Сделка

Мятные леденцы на языке уже не такие сладкие и не вызывают тот детский восторг, что раньше. Джули и свою жизнь ассоциировала с небольшой горькой конфетой в красивом фантике. Что-то вроде людских конфет с алкоголем, раскусываешь, а на языке горечь земной отравы. Ангел. Иногда ей хотелось забыть кто она такая и с удивлением запустить пальцы в пушистые мягкие перья, что находились у нее за спиной целую вечность, по меркам ее мира секунду. Джули хотела дышать полной грудью, как до первой войны, как до школы, как до осознания того, кем она является по своей сути и что ей предстоит делать в мире где она не находит себе места. — Джули, ты такая растяпа, — брат нежно треплет золотистые кудряшки, что красиво переливаются в жаркий солнечный день, несмотря на возмущение сестры, — я не буду больше с тобой играть, если это снова закончится слезами. Теплый взгляд, игривое выражение лица. Айзек. Бессмертный, которого Джули любила больше всего в этом мире, бессмертный, что заставлял ее поверить в себя, бессмертный что был ее единственным, и, наверное, самым настоящим, другом.

Айзек Браун. Героически погиб на войне.

Секрет небес раскрыт. Все глупые стереотипы канули в лету, любовь, все запретные темы стали доступными, и ангелы целовали демонов с таким упоением, будто от этого зависела их жизнь. Но его больше нет. Поэтому захлебываясь слезами в подушку пришло осознание — она теперь совсем одна. — Айзек! Айзек вернулся! — мать целует парня, будто бы его не было совсем давно, хотя на деле он отлучился всего на пару дней. Джули теребит в руках подол платья, наблюдая за тем как фокус внимания с нее, в очередной раз, перекинулся на Айзека. Она понимала их любовь к сыну, и на их месте она бы тоже любила брата больше, нежели себя. Ее это почти не обижало. Девушка трет глаза, вновь опускаясь на кровать, веки зажмурены, силы покидают тело, и она устало вздыхает, забираясь на спальное место уже с ногами. Тяжелый день, тяжелее чем все остальные, впрочем, как и все последующие дни. Джули с разочарованием отмечает, что орден с ней так и не связался, но это не повод унывать, как она себе внушает. Они не связываются с ней уже три недели. Джули трогает свое тело, лицо, она жива, ее не казнили за грубость в сторону всадника, чьи тонкие руки, невероятно холодные, касались пальцами ее костяшек и вперемешку с животным страхом вызывали трепет. Никто так нежно не касался ее рук, кроме гребанного всадника апокалипсиса. На лицо лезет кривая ухмылка. Вдох. Айзек был хорош собой, его действительно замечали. У него было все, чего не было у Джули: насмешливые глаза, очаровательная улыбка, он был в центре внимания, он нравился девушкам. Джули восхищенно смотрела на старшего брата, гордясь тем, что он принадлежит ей. Ей нравилось прятаться в его тени с фантомным чувством безопасности, что появлялось сразу как брат появлялся в поле ее зрения. Она даже не злилась на родителей за их помешательство на нем, даже когда полностью осознала, что она всегда была вторым местом. Может ненависть к себе у девушки появилась после того, как ей недодали любви в детстве? Она не думает об этом, ей стыдно, она их любит и не имеет права жаловаться. Мама Джули заливисто смеялась, радуясь тому, как дочь и сын любят друг друга. За ними было смешно наблюдать со стороны, особенно за белокурой девчонкой, что хвостом ходила за мальчиком на голову ее выше. Айзек любил ее. Он заплетал ей косички, нежно подтрунивал над сестрой, не давая никому другому даже кинуть косой взгляд в ее сторону. Он прятал ее от мира, желая спасти, обезопасить. Он забирал все внимание на себя, в школе, дома, на заданиях, везде, в то время как Джули нравилось находится в своем тихом мире, подальше от остальных. Ей не было одиноко, она не замечала этого, даже не имея друзей, ведь у нее всегда был он. Айзек Браун. Героически погиб на войне. И к ее большому разочарованию, Чума его не вернула. Джули мягко трет шею, лицо, ей хочется смыть с себя последние сутки после бала Чумы, где она дежурно натягивала улыбку, общаясь с теми, кто предал все, что строилось все эти десять лет. Предали ее, ее родителей, ее брата. Брат. Теплая улыбка расползается по миловидному женскому лицу, что тут же прячет ее в кулак. Он всегда мотивировал ее не сдаваться. Даже в столь темное время, когда повсюду горький шлейф войны, что ходит за всеми по пятам, когда ее привычный мир ждет апокалипсис и они все никчемны по сравнению с происходящим. Он погиб, борясь за равенство, борясь за школу, борясь за бессмертных и их свободу. Так почему же Джули должна боятся? — Черт, черт, черт… Девушка на ватных ногах соскакивает на пол, когда в голове слишком резко созревает идеальный план. Голод. Она. Информация. Мысли о всаднике заставляют сердце сжаться в волнении, а щеки краснеть, от флера ужаса, но она настроена очень серьезно. Ей не в первой жить под одной крышей с этими тварями, поэтому ее трусость ни к месту, это все ради общей цели, ради общего блага. Наспех накидывая на плечи кардиган, Джули чуть ли не выпрыгивает из комнаты преследуя одну цель — найти Голода. Коридоры школы кажутся бесконечными, когда блондинка шустро перебирает ногами, боясь быть пойманной в столь темную ночь. Она видела его, всего один раз, когда убежала спрятаться на чердак от своих мыслей, сделать вид, что все как раньше и она просто ученица школы ангелов и демонов, что вечно искала уединение в самых ветхих, но таких живописных местах в школе. Голод был по-своему красив, а рядом с ним всегда был горький запах сигарет, по которому, впрочем, она и определила наличие мужчины в помещении. Это не позволило ей сделать шаг на следующую скрипучую ступень и сдать себя. Тогда она убежала, надеясь остаться незамеченной, но сейчас ей нужно захватить все его внимание. Ей нужен он. Джули быстро поднимается по небольшой лесенке, что ведет ее к хлипкой двери, открывающей ее любимое место со стопками книг, запахом чего-то старого, и тишиной, что так любила прерывать девушка тихим напеванием давно забытых людских мелодий. Чердак встречает пустотой и холодом, от чего девушка морщится, проходя дальше. Помещение небольшое, тут всегда хватало места ей одной, так что, если бы всадник был бы тут, его было бы сложно не заметить. Джули разочарованно опускает руки, перебирая края кофты и подходя к совсем хлипкому окошку, через которое можно запросто залезть на крышу. Тянет ледяной воздух носом, выдыхая себе в ладони, что затем осторожно помещаются на ее плечи. Может это знак, что даже не стоит думать о таком? Былой энтузиазм сменяется грустью, и девушка опускает голову, усмехнувшись. Такая наивная. Ничего не поменялось. Но тихий голос за спиной заставляет мгновенно покрыться руки мурашками и застыть от волнения. Джули не спешит поворачивать голову, даже тогда, когда чувствует теплое дыхание на макушке. — Я искала тебя. Девушка с волнением оглядывается, осознавая то, что мужчина держит дистанцию, и задается всего лишь одним вопросом: «от чего же ей тогда чудится его тепло?». Голод молчит, с любопытством поднимая голову, дает ей время привыкнуть, успокоится. С этого ракурса и света он напоминает ей кота. Черного, со смышлеными зелеными глазами и какой-то неземной грацией. И она бы даже улыбнулась, если бы ее тело так неприятно не сковывал страх. Джули выдыхает, разворачиваясь на пятках в его сторону, пугаясь осознания того, что она хочет сейчас сделать. Делай, не думай. Делай. В голове проносится тысячу мыслей, где девушка ругает себя, бьет руками по голове и стонет от досады. Делай, не думай. Широкий шаг и девушка оказывается лицом к лицу со всадником, утыкаясь лбом в его подбородок. И пока страх окончательно не сковал ее тело, и она не передумала сделать этот шаг, запускает руки за его спину, слегка прижимаясь к его груди. Голод холодный на фоне ее тепла, но рядом с ним ей становится жарко. Она пять тысяч раз ругает себя за глупость, осознавая, что она может просто не вернуться с этого дурацкого чердака после своих дурацких решений. Руки не убирает, ждет. У всадника руки по швам и маска безразличия дает трещину. Он позволил себе удивится. Джули теплая, она так отчаянно сжимает кулаками его одежду, заставляя сердце исполнять кульбит. Голос не подает, привыкает к необычным ощущениям, что дарит белокурая макушка с плотно сжатыми глазами. Выдыхает, осторожно касаясь пряди у лица. Голод грезил этим. В своем пустом одиноком мире, где все, что у него было — это наблюдение за людьми и их литература. Он не позволял себе думать о таком, иногда обнимал себя руками, представляя, что кто-то другой касается его так. Что-то внутри ломается, безвозвратно, крошится на осколки, впиваясь во внутренности, заставляя испытывать адскую боль. Хочется сказать, но в горле ком, хочется обнять в ответ, но он себе этого не позволяет. Так нельзя. Его стенания по компании, по разговорам, по касаниям, не должны были разрушится. Мать не вложила в него что-то подобное, такого никогда не должно было с ним произойти и Голод болезненно боится оставить эту девчонку рядом с собой. Боится запереть ее в иллюзии, никогда не отходить и касаться, касаться, касаться. Держать ее насильно и не давать ей жизни, стирать ее слезы и ластиться к ней каждую секунду, заставляя ее мечтать о том, о чем он мечтает всю свою жизнь — о смерти. Он готов отменить апокалипсис, чтобы просто остаться в этом моменте. Или просто позволить ему случиться и забыть эту девочку, что не вылетает из головы, как страшный сон. Одиночество сжирало его каждый день и единственную возможность просто поговорить с кем-то хочется уничтожить, чтобы не позволить себе чего-то большего. Голод не злодей, он не желает ей зла, даже зная, что он ей отвратителен. Девичья щека отчаянно прижимается к его груди, и он слегка отодвигает прядь, чтобы разглядеть ее лицо. Зажмуренные глаза, румянец, что видно даже в темноте, и ощущение бесконечного страха рядом с ним. Девушка дрожит и это заставляет всадника опомниться и нехотя откинуть ее руки. — Что ты делаешь? — прокуренный голос звучит не грубо, тихо, с легкой хрипотцой, и поднимая голову, девушка встречается со встревоженным взглядом мужчины. — Прости меня п-пожалуйста, — Джули заикается, в страхе пятясь назад, когда Голод делает шаг в ее сторону. — Не бойся, я ничего тебе не сделаю. И Джули почему-то верит, осторожно поднимая взгляд. Страх не отступил до конца, но девушка все еще настроена решительно. Это ради ее будущего, ради ее семьи. — Давай заключим сделку. Я буду рядом с тобой, мы будем разговаривать часами, ты будешь меня трогать и делать со мной то, что тебе вздумается, — Джули сглатывает ком в горле, стараясь унять дрожащий голос, — Но в обмен на информацию. Голод как-никогда серьезен, с хитрым прищуром глядит на ангела, что пытается задрать голову в гордой и смелой позе. В зеленых глазах не отражается ровно ничего, а внутри вновь что-то стремительно крошится. Джули представляет, как ее голова летит на плаху, как ее за шкирку несут к Чуме, что перед смертью над ней издевается. Но весь поток прерывает тихий голос. — Хорошо, — аккуратно подходит ближе, одним пальцем касаясь ее руки, — Я не сделаю ничего, чего бы ты не захотела сама, — Джули поднимает глаза, и протяжно выдыхает, оставляя самое страшное позади. Мягко берет его за пальцы, превращая этот жест в осторожное рукопожатие. Хмурится, осознавая, что вся ее затея — это огромный неоправданный риск. Но почему-то верит ему, и не жалеет о сделке.