Знакомство и прощание

Калифорнийское солнце плавит асфальт и малолетняя Джули кружится вокруг себя в, понятном только ей, танце. Сегодня на задание отец взял малолетнюю дочь, ведь он все также надеется, что после обучения в школе ангелов и демонов, она продолжит его карьеру по изучению людей и земного мира. Ведь это так важно — осознавать другую реальность и учится в ней жить. Мистера Брауна всегда интересовали люди больше небес и Ада, он был белой вороной в своем мире, но считал это достоинством нежели проблемой. Казалось, что Джули начала жить в этом моменте, под жарким солнцем, когда под ногами хрустит песок, и папа так ласково предлагает мороженое. Цитадель никогда не будет такой же красивой, как реальный мир. Джули никогда не испытывала такого счастья и легкости раньше, и она смеялась, громко, заливисто, будто это единственный раз в жизни, когда ей разрешено улыбаться.  И сейчас, сидя на одной кровати со Всадником, ей хочется также истерично рассмеяться, но далеко не от радости, увы. Девушка протягивает трясущуюся руку, мать его, Всаднику Апокалипсиса, который буквально способен разрушить весь мир, что так долго строили люди, ангелы и демоны, божества. Это сюр. Одна сплошная шутка, что застревает, как кость в горле и мешает дышать. Джули страшно, она пытается выпрямить дыхание, но вместо этого прикрывает глаза в легком мандраже, когда холодная рука всадника находит ее, теплую, совсем розовую девичью руку.  Так странно осознавать, что день назад она плакала в своей комнате, пока Голод ждал, что его присутствие хотя бы чуть чуть ухудшит благосостояние девушки. Но этого не произошло тогда, и не происходит сейчас, когда он аккуратно, почти невесомо стирает с ее щеки слезу.  Тихий скрип половиц заставляет обернуться и голубые глаза встречаются с зелеными. В глазах мгновенно темнеет от волнения и страха. Она не видела этого мужчину раньше. Точно не в стенах школы и не в цитадели.  Кто он? Предположение встает комом в горле и ее начинает трясти. Всадник? Серьезно? Лето прошлого года и, уже не малышка, Джули возвращается в Калифорнию на собственное задание. Теперь она взрослая и может спускаться на землю без присмотра родителя или преподавателя. Люди, много людей, а все вокруг не такое красивое и яркое, как раньше. И воздух кажется слишком грязным и спертым, от чего дышать трудно, а в носу неприятно щекочет от пыли.  Каждый раз, спускаясь на землю, Джули становится интересно, кто она, в каком обличии она на данный момент и как ее видят другие. Красивая ли она или наоборот на любителя, выглядит она глупой или смышленой? Могла бы она стать человеком и не жить в этом бесконечном бессмертии, где она всю жизнь будет изучать людей, вместо того, чтобы быть счастливой и успешной? Она ругает себя за эти мысли, ведь потерять крылья и бессмертие — это настоящий позор, какого боятся все. Успех — это будто бы не про нее, будто бы ненастоящая картинка, которой не суждено сбыться, окрасить бытие цветами. Джули обычная. О—б—ы—ч—н—а—я. И это наверное, даже неплохо. В этом тоже есть какой-никакой смысл. Не всем быть Сатаной, директором школы или быть смелым, пылким, честным бессмертным. Даже если очень сильно хочется, но это все равно не про девушку с вьющимися золотистыми волосами, которая отыскивает причину своего появления на земле.  Голод смотрит пронзительно, слегка наклоняя голову, из—за чего черные как смоль волосы спадают на плечо. Неужели она — спасение от его одиночества? Но главный вопрос, что крутится на языке это — « как?».   Джули дрожит, ее тело дрожит от неприязни и страха, она не понимает всего происходящего сейчас, когда она очерчивает взглядом черты всадника, боясь сделать лишнее движение. Неужели это и есть единственная ее особенность? Мама заплетает красивые косы, а маленькая Джули смотрит в зеркало, оценивая свой внешний вид. — Мам, когда я стану взрослой, я буду такой же красивой как ты? — вопрос ребенка кажется до жути наивным, через какой проходит не одна мать, прежде чем ее чадо вырастает. — Ты и так самая красивая, Джули, поверь мне, — мама улыбается в отражении, нежно проводя рукой по волосам девочки,  — Готово! Смотрись! —Крутит стул, чтобы дать в полной мере оценить прическу.  — Мам, ты особенно красивая. Вряд ли я смогу быть такой же, даже с самыми красивыми косичками на свете. Тогда она в первый раз увидела хмурость и взрослый осознанный взгляд на лице дочери.  — Насильно мил не будешь.  Джули хмурит брови, опуская голову. Кто вообще тянул ее за язык, она словно хочет подписать себе смертный приговор, бросается на самоубийство, кричит, умоляет «убейте меня». Отчего начинает трястись еще сильнее, ожидая какой—либо реакции от всадника.  Голод хмурит брови, пытаясь вновь поймать взгляд девушки, но она то и дело отводит глаза, в которых снова собираются слезы. Страх. Вот, что чувствует по отношению к нему единственное создание Шепфа, на кого не действует сила Голода. Он, резко отпрянув, все также внимательно смотрит на девушку, ожидая от нее какой—либо негативной эмоции. Мужчина понимает, что он ей противен, что он страшный злодей из людских сказок, что он не завоюет ее доверие, никак нет.  Он — волк, она — заяц. Поэтому все что остается — это держать ее в иллюзии, надеясь, что она навсегда останется здесь, с ним. Это неправильно и Голод это знал. Он тысячелетия изучал людей, отчего человечного было в нем больше, чем в любом другом бессмертном.  Странное сходство с Джули о котором они не догадываются.  — Ты понимаешь, что я тебя не отпущу? — Да, — и смелый взгляд в глаза мужчине, отчего он на секунду теряется. Девочка выглядела напуганным мышонком все это время, а сейчас так дерзко смотрит ему в глаза, — Лучше умереть, чем провести тут бесконечность с тобой. Слова яростные, доставляющие боль и тахикардию, но всадник лишь улыбается. — Если так хочешь, то уходи, — грустная улыбка и Голод медленно встает с кровати, — Прости, я не имел права этого делать. Хлопок двери и Джули снова в своей комнате.