.       Но это будет немного позднее.