Глава 27. Горький триумф

Врачи в больнице сначала хотели наложить швы Алисе под местной анестезией, но Адамс упрямо настоял на общей. – Вы что, с ума сошли? Какая местная? – его голос прозвучал резко, срываясь от накопленного напряжения. Хирург, уставший мужчина в зелёном халате, раздражённо взглянул на него – Мужчина, успокойтесь. Это лёгкая операция, для неё не нужен общий наркоз, хватит и местного. Не мешайте работе. – Вы не понимаете, она же дикая! – отчаянием прозвучали слова Адамса. Врач нахмурился, его брови поползли вверх.– В каком смысле... дикая? – Её волки вырастили. У неё синдром дикого ребёнка. Она вам в жизни не даст зашить себя. Будет драться с вами, как с той собакой. Вы просто не сможете. Хирург отступил на шаг, и его взгляд скользнул по Алисе, которая, услышав напряжённые голоса, зарычала и вжалась в стол, прижимая раненую руку к груди. – Чт...? Дикий ребёнок?.. Боже ты мой... –он протёр рукой лицо. – А вы... вы ей кто, для формальности? Отец? Адамс покачал головой. – Нет. Не отец. Я её лечащий врач и по совместительству главный врач психиатрического отделения реабилитационного центра. Адамс Вествуд. – Он сделал крошечную паузу, чтобы его следующая фраза прозвучала с нужным весом. – Так что я знаю, о чём говорю. И я настаиваю на общем наркозе. Ради её безопасности... и вашей. Хирург замер, переваривая услышанное. Он посмотрел на дикую, испуганную девушку, потом на решительное лицо коллеги, и его профессиональное высокомерие растаяло, уступив место пониманию и даже лёгкому шоку.– Хорошо... я понял. Сейчас подготовим всё для наркоза. Адамс не отходил от неё ни на шаг, пока анестезиолог готовил аппаратуру. Он гладил её по голове и держал за здоровую, правую руку, успокаивая. – Всё хорошо, Алиса, – тихо говорил он, глядя, как постепенно её глаза становятся стеклянными и неуверенными. – Просто спи. Я буду здесь, когда ты проснёшься. Я всегда здесь. Я не уйду. Спи. Её пальцы слабо сжали его ладонь в последний момент перед тем, как сознание окончательно отключилось. Только убедившись, что она погрузилась в глубокий сон и её тело полностью расслабилось, Адамс отпустил её руку и послушно вышел из операционной. Сама операция проходила быстро. Хирург, теперь уже без раздражения, аккуратно зашил рваные раны, обработал пару царапин. Без борьбы, без страха, без необходимости удерживать дикого человека. Царила только тишина, нарушаемая ровным гудением аппаратов и профессиональными короткими репликами медперсонала. Адамс ждал в коридоре, сгорбившись на пластиковом стуле. Странно, но только сейчас до него дошло. Дошло, что Алиса, чёрт побери, победила собаку. Не просто отогнала, а сражалась с ней на равных, без ножа или камня под рукой. Обычный человек в такой схватке проиграл бы. Получил бы страшные рваные раны на лице и шее, потерял бы палец, может, даже кусок плоти с руки. А она отделалась рваной, но, по сути, одной раной на предплечье, той, что она осознанно подставила под пасть, защищаясь, и парой синяков с царапинами от когтей. Он вспомнил, как она стояла над побеждённым псом. На носочках, вся взъерошенная, с окровавленной мордой, рваной футболкой и горящими глазами. И вправду... как маленький оборотень. Мужественный, бесстрашный маленький оборотень. Миша тогда как воду глядел, сказав: " У девчонки явно есть яйца". И этот оборотень пожертвовал собой, защищая его. Здорового, взрослого мужчину, который должен был защищать её. Но а что он мог сделать? Он даже не успел ничего толком предпринять за те, считанные секунды. Адамс сжал переносицу, чувствуя, как в краях его глаз образовались, редкие, солëнные слезинки. Это были не слёзы жалости или усталости. Это была странная, горькая и бесконечно щемящая смесь какого-то стыда, гордости и благодарности к этой дикой девочке, которая, оказалось, была в чём-то сильнее и храбрее его самого. Затем.. В его голову пришла другая, не менее поражающая его разум, мысль. Точнее даже факт. Маленькая, хрупкая с виду девушка не только победила в драке с псом... А вырвала и откусила ему ухо, всего за секунду. Он вспомнил и прокрутил в голове то время, когда Алиса только попала к ним. Когда она убегала от персонала и от него самого, отчаянно желая вернуться в лес. Она защищалась своим слабым, изможденным телом, но сдерживалась. Её главной целью было не победить, а вырваться, убежать. Максимум, что она сделала тогда, это покусала охраннику ухо, когда тот попытался её удержать о ночного побега. Это был предупредительный удар, сигнал: "Отстань, дай уйти". И теперь, глядя на старый шрам от укуса на своëм предплечье, Адамс с леденящей ясностью задал себе вопрос, от которого по спине пробежали мурашки: Что бы тогда было, если бы Алиса не сдерживалась? Если бы её целью было не бегство, а убийство? Если бы тот же самый стимул, что заставил её молниеносно атаковать собаку, был бы направлен на человека? Он представил это на секунду ту же скорость, ту же безжалостную точность, то же знание, куда кусать, чтобы нанести максимальный урон... И ему стало не по себе. Данная мысль пронзила его с ясностью, не оставляющей и места для сомнений. Да, он был тронут её жертвой. Да, он восхищался её силой. Но теперь, как врач и как её неофициальный опекун, он должен был действовать. “Надо будет... потом учить Алису не нападать с такой же яростью на человека. Отучить хотя бы кусаться.”– закрепил он в мыслях. Это станет следующим, самым сложным и самым важным уроком. Ей нужно будет объяснить...Нет, не объяснить, а вбить на уровне автоматизма, что человек, даже угрожающий, не собака. Что за укус человека последует не победа, а катастрофа. Если это не сделать, то всё может закончится для неё очень, очень плохо. Он с содроганием представил сцену, где Алиса, спровоцированная на улице, наносит прохожему такие же травмы, как той собаке. Крики, полиция, протоколы... Её могут признать опасной для окружающих. И всё... тогда её ждёт психиатрическая клиника в отделении строгого режима. Не его уютный реабилитационный центр с диваном в кабинете и прогулками в парке. А палата с мощными дверями, медикаментозная седация и, по сути, пожизненное заключение. Её дух будет сломлен, её прогресс уничтожен, а её уникальный разум заточён в наркотическом тумане. Он сжал кулаки, глядя в пол. Нет. Он не допустит этого.

***

Конечно, об инциденте говорилось в новостях. В сюжетах мелькали кадры с замазанными лицами и искажёнными голосами, сохраняя анонимность Адамса и Алисы. Начальство, за что им спасибо, постаралось, понимая деликатность ситуации. Ах да, начальство... Адамсу повезло. Руководство, ознакомившись с обстоятельствами и имея на руках свежие документы об подтверждении невиновности, отнеслось к нему с пониманием. Не было высказанно никаких служебных взысканий, никаких попыток повесить на него всех собак. И даже если они и попытались, у них бы не вышло, тем более, когда буквально перед инцидентом, государство, наконец-то, оформило официальное согласие на ответственность за любые инциденты, связанные с Алисой. Многие юридические риски доктора ушли. Суд был быстрым и безоговорочно выигранным в пользу Вествуда. Показания свидетелей, видео с камер наблюдения и заключение ветеринарной экспертизы не оставляли шансов хозяину пса. Плюсом, что было самым ужасным, было доказано, что собака оказалась психически нестабильной из-за систематических издевательств. Ветеринары зафиксировали старые шрамы от тушения сигарет на ушах и подушечках лап, застарелые переломы рёбер и признаки хронического недоедания. Эта история из дела о нападении животного превратилась ещё и в дело об жестоком обращении с псом. Для Адамса эта юридическая битва осталась позади, как муторный, нервный, но закрытый эпизод. И теперь можно было снова сосредоточиться на главном: на выздоровлении Алисы (проколоть курс антибиотиков и вакцин от бешенства), и на будущих уроках речи.

***

– Клянусь, я скоро одену на неё воротник для собак! – Адамс с отчаянием провёл рукой по лицу, глядя на Соню. – Это же невозможно! Я не могу дежурить около неё 24/7! Она же прям ночью бинты снимет и себя всю разгрызёт! Он был на грани истощения. Каждые пятнадцать минут он останавливал дикарку, не позволяя ей разгрызть повязку. Он пытался забинтовать руку так туго и сложно, как только мог, но её ловкие пальцы и острые зубы находили способ подцепить край бинта и порвать. – Она не понимает, что это ей же на пользу, – вздохнула Соня, с сочувствием глядя на измождённого друга. – Для неё эти нитки просто что-то чужеродное, что нужно вытащить, как занозу. – Я знаю! – почти взвыл Адамс. – Но что мне делать? Седатики на постоянной основе нельзя. Привязывать на ночь – это уже перебор и травма для психики. А воротник... – он замолкает, представляя себе это унижение и ярость, в которую впадёт Алиса. – Это явно не наш выбор. Они стояли в коридоре, останавливая Алису от настойчивого прогрызания. Соня, задумчиво покрутив в руках карандаш, вдруг подняла на него взгляд. – А может быть... гипс? Адамс замер, его отчаяние будто наткнулось на неожиданную твердую преграду. Он уставился на Соню, а потом его лицо медленно озарилось пониманием. – Гипс... – протянул он, как будто пробуя это слово на вкус. Идея, до смешного простая и очевидная, которую он в своей нервозности упустил из виду. – Да! – Соня оживилась, видя его реакцию. – Он твёрдый. Его не разгрызть. Он закрывает рану и швы полностью. И главное – его нельзя снять без болгарки! Она будет пытаться его грызть, но это бесполезно. Через пару дней просто отстанет о него, сдавшись. Адамс уже мысленно примерял это решение. Да, это было идеально. Гипс не причинял бы ей такой дискомфорт, как воротник, не ограничивал обзор, но при этом был непреодолимым барьером для её зубов. Это был не наказание, а защита. Ну для него… – Соня, ты гений! – он чуть не подпрыгнул с кресла, его усталость будто испарилась. – Гипс! Чёрт возьми, почему я сам не додумался?! Беги, вызывай травматолога! Скажи, что срочно нужно наложить лангету. Не ждём ни минуты! В его голосе снова появилась энергия и уверенность. Очередной кризис был на грани разрешения. И решением оказался не пластиковый конус на шею, а простая, старая добрая гипсовая повязка. ... Я сижу в палате, с гипсом на передней лапке. Изверги.. А не стая!! Вот вы кто!!! Моя ручка.. Моя бедная лапка теперь окутана твёрдым камнем. Мфыы... Мне и так до этого жутко мешали бинты.. А тут ещё это. Прямо пытка настоящая.. Такую лапку с грузом, даже к груди прижать тяжело, скача на трёх конечностях... Когда я проснулась и впервые заглянув под повязку увидела нитки, вшитые в мою покрасневшую плоть, ужаснулась. Меня крайне пугает инородные штуки в моëм теле. Я тут же принимаюсь из грызть, выдëргивать из своей плоти, через боль, но мне не дают. Всегда говорят "нельзя" И снова, раз за разом бинтуют мне руку. Это ужасно. Они, что глупые? Не знают что ли, как рану лечить надо? Её нужно вылизывать и следить языком, чтоб туда не попала всякая грязь. А тут во мне целые нитки! Как же она тогда заживёт?... Она гноится будет. И ещё в этот камень руку заточили.. Теперь моя ранка, кажется, совсем дышать перестанет. Она чешется, а до туда даже не добраться! Какие же люди.. Гррр.. Глупые.. И колоть меня стали снова, почëм зря. Нет я уже, конечно, привыкла терпеть их за сладость, но.. Эта процедура не приносит мне совершенно никакой приятности. ... ...Потерпев мучения несколько, как мне показалось, безумно долгих дней, я решила попробовать как-то по-другому избавиться от этого ручного камня. Своей белой текстурой и твёрдостью он почти напоминал кость. А кость можно разбить. С трудом, но можно. Я так делала, когда уж очень хотела добраться до жирного и питательного костного мозга. Я либо стукала кость об камень, либо пробивала еë булыжником. Сначала я била им об угол стены в палате, но это оказалось болезненно и неэффективно. Только синяки на плече и громкий стук, который привлекал людей. Потом я побежала в сторону внутреннего дворика, но дежурная медсестра мне туда не пустила, со словами “Сейчас не время для прогулок”. Я грызу ногти, думая... Мне нужно было на задний дворик, чтобы отыскать настоящий, твёрдый булыжник, с помощью которого я смогу разбить ручной камень. Поэтому я пошла шататься по дозволенной мне территории внутренностей центра. Спустившись в подвал, где находилась прачечная, я прошла вперёд, по тёмному коридору, принюхиваясь к запахам пыли и мыла. Я открывала любые двери, желая обнаружить желаемое. И о чудо! В одной маленькой, тёмной каморке, полной вёдер и швабр, я обнаружила деревянную палку с металлическим камнем на конце. Он был тяжёлым, холодным и твёрдым. Идеальным. Схватив свою находку, я положила предплечье на бетонный пол коридора, занесла инструмент и что есть силы ударила по нему. Глухой, оглушительный звук удара разнёсся по подвалу. По гипсу пробежала тонкая, но такая желанная трещина. Второй удар. Третий! И... рука свободна! УРА! СЛАВА ВОЛКАМ! Но прежде чем я успела даже вдохнуть воздух победы, тяжелая рука упала мне на плечо. Это был санитар... Откуда он здесь взялся? И как я его не услышала!? … Пара минут до этого: Санитар, погружая больничное тряпьё в машинку, вздрогнул, услышав первый глухой стук... Потом ещё, и ещё... Он отложил бельё и вышел в коридор, насторожившись. Звук вёл вглубь подвала, в сторону открытой кладовки. Он подошёл к двери и, приоткрыв её, стал свидетелем исхода всего шума в тихом, тёмном подвале: Алиса, с торжествующим и диким взглядом, заносила молоток над треснувшем гипсом. – Ну что, строитель наш... –тихо сказал он, положа крепкую руку на дикое плечо. Он вздохнул, смотря на осколки гипса на полу и резко отбирая молоток. – Пойдём, доктору доложим о твоих подвигах. Алиса, слегка укусив санитара, вырвалась и убежала, испугавшись его внезапного появления. Он не злился. Тем более она укусила быстро и не больно. Сам виноват. Надо было потихоньку подходить. Знает же, что она, девушка дикая... Но всё равно, новость до Вествуда дошла как молния. Через пять минут он, с трясущимися руками, уже стоял перед Алисой. Он нашел ее в дальнем углу рекреации, где она забилась, инстинктивно пытаясь зализать раны и зубами выдернуть швы. – Алиса! – его голос прозвучал хрипло и резко, заставляя ее вздрогнуть и ощериться. – Ты совсем с ума сошла?! – ог махает в воздухе куском гипса, принесëнным санитаром. – Ты понимаешь, что могла себе все раздробить молотком?! Ты хочешь остаться без руки?! Она, зажавшись в углу, огрызалась, ее рычание было смесью страха и вызова. Она не понимала его гнева, она знала только, что он был зол, а она защищалась. В этот момент что-то в Адамсе сорвалось. Усталость, страх, беспомощность и ярость слились в один импульс. Он резко схватил ее, пересиливая сопротивление, и несколько раз, отчаянно и беспомощно, шлепнул ее по попе. Не больно, но унизительно, как непослушного щенка. Затем, все так же дрожа, развернул еë и поставил лицом в угол. – Стоять! – его голос сорвался на крик. – И не смей поворачиваться! Ты наказана! Она застыла, напрягшись в струнку. Из ее груди вырвался не рык, а тонкий, пронзительный, обиженный вой. Адамс тяжело дышал, глядя на её напряжённую спину, и его тут же накрыла волна жгучего стыда. Он, главный врач, сторонник научного подхода, опустился до физического наказания. Но что ему ещё оставалось? Как ещё до неё достучаться? Он и так всё уже испробовал, пытался по разному. Он отступил на шаг, сглотнув ком в горле. В воздухе висела тяжёлая, горькая тишина, нарушаемая лишь его прерывистым дыханием и её тихим, обиженным сопением. По моему лицу гуляют слёзы. Горячие, солёные, противные. Почему он меня отшлёпал? За что?.. Что я сделала не так? Что нарушила? За что? За камень на руке? Мне просто плохо с ним. Он тяжёлый, чужой. Он не даёт руке дышать. Мне страшно видеть нитки в своём теле... Они впиваются в плоть, как колючки, как зубы врага. Их нужно вытащить, выгрызть, зализать рану и только тогда она заживёт. Так делала мать Авра с волками. Так делала я в лесу. Так правильно.... А он... Он наказал меня за то, что мне больно и страшно. Он, мой друг и вожак, мой человек, который должен защищать, причинил мне боль. Ударил и поставил в угол не за что. Ладно бы я дралась с другими, грызлась, наглеца, нарушала порядок в стае или бросала вызов. Тогда бы наказание было бы справедливым. А это.. Я не понимаю… Я сижу, уткнувшись в стену, и слёзы капают на пол. Всё внутри перевёрнуто. Он не понимает и наказывает. И мне от этого так обидно и так горько, что хочется выть. Адамс видит. Он всё ещё стоит позади. Её плечи напряжены, а спина опущена в линию обиды. Но он видит и то, чего не видят другие. Едва заметную дрожь в её пальцах, сжатых в кулаки, и то, как она изредка, украдкой, проводит тыльной стороной ладони по щеке, смахивая предательские слёзы. Он видит не непослушную пациентку, а напуганного зверька, которого он, её единственный защитник, он, которого она защитила ценой своего здоровья, не задумываясь, сам загнал в угол и ударил. Он подходит к ней медленно, его шаги почти бесшумны. Потом просто останавливается позади и кладёт руку ей на голову так, как это делал всегда. Это было тёплое, тяжёлое, успокаивающее отеческое прикосновение. – Прости... – выдыхает он, и в этом одном слове содержится вся горечь его провала. – Я не должен был... Мне было страшно за тебя. Алиса... прости. Он не ждёт, что она поймёт слова. Но он надеется, что она почувствует тон. Не гневный, не властный, а сломленный и искренний. Он гладит её по волосам, и его собственная рука чуть дрожит. Он понимает, что сейчас, в эту минуту, залечивать нужно не её рану на руке, а ту, которую только что нанёс он сам. Его тело примкнуло ко мне сзади, обнимая. Нежно, но крепко, как делала мать Авра, прижимая нас, щенков, к себе в холодные ночи. Его подбородок покоится на моём плече, и он... извиняется. Его голос тихий, сдавленный. В нём только боль и раскаяние. Я вся ещё горю от обиды, слёзы сами льются из глаз. Но его объятия... они не злые. Они такие же, как всегда, тёплые, безопасные. И его голос... он не рычит, не командует. Он просит. Просит прощения. Я не понимаю слов. Но я чувствую. Чувствую его дрожь. Чувствую, как он, сильный и большой, сломлен. И моя собственная ярость начинает таять, сменяясь странным, щемящим чувством. Он мой Вожак. Он ошибся. И он признаёт это передо мной. Я медленно, нерешительно поворачиваюсь в его объятиях и утыкаюсь лицом в его грудь, в его халат, который пахнет им, кофе, остатками парфюма и... Кислым потом. Я не могу простить словами. Но я могу прижаться к нему. Потому что он – моя стая. И даже когда он неправ, он мой. Теперь главный вопрос: что делать дальше? Алиса всё ещё может в любой момент снова начать кусать швы. Теперь бедному доктору точно придётся бдеть за ней, как за зеницей ока, как минимум, всю следующую неделю. Держать её рядом, не позволяя лизать рану и грызть бинты. А на ночь ставить медсестёр. Соне пришлось тоже участвовать в этом непрерывном дежурстве, особенно когда Адамс был занят пациентами или документами. Они действовали как одна команда, выработав чёткий алгоритм. Каждый раз, когда рука Алисы неосознанно тянулась ко рту или она начинала принюхиваться к ране, следовала немедленная реакция. Твёрдое, властное “Нельзя!”, короткий, но чувствительный щипок за ухо или шлепок по самой тянущейся руке. Действие должно было быть неприятным и мгновенным, чтобы создать чёткую ассоциацию: "потянулся к ране = стало больно/неприятно". Это была изматывающая война на истощение. Для Алисы происходила битва против непонятного запрета на естественное желание. Для Адамса и Сони, против её упрямства и собственной усталости. Иногда самая сложная форма заботы – это удержать того, кого любишь, от действий, которые он причиняет себе сам. В конце недели Алиса забралась на шкаф и зубами, с методичным упрямством, принялась за работу. Она использовала руки и зубы, морщась от кратковременной боли, но кайфуя от нарастающей свободы, которая приходила с каждым выдернутым затяжком нити. Наконец-то свобода. Адамс, застав её за этим занятием, не стал кричать, не бросился останавливать. Он и Соня просто наблюдали. Уже прошло почти две недели с момента зашития. Края раны давно срослись, и швы выполнили свою работу. Теперь эти нити были просто инородным телом, источником дискомфорта и зуда, который её дикая природа больше не могла терпеть. – Ладно... – тихо сказал Адамс, с обречённым вздохом. – Хватит. Пусть делает, что хочет. Рана уже зажила. Конечно, он не одобрял её метода самообслуживания, но признал её право на это.

***

Разобравшись с раной, Адамс вернулся к первоначальной задаче – обучению Алисы словам и звукам по своим методикам. Их день приобрёл чёткий, почти ритмичный распорядок, ставший для обоих островком стабильности. После утреннего обхода и распределения задач персоналу, он приходил в палату к Алисе и будил её ласковым толчком и своим привычным возгласом: "Подъём, волчонок". Они завтракали вместе. Иногда Алиса, подражая ему и проявляя свою странную, мимикрирующую заботу, сама брала ложку и старательно пыталась кормить Вествуда, внимательно следя за его реакцией. После еды проходило занятие: упорная работа над фонетикой и развитие мелкой моторики с помощью пазлов, кубиков и лепки. Затем следовала долгая, двухчасовая прогулка в парке, где “нельзя” становилось меньше, а “можно исследовать” – больше. После прогулки наступал обед, а за ним и тихий час. Алиса ещё та любительница поспать, особенно после еды, и Адамс не мешал этому естественному восстановлению её нервной системы. Как никак работа с мозгом, занимает у неё куча энергии. Пока она спала и ещё где то час минимум, отходила от дрëмы, Вествуд, как психиатр, принимал и помогал различным пациентам, как мог. Пробуждение знаменовало собой второе занятие, теперь в более игровой форме: игры на запоминание названий предметов, расширение её "библиотеки слов" с помощью карточек и совместного просмотра книг с картинками. Завершался день ужином. Алиса, чьего худощавого тела вполне хватало на двухразовое питание и чьë тело привыкло к дням голодовки, обычно лишь пила горячий, сладкий чай и методично, с видом знатока, съедала бутерброд, который Адамс научил её держать по-человечески, без попыток засунуть его целиком в рот. (Ну Врач не до конца знал истинную причину еë нежелания ужинать. Алиса просто до сих пор побиралась к пациентам и молодому персоналу, выпрашивая разные вкусности) Конечно, их стройный распорядок иногда давал сбои. Задачи Адамса, как главного врача часто требовали срочного отъезда на конференции, совещания в департаменте здравоохранения или его просто заваливали кипами административной работы. В такие дни его место занимала Соня. Для Алисы это было днём с другим, но тоже своим, человеком. Соня придерживалась общего расписания, но привносила в него свои краски. Её занятия были более шумными и подвижными, с большим количеством игр, а на прогулке она могла разрешить Алисе залезть на какое-нибудь безопасное дерево или дольше повозиться в листьях. И да, удержать ей Алису, было той ещё задачей. Соня чуть ли не волочилась по земле, пытаясь удержать дикарку от очередного приступа поймать несчастного голубя. … В один такой день, когда Соня сидела с Алисой на полу с детской азбукой, пытаясь научить её читать, произошло нечто большее, чем просто урок. – Ну, Алиса... прочитай... Ма-ма... Па-па... – Соня ткнула пальцем в картинку, где была изображена счастливая человеческая семья – мать, отец и ребёнок, держащиеся за руки. – Ма-ма... – тихо, но четко повторила Алиса, и её взгляд стал отсутствующим. Я помню это слово... ещё из детства...Мама…. Но что такое "мама" на самом деле, у людей? У меня была и человеческая мама, и волчья мама... Они обе – мои мамы. А "мама" – это та, кто любит тебя, как своего... верно? Кто кормит, греет и защищает. Как Авра... и как та, другая, чьё лицо я почти не помню, но чьи прикосновения иногда приходят во сне. Потом я перевела взгляд на следующее слово. – Па-па...– произнесла я его с той же задумчивой интонацией. Тоже знакомый с детства звук... Знаю, что у меня был когда-то человеческий папа. Он крутил меня на руках, поднимая в воздух... Помню его колючий подбородок и смех... Всё. Больше ничего. И папу-волка я тоже помню. Намного лучше и чечтче, чем человеческого... Вожак Вар. Он тоже заботился обо мне и учил жизни, дисциплине, охоте, как защищать стаю. Мои глаза внимательнее расмотрели картинку. Ребёнок держится за руки своих мамы и папы, и они вместе идут. Палец с шершавой костяшкой медленно коснулся изображения отца на картинке, а затем я посмотрела прямо на Соню и произнесла с полной уверенностью – Авам. Авам! Это точро он. Ведь мы с ним, Авамом, делали ровно то же самое – ходили за ручку и гуляли в парке. Соня, немного замерев, покачала головой с мягкой, почти жалостливой улыбкой.– Ой, нет-нет, глупышка... Это не Адамс, нет. Это – папа. Адамс у нас.. Твой Доктор.. Доктор. Но Алиса уже отвернулась от картинки, её внимание переключилось на что-то за окном. Объяснение Сони пролетело мимо, не задев того глубинного уровня, на котором только что родилось её понимание. Для Алисы не было принципиальной разницы между словом «папа» и именем «Авам». Оба они означали одно и то же – самого главного, самого сильного самца в её стае. Того, кто ведёт, кормит, защищает и чьи руки являются самой безопасной гаванью в этом огромном и странном человеческом мире. Она интуитивно уловила суть, а не социальную условность. И в её личном словаре, состоящем из запахов, прикосновений и поступков, человеческое слово – “папа” навсегда получило твёрдую, однозначную привязку к Адамсу. И никакие корректировки уже не могли этого изменить. … Соня решила об этом случае умолчать. Она не стала ничего говорить Адамсу. Не стала вносить запись в журнал наблюдений. Этот маленький эпизод остался только в её памяти. Потому что она побоялась за Адамса. Конечно, она видела. Все видели, как их главврач относится к Алисе чуть-ли не как к дочери. Дикой, не родной, но дочери. В его взгляде, в его терпении, в той смеси профессиональной строгости и почти отцовской нежности не было никакой тайны. И Соня побоялась, что если она вдруг скажет доктору эту новость: "Представляешь? Она назвала тебя папой"– ошеломит его. Оно могло смутить его, заставить ужаснуться глубине этой связи и, пытаясь вернуть профессиональную дистанцию, отстраниться от Алисы, нанеся ей тем самым недопонимание и чувство непринятия. Или, что было еще страшнее, это знание могло бы стать последней каплей. Оно могло заставить Адамса осознать то, что он, возможно, уже чувствовал, и привязаться к Алисе еще крепче, безвозвратно и окончательно. А что потом? Соня понимала. И ждала. Все знали. Сам Адамс знал, но предпочитал не думать об этом, наслаждаясь работой с девушкой здесь и сейчас. Алиса не сможет жить в реабилитационном центре навсегда. Её переселят. В интернат, в специализированное учреждение, в приëмную семью ( что мало вероятно). Это был всего лишь вопрос времени. И чем сильнее будет эта связь, тем мучительнее для них обоих окажется это неизбежное расставание. Тем больше им приченëт это боли и страданий. Так что Соня молчала. Она несла это знание в себе, как тяжелый, но необходимый груз, охраняя хрупкое равновесие, в котором находились сердца и врача, который слишком много чувствовал, и дикой девочки, которая начинала любить его как отца в человеческом мире, где у неë не было никого рядом.

***

Вскоре первый снег упал на крышу центра. А Адамс и вся больница наблюдали, как Алиса постепенно начинает говорить. Общаться. Понимать больше слов. Она была как маленький ребёнок, который заново открывает для себя мир через язык. Она пыталась говорить... Речь, конечно, у неё была корявой, усыпанной волчьими гортанными звуками, рычанием и скулежом, проскальзывавшими в самых неожиданных местах. Она совершала кучу ошибок: от ударений до времён, падежей и родов. Сложные предложения пока ей были неподвластны. Ровно так же ей были неподвластны слова, значение которых уходило за пределы физического воплощения. Что значит храбрость, доброта, забота, семья и любовь? Что такое красота? Что значит красивый, умный, глупый, злой и хороший? Она пока не понимала этих слов, не могла провести между ними ниточку значений и собрать их в единую, ясную картинку. Она знала эти понятия на уровне чувств, но не могла облечь их в рамки человеческого слова. А Адамс пока не мог объяснить Алисе значения многих слов. Не потому что не хотел, а потому что с её ограниченным, малым словарём и конкретным мышлением, требуещим физический пример, это было бы похоже на попытку объяснить слепому от рождения человеку понятие цвета. Он мог показывать ей на примерах: " Ты делился со мной едой. Вот это – добро. Ты защитила меня от собаки. Этот поступок – храбрый". Но связать всё это в единую абстрактную систему ей предстояло ещё очень и очень нескоро. Её мир пока состоял из конкретных действий, предметов и людей. А все высшие человеческие чувства и моральные категории были для неё пока лишь смутными тенями, значение которых ей ещё только предстояло связать и загнать в рамки слова.

***

Вествуд, разговаривая с Андреем в коридоре о пациентах, вдруг почувствовал неожиданное давление и тепло на своих ногах. Опустив взгляд, он увидел, как Алиса внаглую устроилась своей жопкой прямо на его розовые кроксы, обняв его колени, словно это был самый удобный в мире стул. – Алиса, ты чего это? – спросил Адамс, выгнув бровь и прерывая разговор. – Что-то случилось? Алиса, уткнувшись лицом в его колени, несколько секунд переваривала услышанные слова, шевеля ушами. Потом её лицо озарилось пониманием. Она слекга отстранилась, ткнула костяшками в кафельный пол первого этажа и, смотря на Адамса с легким упрëком, четко проговорила, стукнув по холодной поверхности для убедительности – Холод-но... пол. Холод-но. Андрей, наблюдавший за этой сценой, фыркнул, едва сдерживая тихий смех – Ну, брат, поздравляю. Теперь у тебя есть живой, говорящий и крайне практичный греющий аксессуар для ног. Ну или ты у нас теперь грелка для еë попки хехе. Адамс покачал головой, но на его губах играла улыбка. Он не стал её прогонять. Вместо этого он положил руку ей на голову и продолжил разговор, смирившись с участью быть креслом и источником тепла для своей вечно удивляющей его подопечной. Потом Алиса, начала покусывать его за колени, как щенок, требующий внимания. – Ай, Алиса! – буркнул Адамс, потирая укушенное место. – За что? Что опять? Алиса отстранилась, посмотрела на него своими ясными, настойчивыми глазами и, ткнув пальцем в сторону окна, чётко, по слогам, объявила – Гул- ать.. Гу-лать! Андрей, уже не в силах сдерживаться, прокоментировал, прислонившись к стене.– Ох, ну всё, Вествуд! –сквозь свист выдавил он. – Мне кажется, это ультиматум. Или ты её сейчас выводишь гулять, или она тебя тут же на месте сожрëт. Ты её кормишь вообще хах? Адамс, закончив потирать укушенное колено, с обречённым видом посмотрел то на сияющую Алису, то на хохотащего Андрея. – Ладно, ладно, идём гулять, тиранша! –сдался он. – Только прекрати использовать мои кости в качестве точилки для зубов. Договорились? Он взял её за руку, чтобы приодеть в палате, на что Алиса ответила довольным, победным фырканьем. Её уговор сработал. Там Адамс помог Алисе одеться. Она была молодец и уже с лёгкостью справлялась с молнией и маленькими пуговицами на фланелевой рубашке ( которую сегодня не одели, заменив худи), но зимний доспех всё ещё требовал помощи Вожака. Адамс присел на корточки, ловко завязав шнурки на её ботинках. Затем последовал тёплый зимний пуховик, который он с небольшим усилием застегнул на неё. Алиса на мгновение замерла, ощущая, как её сковывает мягкий, но упругий материал. Сверху Вествуд обмотал её шарфом, оставив на виду только нос и глаза. И, наконец, вишенка на торте – перчатки и та самая тëплая шапка-ушанка от Ермышова. Адамс завязал уши под самым подбородком, из-за чего овал её лица совсем исчез. Алиса, закутанная с ног до головы, стояла неподвижно, широко расставив руки в пухлых рукавах. Она была похожа на очень серьезный и слегка озадаченный кочан капусты. Ей никогда не нравилось это. – Ну что, готова? – спросил Адамс, сдерживая улыбку. В ответ Алиса решительно кивнула, но кивок вышел странным и скованным, больше похожим на неуклюжий поклон. Она сделала первый шаг к двери, и её походка, обычно такая ловкая, лёгкая и грациозная, превратилась в забавное переваливание с ноги на ногу, словно она заново училась ходить. Андрей, стоящий в коридоре, фыркнул и поспешил ретироваться, чтобы не сорваться в новый приступ смеха. Адамс, сам в шарфе, шапке и пальто взял её за руку в перчатке. –Ничего, –ободряюще сказал он. – На улице быстро привыкнешь. И помни, никаких попыток снять это. Иначе гулять сразу закончится. Алиса посмотрела на него поверх шарфа понимающими глазами, издала короткий, гулкий звук согласия где-то глубоко в шарфе, и они вышли из палаты, направляясь к заветной двери на задний дворик учреждения. … Но разве Алиса будет слушаться и терпеть на себе всю эту неудобную тяжесть?... Пфф.. Хаха! Как только Адамс отвернулся, чтобы обсудить с медсёстрами пару вопросов о расчётных врачебных делах, Алиса воспользовалась шансом. … Пока он болтал, я сбросила с себя весь этот жаркий балахон. Тяжёлый пуховик, худи, футболку... оказавшись полностью топлес, прикрытая лишь красным шарфом на шее. Он покорно повис, прикрывая мою плоскую грудь. И тогда я нырнула в снег, словно лиса. Шапка Андрея слетела в соседний сугроб. Холод обжёг кожу, и я звонко взвизгнула. Но не от боли, а от долгожданного освобождения. Как давно я не чувствовала снег на коже~... Он бодрил, заставлял двигаться, жить. И этот холод... он напоминает мне о стае. О мокрой, тёплой шерсти и паре, исходящем от их языков и тел. Тогда мы все грелись кучкой в логове. Меня грели. Всегда грели. И я это безумно любила. А сейчас я просто хочу насладиться прошлым и этим снегом. Почувствовать себя бодрой и живой. Я перекатилась на спину, зачерпнув пригоршню снега, и с наслаждением растëрла его по плечам и груди, зажмурившись. Раньше, в лесу я бы такого никогда на сделала. Не снимала бы с себя старую, потрëпанную, украденную одежду. А сейчас, можно и побаловаться! Ведь я в любой момент могу побежать внутрь и прильнуть к тëплой батерее. Именно в этот момент Адамс, услышав тот самый визг, обернулся. На белом снегу валялась сброшенная одежда. А в центре этого хаоса лежала она. Полуобнажённая, одетая лишь в синие джинсы, красный шарфик, перчатки и ботиночки, с растрёпанными волосами, покрытая снежной пылью. Её тело от холода уже начало розоветь. – АЛИСА! – его крик прозвучал так громко и резко, что даже воробьи слетели с ближайшего куста. Он сорвался с места, сметая снег с пути. Я, увидев несущегося, тут же побежала от него подальше. Нет, нет, нет! Он меня не поймает! Я гулять хочу! Игра началась. Адамс, забыв о своём достоинстве и возрасте, ринулся за ней в погоню. Его длинное пальто мешало, цеплялось за голые ветки кустов, а Алиса, легкая и проворная, петляла между ними, как заяц. Снежная пыль взлетала из-под её ботинок, засыпая очки доктора. Она обернулась, и он увидел в её глазах дикий блеск и озорной, волчий огонёк. Она визжала от восторга. Короткий и высокий звук, вырвался из её горла, приглашая к преследованию. Алиса получала от этого то ещё удовольствие. Для неё это была не выволочка, а лучшая часть прогулки. Дикая, веселая игра с Вожаком. – Стой! Алиса, я серьёзно! – пытался он кричать, но запыхался, и в его голосе проскальзывало отчаяние. Она резко сменила направление, нырнув под низко растущую ель, и Адамс, не успев затормозить, влетел в колючие лапы. Он выругался сквозь зубы, отряхиваясь от снега и хвои. Из окна центра доносился неудержимый, давящийся от смеха рёв Андрея. Он открыл окно, вывалив свою физиономию. Вествуд обернулся и показал коллеге средний палец. В этот миг Алиса, решив, что доктор отвлёкся, выскользнула из под ветки. Это была её ошибка. Адамс, воспользовавшись паузой, сделал последний рывок и накрыл её сзади, обхватив руками так, чтобы не уронить, а просто обездвижить. – Попалась! – выдохнул он ей в затылок, его голос дрожал от напряжения и облегчения. Она тут же заëрзала, пытаясь выскользнуть, издавая протестующее ворчание. Но он был непреклонен. Он подхватил её на руки. Всю холодную, розовую, пахнущую хвоей и свежим снегом, и понёс обратно, к брошенной на снегу куче одежды. – Всё, – сказал он твёрдо, чувствуя, как её сердце колотится в такт его собственному. – Игры окончены. Сейчас ты молча и послушно одеваешься, и мы идём греться. Или ты навсегда забываешь, что такое сладкое. Поняла? При слове "сладкое" она насторожилась и на мгновение затихла. Казалось, она взвешивала все "за" и "против". И, судя по тому, что её сопротивление ослабло, желание оставить сладость при себе перевесила радость от побега. Ну так казалось... Алиса всё равно вырвалась... а затем, виляя попой, ускакала в другой конец двора. Обманула его. Там она, как лиса, прыгнула в особо высокий сугроб, и только её попа с ногами забавно торчали вверх тормашками. Это было уже слишком даже для её терпеливого Вожака. Адамс замер на секунду, потирая переносицу и взымая в небо – Господи, ну што моё делать с эти ребëнком? В его голове пронеслись все лекции о методах нежной социализации, которые он сам же и читал. Они разбились о вид этой наглой, торчащей из сугроба, задницы, весело и вызывающе виляющей в его сторону. Все профессиональные протоколы были отброшены. Сработали древние гены воспитателя, доведённого до предела. Он решительно направился к сугробу. Он не бежал, что ты… Он сделал всё гораздо хитрее. Вествуд шёл с тихой, неумолимой поступью охотника, знающего, что добыча уже в ловушке. – Ну всё, – проговорил он с ледяным спокойствием, подходя к ней сзади. – Приехали. И прежде чем Алиса успела сообразить, что игра приняла серьёзный оборот, он наклонился, обхватил её за талию поверх джинсов и легко вытащил её из снега, как морковку из грядки. Она на секунду повисла у него в руках вниз головой, захлопав в воздухе руками, с лицом, полностью покрытым снежной крошкой, и с выражением крайнего изумления. – Ай! – коротко вскрикнула она, больше от неожиданности, чем от боли. Адамс перекинул её через плечо, как мешок с картошкой, придерживая за ноги. Длинные волосы Алисы свисали вниз, почти касаясь снега. – Всё, прогулка завершена, досрочно за систематическое неповиновение, – объявил он твёрдым тоном, направляясь к зданию. Алиса сначала отчаянно заболтала ногами и попыталась подтянуться, оттолкнуться от него ногами и вырваться в прыжке. Но после бултыханий, она затихла, осознав бесперспективность борьбы в такой унизительной позиции. Вместо протеста она издала длинный, жалобный, воющий звук, в котором смешались обида, разочарование и смутное понимание, что на этот раз её волчья ловкость не сработала. Адамс, не обращая внимания на её пение, шагал к двери, чувствуя, как по его шее стекают тающие снежинки. Он мысленно составлял план: горячий душ, грелка, чай и, возможно, подкреплённая временным запретом на сладкое. Из окна второго этажа доносились приглушённые, но неудержимые взрывы хохота Андрея, который, судя по всему, уже катался по полу. Соня, стоявшая в дверях с чашкой чая, хохотала, видя, как Адамс, запыхавшийся и красный от усилий и возмущения, заходит в коридор с диким мешком на плечах. – Смешно тебе, да? – фыркнул он, с трудом переводя дух и пытаясь удержать барахтающуюся ношу, которая снова начала упираться, почувствовав крышу над головой.– А мне вот с чем приходится иметь дело! – Да вижу я... Вся больница видела, – Соня утирала слезы счастья. – Дай ей погулять, ради Бога. Ты что, забыл? Она – не мы. Она десять зим в лесу с волками прожила. Она закалённая, как сталь. Пусть ребёнок снегу нарадуется…. Она обошла доктора и смахнула с оголенной, вверх тормашками, девчачьей спины снежную пыль – Правда, пусть хоть маечку на неё одеть надо. А то негоже ей голой грудью и шарфом на плечах бегать и фавна из Нарнии косплеить. Я сейчас. –сказала она побежала во двор, надеясь что сброшенные вещи не промокли. Адамс наконец аккуратно опустил Алису на пол, но крепко держал её за плечо, не давая снова сорваться. Алиса, отдышавшись, тут же попыталась отряхнуться, как собака, разбрызгивая по коридору тающий снег. –Я не против того, чтобы она радовалась снегу, Сонь! – его голос снова зазвучал, увидев возвращающейся Соню – Я против пневмонии, гипотермии и внезапного стриптиза на глазах у всего персонала! – Ой да успокойся, ничего с ней не будет. Она закалённая... – Закалённая... – проворчал Адамс, снимая промокшее пальто. – Пока не заболеет воспалением лёгких. Или ты хочешь, чтобы её следующее воспоминание о зиме было связано с капельницей и антибиотиками? А я вот не хочу потом мириться с тем, чтобы она капельницу не выдëргивала. – Я хочу, чтобы у неё были воспоминания, а не только режим и запреты, – мягко, но настойчиво парировала Соня. – Ну, и про стриптиз это ты загнул, конечно. Раньше тебя это посему то не особо и беспокоило ..хи хи.. – затролила его она и протянула одежду. Тот, всё ещё ворча, взял плотное худи и повернулся к Алисе, которая смотрела на него с выражением хитрой, ужасно милой невинности. – Ладно, – сдался он, его раздрожение быстро оттаяло, сменяясь профессиональной обеспокоенностью и обычной усталостью. – Но правила есть правила. Сначала сухая одежда. Потом можно ещё на тридцать минут. И ты – он ткнул пальцем в Алису – больше ничего не снимаешь. Иначе сразу внутрь. Договорились? Алиса, поняв, что слово "гулять" снова прозвучало, энергично закивала, её глаза загорелись. Она тут же потянулась к худи, пытаясь натянуть его на себя, но запуталась в рукавах. Соня, наблюдая за этой вознёй, мягко улыбнулась. – И надень своё пальто, а то сам заболеешь, и кто тогда будет с ней носиться? Хи хи. – Если я ещё раз увижу еë торчащей из сугроба без одежды.. – начал бурчать он, как старый дед. – Тогда ты доставишь её обратно тем же способом, – безжалостно закончила за него Соня и подтолкнула их обоих обратно к выходу. – А теперь марш гулять! И ты успокойся, а то весь вспотел. – Это от бега! И вот они снова на улице. Алиса, как заведённая, с разбега прыгнула в самый пушистый сугроб и с наслаждением в нём повалялась. Адамс, стоя в стороне, смотрел на её безудержную радость, и вдруг его охватил внезапный, почти мальчишеский порыв. Он наклонился, сгорбил пригоршню снега и метко кинул в неё снежок. Шлёп! Мягкий комок угодил Алисе прямо в плечо. Она замерла, подняв голову из сугроба с выражением крайнего изумления. Снег на её щеке медленно таял. Она посмотрела на Адамса широко раскрытыми глазами, в которых читался немой вопрос: Ты .. кидаешся снегом? Вествуд не выдержал и искренне рассмеялся, по-настоящему. И тут же запустил в неё второй снежок. Но на этот раз Алиса, отреагировав с волчьей скоростью, ловко увернулась. Комок пролетел мимо, рассыпавшись белой пылью. На её лице появилась хитрая, озорная ухмылка. Она быстро наклонилась, сгребая снег в ладонях, сбивая его в ком с непривычной, но уже уверенной хваткой. Её бросок был не таким метким, но не менее решительным. Белый мячик, слепленный её руками, полетел в ответ. Адамс лишь чуть отклонился, и снежок пролетел мимо виска. – Ах вот как?! Значит война, ха-ха! ... .. . После небольшой, но интенсивной войны в снежки Алиса резко побежала внутрь здания. Да так стремительно, словно чего-то испугавшись или вспомнив о неотложном деле. Адамс, насторожившись, бросил снежок и последовал искать беглянку, отряхнув руки. Он проверил коридор, заглянул в пустую рекреацию, и уже в конце заглянул в её палату. Она была здесь. Растянувшись на полу, повернувшись грудью к горячему радиатору, на том самом сером пледе, который Соня подарила ей для логова. Она успела снять мокрый худи и джинсы и теперь бесстыже лежала в одних боксёрах, грея ноги и руки, словно пытаясь вобрать в себя всё исходящее от батареи тепло. Её волосы были еще влажными, щеки горели румянцем, а на лице застыло выражение блаженной, почти животной истомы. Она не спала. Услышав его шаги, она приоткрыла один глаз, посмотрела на него сонно-довольным взглядом и издала тихое, горловое волчье мурлыканье. Адамс прислонился к дверному косяку, наблюдая за этой картиной.– Ну пигалица, замёрзла? А я говорил... – Граааа ~…

***

Адамс, Соня, Анна и Андрей отмечали Новый год в ординаторской, так, без выпивки. В конце концов, кому-то нужно было оставаться на дежурстве. Алиса сидела рядом с ними и с заворожением смотрела на маленькую, блестящую, нарядную пластиковую ёлочку с мишурой, гирляндами и шариками, словно приклеенная. Она аккуратно, одним пальцем, трогала висящий шарик, и глаза её расширялись, когда он покачивался, отражая свет гирлянды. Андрей надел на Алису красный колпак, потрепав по голове. Она на мгновение нахмурилась, но, почувствовав одобрительные улыбки всей стаи, оставила его на себе. Но когда за окном прозвучали первые залпы салюта, а по небу разошлись оглушительные взрывы, похожие на раскаты грома, Алиса, испугавшись, мгновенно нырнула под стол. Это был невидимый взрыв, как от выстрелов, громкий и непонятный. Она прижалась к ножке стола, свернувшись калачиком. Адамс сразу же присел рядом. – Хей~..Алиса.. Ну что же ты так испугалась? – его голос был спокоен и ласков. – Иди сюда, не бойся. Всё хорошо. Это салюты.. Иди сюда.. Смотри..– Подзывал он её к окну, где в небе уже виднелись первые разноцветные фейерверки. Алиса, всё ещё дрожа, высунула голову из-под стола. Её глаза, полные страха, медленно поднялись к окну и... застыли. Рот приоткрылся от изумления. В небе один за другим распускались огромные, сияющие цветы. Алые, изумрудные, золотые, синие. Они грохотали, но теперь этот грохот был частью чего-то невероятно красивого. Врачи, видя её трансформацию, решили выйти на улицу, чтобы Алиса видела все небесные красоты намного лучше. Холодный зимний воздух обжёг щёки, но она его почти не чувствовала. Адамс, недолго думая, поднял её и посадил к себе на плечи. И вот она уже сидела на своей живой вышке, вцепившись руками в его волосы, а он крепко держал её за ноги. Лицо Алисы было поднято к небу, залитому фантастическими узорами. Страх исчез, сменившись благоговейным восторгом. Она не издавала ни звука, лишь следила за каждым взлётом и каждым пылающим лепестком, пожирая глазами это чудо. – Нравится? – крикнул снизу Адамс, чтобы перекрыть грохот. В ответ он почувствовал, как она сильно и быстро закивала. А потом, совсем тихо прошептала единственное слово, которое могло выразить весь её восторг в человеческой форме – Гулять... А потом, она начала выть, провожая небесные огни.

***

Снег таял, время шло, весна наступала, а за ней неукротимо шло жаркое лето. А Алиса продолжала учиться говорить и главное, выражать себя и свои желания. Речь давалась ей с трудом. Она всё ещё путала “сегодня” с “вчера” и “завтра”, не понимала, почему “год” и “года” – это одно и то же, только в разном количестве. А “идти”, “иду” и “шла” – вдруг оказываются тоже одинаковыми словами, но одновременно разными благодаря силе времени. Её фразы были обрубками, скелетами мыслей, лишёнными всякой грамматической плоти. Проще говоря, она была похожа на телеграммы, составленные человеком, который знает только главные слова, но потерял инструкцию по их соединению. –Я... гулять. Я идти. –Соня, дать... помощь. Многие глаголы, особенно обозначающие внутренние состояния, оставались для неё загадкой. Она слышала, как другие говорят: “Я хочу” ; "я знаю" ; "я думаю" Но что значит это “хочу” и другое...? Ей было это трудно понять самостоятельно. С этими трудностями ей помогал справляться Адамс. Теперь то Алисе, можно было обяснить значений побольше, когда её словарный запас увеличился. Но она легко хваталась за те глаголы, которые могла постичь телом, что было осязаемо и проверяемо. –Я бегать. – И тут её лицо озарялось пониманием. – Бегать... Это быстрое перемещение с помощью ног, а в её случае не только с помощью одних их. Это ветер в лицо, бешенный стук сердца в ушах. Это она знала всем своим существом. Адамс и Соня научились читать эти обрывочные фразы, как карту. Они видели не ошибки, а гигантскую мыслительную работу. Она не просто запоминала слова. Она пыталась докопаться до их сути, до того чувства или действия, которое за ними стояло, соединяя ниточки, словно нейроны в своём мозгу. Вествуду пришлось постараться, чтобы объяснить всё Алисе максимально просто и понятно в течение многих дней, месяцев и уроков. Но некоторые вещи не поддавались простым объяснениям. Например, когда они вместе попытались прочитать "Красную Шапочку". Алиса слушала и читала вместе с ним предложения всё более и более насторожённо, её и так напряжëнные от чтения по слогам, брови сдвинулись ещё сильнее, видя картинки. А когда дошло до сцены с волком в бабушкином чепце, она не выдержала и зарычала. Низко, по-настоящему, отталкивая книгу. Я не понимаю! Почему такое пишут про волков? Это же не правда. Ложь. Что за глупость! Но весь её гнев, вся ясность её внутренней правды разбились о барьер языка. Она чувствовала всё с пронзительной чёткостью, но могла выразить лишь жалкие обрывки. Она повернулась к Адамсу, и её лицо исказилось от усилия. – Волк... нет... э-э... не... есть. Не... – она ткнула себя в грудь, пытаясь объяснить, что это не просто абстракция, что это про неё, про её семью. – Волк не делать. Это... – она замерла, ища слово, и от бессилия даже ударила кулаком по столу. Она хотела сказать “чепуха”, “вымысел”, “глупость”, “ложь”, но в её арсенале не было ничего, кроме самого простого детского отрицания со словом “нет”. Адамс отложил книгу – Алиса.. Ну что это ты так разозлилась? Не злись. Не рычи. Это сказка. Знаешь, что такое сказка? Я посмотрела на него, остывая – Нет.. – Сказка это выдумка, история. Понимаешь? – Пояснил Вествуд, глядя девочке в глаза, ищя искорку понимания. –Выду..-ымка? – Еле еле проговорила я ещё одно неизвестное слово и схватилась за голову. Мне эта информация ничего не дала. Адамс тихо хохнул – Ну Алиса, не бейся об стол.. Слушай.. Сказка и выдумка.. Это то, что люди выдумали. – Объясняет он, но Алиса, очевидно не понимает глагол "выдумали". – Ладно.. Сказка это то, чего не было. Поняла? Этого нет. Быть не может. Этого не существует. Этого, никто не видел. Понятно? Я слаба кивнула, не до конца понимая всё.. Как это? Написали то, чего не видели, а зачем… Смысл? Чтобы волков обвинить? Бред какой-то.. Как всегда сложно.. Глаза доктора округлились, когда девушка взвыла, скуля от досады и уже гуляющей головной боли. Она повалилась на стол, уткнувшись лбом в прохладную поверхность. – Ладно... ладно, всё, – быстро сказал Адамс, мягко отводя её руки от головы. – Хватит на сегодня. Больше никаких книг. Ты права. Это глупая сказка. Давай лучше пойдём, и я дам тебе чаю с лимоном и конфеткой. Хочешь? Отдохнешь как раз от перегрузки. При слове “чай” и “конфета” её скулеж потихоньку пошёл на убыль.

***

На одном из занятий Адамс попытался снова приобщить Алису к искусству, пробуя заставить её что-то да нарисовать (теперь уже без краски на языке, упаси Господь). Дикая пациентка уже умела уверенно вести линию и владеть кистью с карандашом, но это были механические навыки, лишённые всякого смысла. Адамс рисовал сам, что-то простое. Ветку с парой листьев, давая Алисе пример и ободряюще улыбаясь. А Алиса стояла около мольберта с листом бумаги, прикреплённым на планшет, и не понимала. Совсем. Что делать? И, что важнее, зачем? Зачем вообще нужно елозить карандашом или кисточкойпо белому, чистому листу оставляя разноцветные пятна? Это не оставляло следов на земле для ориентации, не маскировало запах, не помогало выследить добычу. Это было бессмысленное действие, которое не вело ни к еде, ни к теплу, ни к безопасности. Она посмотрела на свой чистый лист, потом на рисунок Адамса, затем снова на лист. Её брови сдвинулись в глубоком раздумье. Она взяла карандаш, твёрдо сжала его в кулаке и... просто с силой ткнула им в центр бумаги, оставив жирную чёрную точку. Она посмотрела на Адамса, как бы спрашивая: "Ну? Доволен? Задача выполнена? Можно идти?" Адамс задумчиво потер подбородок. Он видел полное отсутствие интереса в её глазах.– Ммм..Алиса... Попробуй нарисовать то, что видишь – предложил он, указывая на стены кабинета арт терапии, а потом указал на свои глаза. – Ты. Видишь. Рисуй. –Заф-чем? – буркнула Алиса, используя недавно выученный, с трудом давшийся вопрос. Адамс в прошлом месяце еле-еле смог объяснить ей его концепцию, тыкая пальцем в разные предметы и спрашивая “зачем дверь?” – “чтобы закрывать”, “зачем чашка?”– “чтобы пить”. Это был вопрос о функции, о цели. И сейчас она спрашивала именно об этом. Адамс на мгновение застыл. Как объяснит зачем рисовать? "Чтобы выразить себя" – для неё пустой звук. "Чтобы получить удовольствие" – слишком абстрактно. Он видел, как её мозг, мыслящий категориями выгоды и выживания, отказывался принимать эту бессмысленную деятельность. – Чтобы... помнить, – нашёл он наконец хоть какой-то, приближённый к её миру, ответ. – Вот смотри. – Он подошёл к её мольберту и быстрыми движениями набросал схематичное, но узнаваемое изображение кружки. – Это кружка. Увидел рисунок и вспомнил кружку. Поняла? Рисунок помогает помнить. Рисунок рассказывает другим, что ты видел. Арт – это первый язык человечества. Через рисунок люди могут общаться. Алиса нахмурилась. Она посмотрела на нарисованную кружку, потом на реальную, стоящую на столе. Её лицо выражало сомнение. – Помнить? это? .. – спрашиваю я, желая, чтобы он объяснил смысл слов. Мой взгляд становится пристальным и требует ясности. Вествуд потирает лицо, напрягая все свои истрëпанные извилины, пытаясь найти доходчивое объяснение для дикого подростка, чей словарь почти лишён абстракций с почти 90 % процентами слов в русском словаре. – Помнить это... это знать, что было вчера. В прошлом. Он делает паузу, ища пример, который будет для неё огненной буквой на стене. И находит.–Например. Алиса. Ты жила с волками, да? –Да! – Рявкнула я, кивая. Глаза загораются при упоминании стаи. – Да. Ты помнишь, как ты с ними... спала в логове? Грелась? Они давали тебе тепло, еду. Ты это знаешь. Ты это видела. Ты видела это в прошлом. И эти... картинки, чувства... они у тебя сидят в голове, в сердце. Вот что значит помнить. Это – помнить. В моём сознании будто щёлкает переключатель. –А-а-а-а..... – вырывается у меня протяжное, осознающее. Я сжимаю кулак у виска. Так вот как это называется! Тёплая шерсть Авры под щекой. Вкус свежего мяса. Всё это называется "помнить" на человеческом языке.– подумала я, в мыслях. – Во-от.. – с облегчением выдыхает Адамс, видя, что прорвался сквозь барьер. –Ты говоришь, зачем рисовать. Люди рисуют, чтобы помнить. Нарисовать то, что они видели в прошлом, или видят сейчас. Или думают, что увидят завтра. Он снова указывает на чистый лист. –Ты можешь нарисовать... Своих волков. Чтобы... помнить их. Видеть стаю, даже когда её нет рядом. Идея обрушивается на меня с такой силой, что я замираю. Нарисовать стаю? Сделать так, чтобы она была здесь, на этом белом листе? Чтобы я могла ткнуть пальцем и сказать Авра? Это... это теперь уже не кажется чём-то бессмысленным. Это кажется...каком-то особым, великим таинством. Если я нарисую своих, то Авам их увидит. Медленно, почти с благоговением, я снова беру карандаш. Я уже не смотрю на Адамса. Мой взгляд устремлён внутрь, в те самые “помнить”. Я веду линию. Кривую, неуверенную. Я пытаюсь поймать на бумаге образ , душу своей волчьей семьи. Уголок глаза, изгиб уха... Это получается не похоже, совсем не похоже. Но я стараюсь. Потому что теперь я знаю зачем.

Я хочу помнить.

Я хочу помнить маму Авру и стаю. И я никогда не хочу их забывать. Никогда.

Я нарисовала маму Авру, по которой так скучаю... и отца Вара, который стал для меня примером храбрости, самопожертвования и безграничной любви к стае... Я не думала, ведя карандаш по бумаге. Я просто смотрела внутрь себя, в ту тихую, тёплую нору, где жили мы. Моя рука водила карандашом, повинуясь не глазу, а сердцу. Вот этот крупный лоб, который я так любила тереться... вот эти стоячие уши, всегда чуткие к малейшему шороху... вот хвост, опущенный не от страха, а от спокойной силы. Вот мощные лапы, способные ходить в многокилометровые походы за добычей. Адамс с замиранием сердца наблюдал, как Алиса, нахмурившись от сосредоточенности, начинает выводить на бумаге не просто каракули, а нечто осмысленное. Сначала это были лишь причудливые завитки и углы, но спустя время в хаосе линий начали проступать очертания... Узнаваемые очертания. Длинные морды, острые уши, мощные груди с длинными лапами. Его дыхание перехватило. Это были волки. Чёрт побери, она рисует волков! Она не просто механически водит карандашом. Она творит! Она воскрешает их из памяти и переносит на белый лист бумаги. “Господи, так это... это чудо!!”– пронеслось в его голове. Он не произнёс ни слова, боясь спугнуть этот хрупкий, волшебный момент. Он лишь смотрел, как её лицо, обычно выражающее либо простые эмоции, либо напряжённое непонимание, теперь было озарено светом глубокого творчества и тоски. Когда она наконец опустила карандаш и отступила на шаг, чтобы взглянуть на свою работу, в её глазах стояли слёзы. Она повернулась к Адамсу и ткнула пальцем сначала в один рисунок, потом в другой. –Авра... Вар.. – тихо проскулила она волчьим звуком, и в её голосе звучала вся вселенская грусть и любовь, которые она не могла выразить иначе. Адамс молча подошёл, положил руку ей на плечо и крепко сжал. –Они красивые, – тихо сказал он. – Очень красивые. Я всё понимаю. Вижу. Он смотрел на эти детские, но полные такой силы рисунки и видел в них не просто зверей. Он видел семью. Он видел родителей.. – Скажи Алиса, Они вся твоя стая? Есть ещё волки в стае? Много? Мало? – спросил он, горя желанием заглянуть ещё глубже в её мир. Я отрицательно помохала головой, не отрывая взгляда от нарисованных морд. – Много.. Много волков.. Много.. Я нарисовать их.. В потом... Не сейчас.. Внутри поднималась целая буря образов: резвящиеся волчата, братья и сëстры погодки, старый седой, прибившиеся волк, молодая охотница с пронзительным взглядом – пришлая волчица, жена Старшего брата- вожака. –Много... – прошептала я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. – Много волков... Много...– Я обвела рукой вокруг себя, пытаясь показать величину стаи, её размах. Но у меня не такие длинные руки, чтобы показать хотя бы приблизительное число тех, кто когда либо был рожден в стае или принят в неë, а кто ушëл, повзрослев, начиная искать и строить свою собственную, личную семью. Авам обнял меня, успокаивающе поглаживая по спине – Хорошо. Я буду ждать, Алиса. Ждать рисунок. Я очень сильно хочу посмотреть на всех твоих волков.

***

Адамс решил не ограничиваться и пробовать учить Алису простой математике, прописью цифр, как когда-то учил выводить первые буковки. Он взял счётные палочки и пару предметов – яблоки с карандашами. Сначала он знакомил её с цифрами. Раскладывая по счётной палочке на стол, добавляя +1 и записывал уже новую арабскую цифру на листочке. – Смотри, Алиса. Одна палочка это «1». – Он показал карточку с цифрой. – Две палочки это «2». Потом он тренировался с ней запоминать эти значки, заставляя её прикладывать карточки с цифрами к определённому количеству палочек, разложенных на столе, тем самым пытаясь научить Алису считать и связать абстрактный символ с физическим количеством. Конечно, Алиса ошибалась, прикладывая цифру 7 к одной палочке, а 9 и 6 она путала, с трудом понимая разницу на взгляд. Её мозг, не видел принципиальной разницы между закорючкой, нарисованной сверху или снизу. Она понимала, что, например, две палочки больше одной, что пять палочек меньше десяти, но чисто визуально, по массе и объёму. А эти бумажные знаки казались ей путанными и бессмысленными. Она постоянно тыкала пальцем в цифру «6» и «9», и хмурилась, издавая недоуменное ворчание. Они были так похожи, просто перевёрнуты! Какая разница, какой стороной повёрнут этот крючок, если в куче палочек и так всё ясно? Адамс, видя её затруднение, терпеливо возвращал неправильную карточку обратно в стопку и говорил – Попробуй ещё раз. Посчитай палочки. Прощупай количество. И она, вздыхая, снова погружалась в изучение этих странных человеческих шифров, страдательски хватаясь за голову. Позже Адамс написал на большом листе цифры от 0 до 9 и число 10, терпеливо объясняя, что это теперь не просто значки, а числа, показывающие порядок и количество. Он учил её последовательности. Чтобы сделать абстракцию более визуально осязаемой, он поступил гениально просто. Сверху числового ряда, прямо над каждой цифрой, он выложил соответствующее количество счётных палочек, создавая наглядную лестницу: над «1» одна палочка, над «2» две, и так далее, до десятка. Он водил пальцем слева направо, показывая, как количество палочек неуклонно растёт, а вместе с ним и число. – Смотри, Алиса, – говорил он мягко. – Идём по порядку. Раз... – палец на единице, – два... –палец на двойке, — три... Всё больше и больше. Алиса сидела, подперев голову кулаком, и внимательно следила за его движением. Её взгляд перебегал от аккуратных столбиков палочек к цифрам под ними. В её сознании, наконец, начал вырисовываться странный узор. Это был не просто набор отдельных фактов («эта закорючка – три, а эта – четыре»). Это была система. Лестница. Чëткая последовательность. Рост. Она ткнула пальцем в пустое место над нулём, затем посмотрела на Адамса с вопросом. – Ноль, –пояснил он. – Ничего. Пустота. Нет палочек. Она нерешительно кивнула, усвоив и это. Пустота тоже имела свой символ. В этом странном человеческом мире всему находилось место и название. Даже отсутствию чего-либо. Что было... Странно.. Ничего, это же ничего… Потом мозг Алисы чуть ли не взорвался, когда Адамс сказал – А вот, если ноль, стоит рядом с единичкой.. То это десять. Десять. Я фыркнула от недопонимания – ты.. Говорить.. Ноль.. Пусто.. Нет... Это один и пусто... – сказала я, указывая на единичку и ноль. Адамс, видя её искреннее возмущение, с трудом сдержал улыбку. Он взял десять палочек и собрал их в одну кучку, поставив рядом карточку «10». – Смотри – он положил одну палочку отдельно, а рядом кучку из десяти. – Это один. А это – десять. Видишь, как много? –Да! – я кивнула, ведь разница была очевидна. – И чтобы не писать много-много цифр, люди договорились... Сказали друг другу, что «один» и «ноль» вместе будут означать вот эту большую кучу. Это просто... знак. Он снова указал на «10».– Это не «один-ноль». Это один знак для числа «десять». Поняла? Договорились так. Я скептически посмотрела то на кучку, то на цифры. Моё волчье чувство справедливости всё ещё бунтовало против этой странной договорённости. Но если Вожак говорит, что так принято..значит так принято... Он умный. Я недовольно повела плечом и мотнула головой, давая понять, что я не в восторге. Уж слишком всё было нелогично.. Одинокий ноль – это ничего.. А с единичкой – это много..пф.. Нелогичность какая-то..

***

В один очередной осенний день Адамс работал в своём кабинете, заполняя еженедельный отчёт о прогрессе Алисы. Он с лёгкой грустью выводил: "Продолжает осваивать речь, демонстрирует понимание простых абстрактных понятий... Но всё равно, большую часть времени, предпочитает молчать и выражать себя невербально". Вдруг дверь приоткрылась. В кабинет ворвалась Алиса, виляя попой и радостно подпрыгивая. Она явно что-то прятала за спиной, а её глаза сияли, как у щенка, нашедшего самую лучшую в мире кость. – Ой? А вот и мой волчонок... – улыбнулся Адамс, откладывая ручку. – Чего пришла? Что такая довольная? Что у тебя за спиной? – Р-рисунок... много... рисунок! Грр выф! – Алиса с детской стремительностью положила три, чуть помятых, разрисованных листочка бумаги к нему на стол. Брови Вествуда взлетели из-под оправ очков. Алиса в свободное время рисует? Сама? Без его побуждений? Это... это был настоящий, внутренний прогресс. Уже не навык, а потребность. Желание. Вау… Он взял листы в руки и начал внимательно рассматривать. Его глаза постепенно округлялись. На первом листочке была изображена куча волков, которые занимали весь лист. Они стояли среди схематичных деревьев, а среди них, на четвереньках, в одной, как ему показалось, набедренной повязке, была и она сама. Важно подметить, что каждый волк тут был уникален и явно имел какой-то свой характер, выраженный в морде. И чуть в стороне лежал мëртвый олень... с кровавой раной на брюхе и проступающими рёбрами. Адамс с лёгкой, понимающей ухмылкой покачал головой. "Вот это... да. Суровое детство – Суровое искусство. Хе-хе. Без прикрас". Второй рисунок заставил его сердце ёкнуть. Здесь были изображены все они. Коряво, по-детски, но с поразительной узнаваемостью. Он, в своём халате, Соня с пучком русых волос и планшетом, Анна Борисовна с со своими чёрными, как уголь, кудрями, Андрей, со своей озорной ухмылкой и сама Алиса. Все стояли рядышком, плечом к плечу. Очень точно. Можно было узнать каждого. Это была её человеческая стая. Но третий рисунок... Третий рисунок заставил его дыхание остановиться. Здесь Алиса объединила два предыдущих рисунка в один. На данном листе, бок о бок, стояли и волки, и люди, перемешавшись в одной большой группе. И сверху, корявыми, неровными, но выведенными с невероятным усилием буквами, было написано слово:

СЕМЬЯ

Адамс откинулся на спинку стула, сжимая листок в руках. Он смотрел на это слово, на этот сплав двух её вселенных, и чувствовал, как у него на глазах наворачиваются слёзы. Это был не просто рисунок. Это было её восприятие мира, её итог, её главное открытие за всё это время: Семья – это не вид, не кровь, и не среда. Это те, кто с тобой. Те, кого ты помнишь и кого любишь. Он поднял взгляд на Алису, которая смотрела на него, затаив дыхание, в ожидании оценки. –Алиса... – его голос дрогнул. Он протянул руку, и она, поняв жест, подошла ближе. Он обнял её, прижав к себе. – Это... это самое красивое, что я когда-либо видел. Да. Именно так. Мне очень нравиться. Ты молодец. Ты молодец. Я очень рад. Я вижу. Она прижалась щекой к его халату и тихо, счастливо заурчала, виляя попой от радости. Психиатр тут же, с почти детской поспешностью, повесил все три рисунка на школьную доску, аккуратно прикрепив их магнитиками. Он отступал на шаг, снова подходил, поправлял один листок, чтобы он висел ровнее, и снова смотрел, не в силах сдержать сияющую улыбку из пол усов. Позже, в течение дня, он превратился в самого настоящего экскурсовода. Каждому, кто заходил в кабинет по делу или просто заглядывал на пару минут, он тут же указывал на доску: – Андрей, иди сюда! Смотри, что наша Алиса сотворила! – И когда тот, подняв бровь, приближался, Адамс тыкал пальцем в групповой портрет. – Это же мы! Узнаёшь? Это ты, это я! А вон, смотри, Соня! – Анна, ты глянь.. Она тебе даже кудри нарисовала! Ты прям тут, почти Артемон! Когда в кабинет зашла сама Соня с папкой документов, он, не дав ей и рта раскрыть, подскочил и потащил её к доске. – Сонь, глянь! Это Алиса сегодня нарисовала! Сама, по своей инициативе! Он водил пальцем от одного рисунка к другому, словно показывая бесценные полотна в галерее. – Вот, смотри, её прошлая жизнь... А вот – настоящее... – его палец замер на третьем, объединяющем рисунке. И даже его голос стал взволнованее, полный благоговения. – А это... это главное. Она их объединила. И слово... видишь? Сама написала. Соня, сначала улыбаясь его восторгу, внимательно посмотрела на корявое «СЕМЬЯ». Улыбка её смягчилась, стала глубокой, тёплой и немного грустной. Она положила руку Адамсу на плечо и крепко сжала. – Да, Вествуд... – прошептала она, скрывая нарастающую тяжесть в сердце – Вижу. Она всё расставила по своим местам.

***

Прошло несколько дней. Адамса вызвал в свой кабинет директор. – Присаживайтесь, Адамс Викторович... – начал Сергей Владимирович, его тон был наполнен ровными и деловыми нотками. – Сегодня у меня для вас новости. Я прочитал ваш последний отчёт и, честно говоря, поражён прогрессу, которого вы достигли всего лишь за год. По лицу Адамса расползлась гордая, едва сдержанная улыбка.– Спасибо, Сергей Владимирович. Приятно слышать. – А теперь к другому… – директор сложил руки на столе в своеобразном замке. Его выражение лица не изменилось, но в воздухе повисла некая напряжённость. – Видя ваш отчёт, мы решили, что Игнатова Алиса больше не нуждается в вашем попечительстве в рамках нашего центра. Улыбка с лица Вествуда исчезла так быстро, словно её сдуло порывом ветра. Он застыл, не веря своим ушам. – В смысле!? – его голос прозвучал резче, чем он планировал. – Почему? – Как я сказал ранее, вы достигли больших высот с ней, заложив в неё самые важные, фундаментальные основы, – продолжил директор, его голос был гладким, как отполированный камень. – Она стабилизирована, освоила базовые навыки. Теперь она не нуждается в вашем пристальном, я бы даже сказал, гиперопекающем попечительстве. Её случай переходит в категорию долгосрочной, но рутинной адаптации.– Он сделал паузу, давая словам впитаться. – Теперь ей займутся другие, не менее талантливые профессионалы в психоневрологическом интернате. А вы, – он жестом указал на Адамса, – займётесь теперь другими пациентами. И, возможно, снова начнёте читать лекции. Ваш опыт бесценен, неразумно тратить его на одного, пусть и уникального, пациента. Адамс сидел, ощущая, как пол уходит у него из-под ног. Его пальцы сжались в кулаки на коленях. ПНИ? Рутинная адаптация? Эти слова прозвучали как приговор. – Сергей Владимирович, вы не понимаете, – голос Адамса дрогнул от сдерживаемых эмоций. – Она... её связь со мной это не гиперопека, это сама основа её прогресса! Она только-только начала доверять миру, потому что в нём есть я! Перевести её сейчас, к незнакомым людям... это не адаптация, это разрушение всего, чего мы достигли! Это её сломает! Приведёт к быстрому регрессу! – Адамс Викторович, – голос директора стал твёрже. – Вы позволяете эмоциям брать верх над профессионализмом. Решение принято. Документы уже готовятся к передаче. Через две недели её переводят. – Но вы же читали отчёты! – его голос сорвался, в нём зазвучали отчаянные ноты. – Вы видели, как она выросла всего лишь за год! Это невероятно! А вот представьте, чего она сможет достичь дальше, продолжая находиться здесь, под моим присмотром! А перевод в ПНИ... её просто сломает. Она уйдёт в себя, это неминуемо приведёт к регрессу. И она, попрошу заметить, не больная! У неё нет ментальных расстройств, просто она была воспитана по-другому! И перевод её в среду с людьми, имеющими серьезные психоневрологические диагнозы, ужаснёт её! Она же как губка... её будут пугать и дезориентировать образы и поведение других пациентов! – Адамс.– директор поднял руку, пытаясь остановить этот нескончаемый поток. – Я всего лишь винтик в государственной системе. У меня есть правила и квоты. – Он вздохнул, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на усталое понимание, но тут же исчезло, сменившись холодной официальностью. – Тем более, вам и вправду лучше оторваться от этой пациентки. Вы к ней... привязались. Слишком сильно. И она занимает непропорционально много вашего времени и сил. Лучше сосредоточьтесь на других пациентах, требующих не меньше, а может, и больше вашего профессионализма. не забывайте об остальных. А то вы так быстро выгорите… Адамс резко встал, его стул с грохотом отъехал назад. Он прервал директора, активно жестикулируя руками, не дав договорить – Это что?! Был намёк на то, что я не справляюсь со своей работой?! – его лицо залилось краской. – Да я из кожи вон лезу и сплю на работе чаще, чем дома!... Я хоть раз не справлялся?! Хоть раз мои пациенты или их родственники жаловались на меня?! Нет!! Всё здесь, в моей голове, в ответах и записях! Все их истории, все их прогрессы! И я...– Он с силой ткнул пальцем в грудь, его глаза горели. – Я работаю по восемнадцать часов в сутки! Я ночую здесь! И при этом я нашел время, чтобы добиться таких результатов с Алисой, которых никто не мог предсказать! Это не в ущерб другим, это – сверху! Потому что я горю этим! Потому что это важно! Он тяжело дышал, глядя на директорскую рожу с вызовом. – Вы говорите: “не привязывайтесь”. А как не привязываться, когда ты видишь, как из загнанного зверя по крупицам собирается человек?! Это же чудо, Сергей Владимирович! Чудо, которое происходит на наших глазах! И вы хотите его просто так... прервать? Отправить ее в интернат, где она зачахнет, и все наши, мои труды пойдут прахом? Ради чего? Ради бумажки? Ради того, чтобы не было лишних хлопот? Тем более она сама не захочет уходить отсюда. Она будет сопротивляться, вцепиться в мои ноги и начнёт драться с сотрудниками, как с собаками. Директор резко стукнул ладонью по столу, заткнув Вествуда. Звук был резким и громким, как выстрел. – Во-первых, Адамс Викторович, никто не заставляет вас ночевать здесь! За самопожертвование деньги не платят! – мужской голос зазвучал металлически. – Во-вторых, я не обвинял вас в отставании от графика. Я лишь констатирую факт: такими темпами вы выгорите дотла! И тогда пострадаете не только вы, но и все остальные пациенты, которые лишатся вашего внимания и вашего профессионализма! Вы думаете только об одной Алисе, а у вас их десятки! Вы – врач, Адамс Викторович, а не еë отец! Успокойтесь! Работайте дальше и не привязывайтесь к пациентам. Это основа нашей профессии! Он тяжело дышал, глядя на Адамса поверх очков. – Решение принято. Оно окончательное. Ваша задача сейчас, подготовить Игнатову к переводу и сдать все документы. Всё. Тема закрыта. Доктор стоял, сжав кулаки, чувствуя, как стены кабинета смыкаются вокруг него. Он больше не видел начальника. Он видел бездушную систему. И в его глазах вспыхнула трезвая мысль, отчаянная и неуместная в этом кабинете, пахнущем лаком и бумагой. – Но я... А почему именно ПНИ? – его голос снова сорвался, но теперь в нём звучала не ярость, а мольба. – У Алисы же... у её погибшей матери, остались соседи, крëстные, друзья семьи! Помните, я их номера ещё в прошлом году в базу вносил, когда пытался восстановить её историю? Им, да, уже за сорок. Но это же в тысячу раз лучше, чем ПНИ! Они её знали ребёнком! Они готовы её взять, я с ними говорил! Директор откинулся на спинку кресла, и его лицо исказила гримаса усталого раздражения. Он устал от этой битвы. – Да, Адамс Викторович, я знаю про этих ваших... соседей, – он произнёс слово с лёгким пренебрежением. – И я предложил комиссии этот вариант. Они его отклонили. Адамс замер, не дыша. – Решили, что данная семья, не являясь кровными родственниками, не справится с юридически взрослой девушкой, имеющей... – он заглянул в бумагу на столе, – "...тяжёлые психо-социальные нарушения вследствие длительной депривации". К тому же, – директор снял очки и устало потер переносицу, – их двушка в старенькой хрущёвке, по заключению жилинспекции и опеки, признаны не подходящими для проживания в них... – он снова взглянул в документ, и его губы кривились, будто он пробовал что-то горькое, – "...лица с особенностями развития, требующего специальных условий". Адамс снова заговаривает, делая последнюю, отчаянную попытку в уговоре начальника на милость – А мой отчёт? Мои записи о ней! Диссертация!? Я же должен рассказать миру о ней на конференции, об её уникальном случае адаптации и социализации! Моя работа просто ещё даже не закончена... И я должен так же предоставить Алису вживую, как неопровержимое доказательство своих слов! Разве клиника хочет потерять такой уникальный шанс прославиться, а? Привлечь спонсоров? Директор оценивающе посмотрел на него, и в его глазах мелькнул холодный, расчётливый огонёк. – Вы правы. Потерять мы такое крайне не можем... – он сделал театральную паузу. – Но есть выход. Вы в эти две недели дописывайте свою научную работу. Быстро. И ездите с ней по научным собраниям, конференциям. Показывайте её. Это будет её... финальным полезным вкладом в учреждение. – Но я не могу! – взорвался Адамс. – Работа ещё не закончена! Прогресс Алисы ещё не достиг потолка! Ещё нужно как минимум год, чтобы окончательно убедиться в закрепленности моих методик. – Нет, Адамс, – голос директора стал стальным. – Ваша работа над ней закончена. Либо так, либо никак. И знаете, мне начинает казаться довольно подозрительным, что вы так… Зацепились за неё, доктор. Радуйтесь, что я – человек, верующий исключительно фактам, а не всяким тихим слухам и домыслам. Холодный пот пробежал по спине Адамса. – Какими ещё слухами? – прошептал он. – А такими, мистер Вествуд, – директор откинулся в кресле, сложив руки на животе. – Что ваша привязанность к пациентке имеет не самый... положительный и искренний, чистый характер, если вы понимаете, о чëм я. – Да я бы никогда!! – Адамс вскочил, его лицо исказилось от ярости и оскорбления. – Кто распустил эти грязные слухи!? – Они так... по клинике гуляют. И, поверьте мне, Вествуд, ваше сейчас агрессивное сопротивление не приводит ни к чему хорошему. ВЫ привязались к ней. ВЫ дозволили ей это сделать. ВЫ разрушали профессиональную дистанцию. – Он говорил медленно, вбивая каждое слово, будто гвоздь. – Ваша личная, болезненная привязанность начинает вредить пациенту. Вы сами сказали: "она не захочет уходить". Вы создали зависимость. И теперь, вместо того чтобы готовить ее к самостоятельности, вы цепляетесь за неё, потому что вам с ней интересно. Не так что-ли? Потому что ВЫ не хотите ее отпускать. Вы подменили ее интересы своими. Вы перестали быть врачом. Вы стали... владельцем уникального экземпляра. Признайтесь, вам же было просто так удобней её контролировать. Так сказать, приручили, заперев в объятья, прекрасно зная, что она не сможет всю жизнь проживать в этом центре. Вы прекрасно знали, что у диких детей нет человеческого и социально точного понятия семьи. Они просто привязываются к первому человеку, проявившему к ним доброту. И этим человеком оказались вы. И вы не стали этому препятствовать, наоборот, только поощряли. Это непрофессионально. Адамс стоял, белый как полотно, сжимая и разжимая кулаки. Он чувствовал, как его карьера, репутация и всё, что он старательно строил, рушится в одно мгновение, раздавленное противной, грязной клеветой и циничной логикой системы. – В общем, так, Вествуд – директор поднялся, заканчивая разговор. – Вы дописываете свою работу и созываете конференцию. Иначе... – он многозначительно посмотрел на Адамса поверх очков, – Я буду вынужден прислушаться к этим самым грязным слухам. И тогда ни одна другая клиника вас к себе не примет. Вам ясно? У Вествуда задергался глаз. Они не мог поверить в то, что слышит. – Это что ещё за условия такие? Вы хотите лишится проффесионала? Меня? В чем черт возьми, ваша выгода? Чем вам, Алиса так мешает? Она уникальна! Она прославит этот центр и откроет дорогу спонсорам и к новому гос-финансированию! Директор отвечает, его спокойный фасад даёт трещину, обнажая холодный цинизм. – Выгода, Адамс Викторович? В правильных цифрах в отчётах перед вышестоящим органом. В освободившейся койке, которую мы можем занять стабильным пациентом с гарантированным недолгим и малым финансированием, а не уникальным, но непредсказуемым проектом. Ваша Алиса это статья расходов с неясным итогом. А ПНИ - это отчётная строка: “пациент переведён в профильное учреждение для дальнейшей адаптации”. Всё чисто, всё по регламенту. Перевод туда – стандартная и финансируемая государством процедура для подобных случаев. Мы не интернат, а центр реабилитации. Всё пациенты тут при обычном раскладе задерживаются, не дольше, чем на месяц. Он отпивает глоток воды, глядя на Адамса поверх стакана. – А что до вас... Профессионалы, которые ставят под сомнение это решения системы и эмоционально привязываются к пациентам, нестабильный элемент. Вы либо сжигаете себя, либо начинаете конфликтовать с руководством. И то, и другое мне не нужно. Скажу честно, вы мне больше неудобны, Адамс. Ваш случай с Игнатовой вышел из-под всякого контроля. И её перевод – самый простой способ всё... устаканить. Он ставит стакан на стол с чётким, финальным стуком. – Ваша миссия с ней окончена. Либо вы проводите её с научным достоинством на конференции, и мы расстаёмся с ней и с этой историей красиво, с пользой для репутации центра и вас. Либо... вы увольняетесь по статье, которая закроет вам двери везде, а её всё равно отправят в ПНИ, только уже без всякого участия с вашей стороны. Выбор за вами. Директор вздыхает, смотря на дока, его жесткие черты лица на мгновение смягчаются, но в глазах нет и тени сожаления. – Я же для вас стараюсь, Адамс Викторович. И для других. – Он разводит руками. – Поймите. У нас на очереди дети с аутизмом, которым не хватает часов терапии. Лоди, которые записываются на приёмы к физиотерапевтам на лечения различных патологий. Подростки и взрослые с суицидальными попытками, которых некуда пристроить после выписки и многие другие. Бюджет не резиновый. Каждая копейка и время, потраченная на вашу... уникальную пациентку, – это копейка, отнятая у десятка других. Система устроена так: либо ты помогаешь многим понемногу, либо одному – всем. Мы выбираем первое. Это жестоко? Возможно. Но это реальность. Он пододвигает к себе блокнот, его голос становится тише, почти конфиденциальным. – А ваша привязанность... Она уже стала легендой в коридорах. “Доктор и дикарка”. Не думаю, что там есть что-то грязное, но... это диссонанс. Грязное пятно, которое растекается по персоналу и клиентам, как чума. Это нарушает баланс. Меня могут спросить: Почему доктор Вествуд так опекает одну, когда у других по пять пациентов в день? Вы становитесь... неудобным исключением. А в системе исключений не любят. Он откидывается в кресле. – Конференция, публикация – это ваш щит. И моя отмазка. Я смогу сказать: Видите, какой прорыв! Мы добились этого, теперь пациентка готова к следующему этапу. Это будет красиво, научно и... правильно с точки зрения бумаг. И ваша репутация будет сиять, как никогда раньше, а не тонуть в болоте сплетен. Вы же этого хотите, вредно? Это мое последнее предложение. Последняя попытка сохранить всё, что можно. Для вас. Для клиники. И даже, как это ни парадоксально, для неё. В ПНИ её отправят в любом случае. Но так у неё хотя бы останется шанс, что о ней не забудут. Что её случай изучит дальше научное сообщество, только в рамках ПНИ. Он смотрит на Адамса безразличным, усталым взглядом человека, который уже двадцать лет тонет в этой бумажной трясине и научился не чувствовать боли от принятых решений. – Так что выбор, по сути, простой. Безоговорочная капитуляция с сохранением лица... или уничтожение. Ваше. И, в конечном счёте, её. Вествуд задумался, а потом отвечает, уже тише, задавая искренний, мучащий сейчас его, вопрос – Раз вы не думаете, что во мне есть что-то грязное, так почему используете эти слухи как рычаг давления? Директор тяжело вздохнул, его пальцы постукивали по папке с делом Алисы. – Ну, скажем так.. это не нормально – видеть свою пациентку, даже дикую, так часто в обнажённом виде. Помогать её купать, тащить словно невесту по коридорам больницы. Крутить её и обнимать, касаться еë, при том же еë полуобнажëнном виде. Дозволять ей прыгать и вешаться на вас, лизать лицо, и даже спать с ней в обнимку на диване. И ещё очень.. очень много других непрофессиональных вещей, которые могут задавать вопросы. – Но вы… Вы же знаете контекст! Вы читали отчёты! Она была как животное, не носила одежду! Естественно, я видел еë обнажённой, пока приручал к ней! Она не могла даже в душ зайти одна! Это была необходимая медицинская и терапевтическая процедура под наблюдением. Я не мог иначе! Она же никому в руки не даётся, а одной Соне удержать её крайне тяжело. А спать... у неё были кошмары! Она забивалась в угол а иногда и выла, пока не сведёт с ума весь этаж! Это был единственный способ дать ей хоть немного покоя. Это была не... не обнимашка! Это был способ остановить панику. Директор смотрит на него с холодным, неумолимым состраданием. – Я знаю контекст, Адамс. Но те, кто видел вас отсчёта не знают. Они видят неженатого мужчину и... привлекательную, хоть и диковатую, девушку. В их головах складывается своя история. И эту историю уже не переписать отчётами. Она обрастает деталями. Становится сочной прикормкой для СМИ и проблем. Больше слухов – меньше доверия. Меньше доверия – меньше пациентов. Меньше пациентов – ниже популярность. Ниже популярность – меньше государственное финансирование и спонсоров. Меньше финансирования – меньше зарплаты. Всë просто, доктор. Он тяжело вздыхает. – Я использую это как рычаг, потому что это единственный язык, который вы сейчас, кажется, понимаете. Вы не слышите аргументов о бюджете и системе. Может быть, услышите аргумент о своей профессиональной смерти и о том, во что превратят её образ в глазах всех, если эта грязь выплеснется наружу. Вы хотите, чтобы о ней думали как о научном феномене или как о жертве с дешёвого романа? – Это подло.– выдыхает Адамс, и в его голосе уже нет ярости, только леденящее отвращение в перемешку с презрением. – Это реально, – поправляет его директор. – Соберите конференцию. Представьте её как ваш триумфальный завершённый проект. И тогда эти слухи умрут, не успев выйти за стены клиники. Она уедет в ПНИ с вашим научным трудом в качестве... эпитафии её человеческому потенциалу. А вы останетесь здесь, чистый и уважаемый. Или... – он разводит руками, – выбирайте другую дорогу. Но на ней нет места ни вам в медицине, ни ей где бы то ни было, кроме самой мрачной палаты. Выбор, как я уже сказал, прост. И он за вами есть до конца дня. – Вы не имеете никакого права обвинять меня в таком грехе. У вас нет доказательств. Никаких. Вы ничего мне не сделаете, кроме простого увольнения. – жоско контрастирует док, применяя последний козарь в рукаве. Директор усмехается, но в его глазах нет веселья. Только усталая, циничная уверенность. – Доказательства? Право? Адамс Викторович, вы всё ещё живёте в мире научных статей и медицинских протоколов? В мире справедливости? А я живу в мире бумаг, звонков, связей и человеческой глупости, коррупции. Мне не нужны доказательства для уголовного дела. Достаточно анонимки в знакомую прокуратуру и комиссию по этике с намёками на “недопустимые методы терапии” и “нарушение границ с уязвимой пациенткой”. Начнётся проверка. Ваша репутация будет запятнана уже на этапе запроса. Клиника, чтобы отмыться, отречётся от вас. Вы будете уволены не “просто так”, а по статье, с формулировкой, которая навсегда закроет для вас двери любой государственной клиники. Частные тоже побоятся брать специалиста с таким грязным шлейфом. Он медленно встаёт, опираясь руками о стол. – А что касается её... Вы думаете, после такого скандала её оставят в покое? Нет. Её случай станет ещё вкуснее для прессы. Только представьте эти новостные заголовки! – “Девочка-волк и доктор-растлитель”. Они будут тыкать в неё пальцами, разглядывать, брать интервью у свидетелей. Любой её прогресс, любой шанс на нормальную жизнь будет уничтожен этими последствиями. Навсегда. Вы готовы взять на себя ответственность за это? Ради чего? Ради принципа? Ради ещё одного года, который система вам всё равно не даст? Да даже если она даст, ничего особо в еë прогрессе не поменяется. Он подходит к окну, поворачивается к Адаму спиной. – Я не обвиняю вас в грехе. Я показываю вам пропасть, в которую вы тащите и себя, и её, пытаясь плыть против течения. Конференция это единственный выход. Решайте. Моё терпение и желание “спасти” вас иссякают. Вествуд уже собирается уйти, как директор снова медленно оборачивается от окна. Его лицо не выражает ни злобы, ни торжества. Только усталая, почти историческая отстранённость. – Будьте благодарны мне, Адамс. Вы вообще это осознаёте? Будьте благодарны, что я тогда, год назад, практически урвал эту дикарку из-под носа у других учреждений. Нам просто повезло, что наш новомодный “Центр адаптационной психиатрии и реабилитации” находился географически ближе всех к тому лесу, откуда её привезли. Даще и в самой столице. Всё, точка. Бюрократическая случайность. Он делает паузу, чтобы слова впитались. – А потом началось. Пока вы здесь возились с её горшком или учили её не кусаться, мне звонили. Звонили из НИИ эволюционной психологии в Питере. Из закрытого исследовательского центра при Минздраве. Из частных клиник, падких на сенсации. Все пронюхали. Все хотели заполучить уникальный объект исследования. Предлагали обмен, совместные программы, финансирование. Сулили славу учреждению. Давили. Он хмурится, вспоминая. – А я им отказывал, слушая вас. Говорил: “У нас свой специалист, свой протокол, пациентка в стрессе, переводы исключены. Это может навредить ей”. Будьте благодарны, Адамс Викторович, что я вообще дозволил принять её сюда. И что куда важнее, позволил ВАМ с ней работать. Один на один. Вложив в это наши, между прочим, не бесконечные ресурсы. Многие на моём месте давно бы передали её в “более компетентные руки” в обмен на банальное спонсорство. Я дрался за то, чтобы она осталась здесь. С вами. Его взгляд стал тяжёлым, даже призрительным, порицаемым. – А теперь вы приходите ко мне и требуете продолжения банкета, не видя, что счёт уже давно выставлен. Государство не прощает долгов. Оно либо забирает своё, либо ломает должника. Я пытаюсь спасти то, что ещё можно спасти: вашу карьеру, её относительное спокойствие до конца жизни в интернате и научную ценность её случая. Всё остальное просто иллюзия, которую вы сами себе построили. И время этой иллюзии истекло. Он возвращается к столу и садится, его фигура выражает окончательность. – Так что да. Будьте благодарны. За год, который у вас был. За шанс прославиться и опыт, который вы получили. И за тот единственный выход, который я могу вам сейчас предложить, не уничтожая всё, чего мы, да, МЫ, с таким трудом достигли. Идите. Разговор окончен. Адамс не ответил. Он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что стеклянная вставка задребезжала. Он шёл по коридору, не видя ничего перед собой, с одной лишь мыслью, стучащей в висках: “Они забрали у меня не только еë. Они отняли у меня право защищать её, запятнав мою честь самой грязной и липкой клеветой, которую я только могу себе представить. Низвергли до мерзкого педофила! И теперь у меня, похоже, нет другого выбора, кроме как с позором проглотить всë это.”

***

Он сидит в своём кабинете, опустошённый, уставившись в одну точку на столе, заваленном бумагами и рисунками Алисы. Он не слышит, как дверь тихо открывается. – Вествуд? – голос Сони звучит настороженно. – Ты как? Что там было у директора? С другого конца больницы крики слышно.. Он медленно поднимает на неё взгляд. В его глазах читается такая смесь ярости, бессилия и боли, что девушке становится не по себе. – Всё, Сонь, – его голос хриплый, безжизненный. — Всё кончено... Он смотрит на висящие на доске рисунки Алисы, на ту самую семью, и горько усмехается. – Оказывается, я... непрофессионал. Я разрушил дистанцию. Я приручил её для собственного удобства. – Что?! – Соня делает шаг вперёд. – Это кто такое сказал? – Директор. Со всеми вытекающими. – Адамс с силой проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть с себя всю грязь прошлого разговора. – Её переводят в ПНИ. Через две недели. И мне предложили... нет, приказали... за эти две недели дописать диссертацию и выставить её напоказ на конференциях, как наше главное достижение. А потом... просто сдать её, как вещь, в ПНИ, которая больше не нужна. Он замолкает, его взгляд снова становится отсутствующим. – А знаешь, что самое мерзкое? – он смотрит на девушку, и в его глазах горит холодный огонь в перемешку с искрами беспомощности. – Мне намекнули, что моя привязанность к ней…”не самого чистого характера”. Что по клинике уже ползут грязные слухи. Соня застывает с открытым ртом, лицо её заливается краской возмущения. – Да они с ума сошли! Это же отвратительно! Кто это... Я найду, кто эти слухи пустил! – Не надо, ты сделаешь только хуже – глухо говорит Адамс. – Это бесполезно. Это... тактика. Мне сказали: “Либо так, либо никак”. Либо я играю по их правилам и сохраняю лицо, либо меня вышвырнут с волчьим билетом и обвинением в совращении, и тогда я не смогу помочь даже мыши. – Он сжимает кулаки так, что костяшки белеют. – Они поставили меня перед выбором: предать её сейчас... или предать её позже, лишившись возможности помогать кому-либо ещё. И прикрыли это всё заботой о моём "профессионализме" и "выгорании". Он откидывается на спинку стула и закрывает глаза, вдыхая – И самое ужасное, Соня... Я сидел там и думал... а вдруг они правы? Не в этой грязи, нет... А в том, что я позволил ей привязаться? Я знал, чем это может кончиться. Прекрасно знал, но предпочитал игнорировать это, отодвигая куда–то на задний, несуществующий план. Я знал, что она не останется здесь навсегда. Но я... я не мог не стать для неё Вожаком. Я не мог оставить её одну в этом чужом мире. И теперь... теперь я, её Вожак, должен собственными руками отвести её в место, которое её сломает. Потому что система считает, что Я ей больше не нужен, и старая хрущёвка с любящими людьми не подходит, а казённый ад с его специальныеэми условиями подходит. Он открывает глаза, и в них стоит такая безысходность, что Соне хочется плакать. – Что я ей скажу, Соня? Как я смогу посмотреть ей в глаза? ... –Я не смогу её предать... это же, как щенка на улицу бросить... – его голос срывается, становится тихим и надтреснутым. Он смотрит на Соню умоляющим взглядом человека, прижатого к стене. –;Я не смогу стоять смирно и видеть, как она сопротивляется в чужих руках, пытаясь дотянуться до меня. А я стою, смирно, будто не зная еë... будто она для меня просто очередной закрытый случай. Он сжимает виски пальцами, пытаясь выдавить из себя эту невыносимую картину. На его глаза накатывают слезы, которые он так старательно пытается скрыть от девушки перед ним. – Я не хочу быть предателем в её глазах, Сонь…. Нг…Не хочу... – повторяет он шёпотом, слоано молитву. – Алиса тогда и вовсе от предательства загнëтся. Она же мне верит. Она... она жизнью своей пожертвовала, защищая меня от той псины! Он вскакивает с места и начинает метаться по кабинету, как раненый зверь в клетке. – Она не поймёт, Соня! Её мозг не примет этих оправданий “система”, “правила”, “приказ”! Для неё есть только одно: Вожак её бросил. Отдал чужим. Предал. И всё, что мы строили, еëтдоверие, безопасность, эта её Семья – всё рухнет в одно мгновение. Она сломается. Я это знаю. Я это чувствую. Он останавливается напротив рисунка и касается дрожащими пальцами корявых букв – И что тогда? –;его вопрос повисает в воздухе, полный горькой риторики. — Что тогда стоит вся моя работа? Моя наука? Моя карьера? Ради чего? Ради того, чтобы вписать в историю болезни аккуратную запись “переведена в ПНИ в состоянии относительной стабилизации_? Это будет ложь. Самая страшная ложь в моей жизни. Он поворачивается к Соне, и в его красных глазах, сквозь очки, блестят слезы – Я не могу этого сделать, Соня. Я не могу. Просто не могу... Прости.. Он делает шаг к ней, и его лицо искажается мукой. – Я лишь об одном тебя прошу, Сонь... проводи Алису за меня. – слова вырываются сдавленно, словно он давится ими. – Скажи, что я уехал по делам... по очень срочным делам. И тогда... тогда она подумает, что её просто забирают, а я вернусь. Что я её не бросил, а просто ушёл по делам, как в выходные, например. Он смотрит на Соню с такой надеждой, как будто это его единственный шанс на спасение. – Она не будет думать о предательстве, когда меня не увидит. Она будет ждать. Ждать не так больно, как знать, что тебя предали. Ждать можно долго... И это... это менее жестоко. Соня смотрит на него, и слёзы медленно катятся по её щекам. Она видит не профессионала, а сломленного человека, который пытается найти хоть какой-то, самый убогий способ не стать чудовищем в глазах того, кто ему безгранично верит. – Адамс... – её голос дрожит. – Она будет ждать тебя каждый день. Она будет подбегать к каждой открытой двери. Она будет слушать шаги в коридоре... И с каждым днём она будет понимать, что её обманули. Ты думаешь, это лучше? – Я ЗНАЮ, ЧТО ЭТО УЖАСНО!! – кричит он, и в его крике слышится хруст ломающейся воли. – Но я не вынесу её взгляда! Понимаешь? Я не вынесу, когда она будет смотреть на меня и не понимать, почему я это творю! Я не смогу ей этого объяснить! А так... так у неё останется хоть какая-то иллюзия. Пока она будет меня ждать... она хотя бы не сломается сразу. А там... Может и привыкнет. Может и забудет… Дикие дети, они..привязываются к любым людям, которые дают им заботу… Так что, не я первый – не я последний. Он говорит это, но сам не верит. Он говорит это, потому что это единственный способ заставить себя дышать дальше. Он готов сбежать, свалить испытание на женщину, стать жалким, бесхрибетным трусом, лишь бы не видеть, как гаснет свет в глазах Алисы из-за него. Соня качает головой, слова застревают в её горле, превращаясь в шёпот, полный сострадания и ужаса. – Нет, Адамс... я сама не смогу... прости. Вдруг она и за меня зацепится?... Тогда я окажусь её предательницей тоже. Я не хочу этого. – Может, Андрея..Анну? – предлагает Адамс, уже почти без надежды, он хватается за любые варианты. – Андрей наверное то же самое скажет. Он же к ней тоже привязался, хоть и упрямится... баран... – Соня вытирает ладонью слёзы, её плечи содрогаются. – Он будет шутить, отнекиваться, но в день передачи просто не появится на работе, скажется больным. Я его знаю. А Анна так же, как и я скажет. – Тогда... попросим медсестёр и персонал... – почти не слышно произносит он, понимая всю низость такой просьбы. Он замолкает, и в тишине кабинета повисает страшное осознание: он просит других совершить тот самый грязный, трусливый поступок, на который не может решиться сам. Он хочет, чтобы кто-то другой стал для Алисы тем, кто отворачивается, кто молча наблюдает, кто становится частью системы, разлучающей её с счастьем. И в этот момент до него доходит вся глубина падения. Он не просто капитулирует. Он пытается найти посредников для своего предательства. – Боже... – Адамс закрывает лицо руками, его плечи содрогаются. – Что же я делаю... Что же я предлагаю… Но разве он может взять на себя это тяжкое бремя? Нет. Он не может. У него нет выбора.. Он делает это не только ради себя, но и ради самой Алисы. Он пытается как можно мягче сделать еë удар об пол, чтобы сразу не разбить окончательно.

***

Самым тяжёлым бременем для Вествуда оказались последние две недели, прерываемые одной крупной российской научной конференцией, которую он сам и созвал по приказу, в Институте психологии и психиатрии. Ему было невыносимо тяжело проводить эти последние часы с ничего не подозревающей Алисой, которая была только рада долгой поездке в новые места. Она с восторгом смотрела в окно автомобиля, как с щенячим трепетом встречала подьежпющий локомотив на станции, как она забавно прижималась к стеклу в поезде, её нос был приплюснут, а глаза горели азартом первооткрывателя. Для неё это было новое, огромное приключение с её Вожаком. А ему было так больно улыбаться ей, в усмерть надушиваться сильнейшим парфюмом, притворяясь, что всё хорошо, дабы она не нервничала, почувствовав стресс, исходящий от него. Каждая её улыбка, каждый доверчивый взгляд были для него уколом в самое сердце.

***

Адамс выходит на сцену переполненной аудитории. Зал затихает, все взгляды устремлены на него. Он поправляет микрофон, и его взгляд на мгновение скользит за кулисы, где за специальной ширмой сидят Соня и Алиса. Он видит неясный силуэт Алисы, которая, наверное, с любопытством разглядывает сквозь шторы сотни незнакомых лиц. Доктор делает глубокий вдох, и его голос, ровный и профессиональный, разносится по залу – Уважаемые коллеги. Сегодня я собрал вас здесь, чтобы задокументировать и представить вашему вниманию уникальный случай. Случай ребёнка, а теперь уже молодой женщины, с так называемым “синдромом Маугли”, или, если быть точнее, с тяжелейшей формой социальной и сенсорной депривации, компенсированной усвоением поведенческих паттернов другого биологического вида. Он нажимает на пульт, и на большом экране появляются первые слайды. Старые фотографии: Алиса при поступлении – дикая, грязная, с колючим взглядом, забившиеся в углу. – Перед вами Алиса И. – продолжает он, и имя звучит в зале, как ярлык к экспонату. – В возрасте семи лет она была изъята из человеческой среды и провела десять лет в волчьей стае. Когда её нашли, её когнитивное и социальное развитие соответствовало уровню... очень умного животного. Он говорит чётко, научно, блестяще. Он цитирует теории, приводит данные, демонстрирует графики и отсчёта первых месяцев, включая всë до мелочей: её агрессию, побеги, рычание. Зал замирает, вслушиваясь и ловя каждое слово. Это сенсация. Это та самая слава, о которой говорил директор. Адамс чувствует, как внутри него что-то рвётся на части. Каждое произнесённое слово начинает произносится с трудом. Только благодаря своему ораторскому навыку, набитому ещё на лекциях для студентов, он смог отключить потусторонние мысли и стойко держаться. – Но, благодаря выстроенной системе адаптации, основанной на парадигме замещающей привязанности и сенсорной интеграции, нам удалось добиться значительных результатов. На экране появляются новые слайды. Графики и схемы. Далее он переходит к самому, пожалуй, удивительному и болезненному для него аспекту. И не только для него. – Главное, уникальность этого случая, коллеги, – его голос обретает новую, более восторженную интонацию, – заключается в том, что у неё, вопреки ожиданиям, не оказалось глубоких органических поражений мозга или врождённых психических отсталостей. Её мозг проявил феноменальную пластичность и исключительную способность к мимикрии и наблюдению. Именно это мы положили в основу нашей работы: она впитывала и воспроизводила паттерны поведения, которые считала полезными или необходимыми для выживания в новой среде. Он переключает слайд. Появляется график с резкими пиками и провалами. – Однако эта же пластичность делает её невероятно уязвимой. Здесь вы видите корреляцию между стрессовыми событиями и её состоянием. Когда она сбежала в город и после неудачных блужданий, завершившихся провалом, она провалилась в тяжёлую, я бы сказал, кататоническую депрессию. Её непомерно высокий ( как для дикого ребёнка) эмоциональный интеллект и эмпатия, столь развитые в стае, оборачивались против неё. Она выла от тоски, плакала так, как плачут от безысходности. Вытащить её из этого состояния было... одной из самых сложных для меня задач. Он делает паузу, чтобы перевести дыхание, и его взгляд снова невольно скользит к кулисам. – Но стоило ей снова почувствовать себя в безопасности, раскрыться, она становилась другой. Менее дикой, почти... домашней. Извините за грубость. Расслабленной, открытой, готовой к новому. Её аналитический взгляд, способность читать эмоции по малейшим изменениям в мимике и языке тела беспрецедентны. Это не то, что мы ожидали оо её случая. Но она снова сломала всё наши грубые, ограниченные ожидания. Он показывает следующий слайд – сканы мозга, доказывающие сохранность нейронных связей, отвечающих за мелкую моторику и формировку речи. – И ещё один парадокс: при всей адаптации к передвижению на четвереньках, у неё была уникальным образом сохранена базовая способность к бипедальной локомоции. Пациентка могла легко выбирать между четвереньками и двуногим ходом. Выбирала, в зависимости от ситуации. – Таким образом, – его голос становится снова сухим и официальным, звучащим – Мы имеем дело не с умственно отсталым субъектом, а с уникальным сознанием, прошедшим через поистине уникальный, экстремальный опыт и демонстрирующим колоссальный потенциал к адаптации... при наличии правильно выстроенных, постоянных и безопасных условий. Он произносит последнюю фразу с особой, почти вызовной чёткостью, глядя прямо в зал, будто бросая этот тезис не только коллегам, но и невидимым здесь чиновникам из комиссии. Это его последняя, отчаянная попытка защитить её хотя бы здесь, со сцены, зная, что в реальности всё уже решено. Следуя программе, Адамс зовёт Алису. Его голос, обращённый за кулисы, мягкий и ободряющий, такой, каким она его знает. – Алиса, иди сюда. Всё хорошо. Она выходит из-за ширмы, чуть сгорбившись, её взгляд скользит по морю незнакомых лиц. Она слегка стесняется, ищет взглядом Адамса. Он делает едва заметный кивок и мягкую, успокаивающую улыбку, подкрепленной вытянутой рукой. И тогда она выпрямляется и уверенно идёт к нему. И зал тихо ахает. Потому что перед ними не дикий четвероногий зверь, которого они видели на фотографиях в самом начале, и не девчонка с медленно, неуклюжей, двуногой походкой. Перед ними стоит девушка. Худая, но уверенно и прямо держащаяся на своих ногах. Аккуратно одетая в простые джинсы и футболку, волосы заплетены в простую косичку. Она выглядит... обычной. Невероятно, шокирующе обычной. В этом и заключается чудо, над которым они все только что ломали головы. Адамс просит её продемонстрировать простые вещи: пройтись из одного конца сцены в другой, сесть на стул, взять со стола кружку и выпив воду, отдать ему, нарисовать маркером на доске линии и фигуры. Она выполняет всё с сосредоточенной легко, но с серьёзностью, как на важном уроке. Зал замирает, поражённый. Но настоящий шок наступает далее. Адамс включает проектор. На экране появляется фотография натюрморта с разными предметами: яблоко, книга, чашка, мяч. –Алиса, – говорит он чётко. – Скажи, что это? – Он указывает указкой на яблоко. Она смотрит,хмурится, собираясь с мыслями.её голос, тихий и немного хриплый, разносится через микрофон по абсолютно тихому залу. –Яб... яб-локо.. – Молодец. А это? –Кни... кника. С каждым словом напряжение в зале нарастает. Она говорит. Она различает. И тогда Адамс делает то, от чего у многих в первом ряду перехватывает дыхание. Он поворачивается к залу. –Коллеги, у кого-нибудь есть... Любые предметы? Поднимите их вверх, пожалуйста. Без разницы что, всё что лежит у вас в сумках или на столах. Несколько человек в замешательстве поднимают ручки. Алиса смотрит на этот лес поднятых рук с предметами. Она ищет взглядом Адамса. Он кивает и говорит задание: Алиса. Что у людей в руках. Скажи. Она медленно поднимает свою руку и указывает пальцем на женщину в третьем ряду,у которой в поднятой руке был самый обычный синий маркер. –Руч... ка, – говорит она. Потом её палец перемещается на мужчину с блокнотом. – Бу... мага. Много.. В зале воцаряется гробовая тишина, а затем её взрывает шквал аплодисментов, смешанных с возгласами изумления. Это не просто демонстрация узнавания. Это демонстрация коммуникации. Она не только назвала абстрактные изображения, но и связала их с реальными объектами в руках живых людей, выбрала их из толпы и назвала. Алиса, оглушённая внезапным рёвом, инстинктивно отступает на шаг к Адамсу. Он тут же кладёт руку ей на плечо. Прикосновение защитное, привычное, почти отеческое, естественно, не ускользает от внимания зрителей. В этот момент на сцене стоит два чуда: одно – научное, другое – человеческое. И Адамс, стоя в эпицентре этого триумфа, чувствует, как слёзы гордости наступают на глаза, а ком подступает к горлу. Он только что показал миру, на что способна его Алиса. И в этом же самом миге он никогда не был так близок к тому, чтобы её потерять. Комментарии и похвала из зала посыпались сразу же, перекрывая аплодисменты. – Адамс Викторович, вы волшебник! – крикнул кто-то с первых рядов, и этот возглас подхватили десятки голосов. – Это феноменально! Браво! – Невероятные результаты! Целый год? Всего год?! – Вы совершили прорыв! Настоящий прорыв в реабилитационной практике! Адамс стоял, слегка наклонив голову в знак благодарности, но его улыбка была напряжённой, почти гримасой. Каждое слово “браво” било его, как молотом, по наковальне его совести. Волшебник. Да, волшебник, который варит иллюзию для самой страшной развязки. Слегка пригнувшись к микрофону, его рука всё ещё лежит на плече Алисы, которая прижалась к нему, смущённая и ошеломлённая этим шквалом. Он поднимает свободную руку, слегка успокаивая зал, и его на первый взгляд, проффесиональная и уверенная улыбка играет на лице, но в глазах читается глубокая, сокровенная боль, которую он почти скрыл. – Спасибо за признательность, коллеги, – говорит он, и его голос звучит громко и чётко поверх стихающих аплодисментов. – Но всё это было бы невозможно без уникального, живого ума Алисы. Без её невероятной силы воли, её желания понять этот новый для неё мир. – Он смотрит на неё, и на миг его маска врача спадает, открывая взгляд, полный неподдельной, отеческой нежности. – Вся заслуга полностью её. Это она проделала этот гигантский путь. Она молодец. Он произносит последние слова тише, почти для неё одной, но микрофон улавливает их. Алиса слышит знакомую, самую важную похвалу “молодец” и, не обращая внимания на зал, смотрит на него и тихо, по-волчьи, виляет попой, что у неё является аналогом счастливого виляния хвостом. – Да Алиса. Ты молодец. Очень хорошо. Я горжусь тобой. Я очень и очень горд. Она с радости обняла его за талию. Она сделала всё, что он просил. И еë человек доволен. Для Алисы это был самый важный итог дня. А в это время к сцене уже пробивались различные журналисты и самые любопытные коллеги с диктофонами и вопросами. – Доктор Вествуд! Планируете ли вы публикацию полного случая?! – Каковы дальнейшие перспективы пациентки? Останется ли она под вашим наблюдением?! Если да, то насколько? Есть прогнозы? Последний вопрос прозвучал как удар ниже пояса. Адамс ощутил, как у него перехватывает дыхание. Он видел, как Соня за ширмой сделала шаг вперёд, её лицо было полным тревоги. – Дальнейшие... перспективы... – начал он, запинаясь, и понял, что не может ни солгать здесь, прямо сейчас, глядя в объективы камер. Но и правду сказать перед Алисой не может. – ...будут определены специальной комиссией, с учётом всех... достигнутых результатов, – выдавил он сухую, казённую фразу, от которой во рту стало горько, но более спокойно. Он быстро поправил микрофон и, всё ещё держа руку на плече Алисы, произнёс, обращаясь к залу: – Спасибо за внимание, коллеги. Сегодняшняя демонстрация окончена. Пациентке требуется отдых. Следущие пару дней я также буду проводить здесь конференции, описывая более подробные и точные данные об используемых мной методик и упражнений для работы с ней. И почти физически ощущая на себе её доверчивый взгляд и жадные взгляды из зала, он мягко, но настойчиво повёл Алису за кулисы, в относительную тишину, оставив за собой гул восхищённого зала, который праздновал его величайшую профессиональную победу. Но от неё не было ни радости, ни трепета, лишь горький, давящий сердце осадок. Следущие пару дней он водил её по коридорам чужого института, представлял коллегам как уникальный случай, давал добро специалистам по антропогенезу изучить еë тело, другим, провести безопасные эксперименты на реакцию и рефлексы, выносливость, обоняние и слух. Он слышал восхищённые возгласы похвалы его безграничному упорству и терпению, а внутри у него всё кричало. Только ораторское мастерство, приобретëнное ещё в годы его выездных лекций, помогали ему сохранять перспективный вид перед учëными умами России. Всё его следующие, научные выступления прошли для него, как в тумане, но он видел, как она гордится, стоя рядом с ним, как ищет его одобрения после каждого показательного урока. Как она правильно держит карандаш, как пытается произнести слово, вести диалог. И он одобрял. Он гладил её по голове. Он говорил молодец. И с каждым таким словом он чувствовал, как роет пропасть между ними всё глубже. Он был актёром в самом ужасном спектакле своей жизни, где финальным актом должно было стать его бесследное исчезновение. По ночам, в номере гостиницы, он не спал. Не мог. Он сидел и смотрел на её спящее лицо, на скрученное калачиком тело, лежащее в обнимку с плюшевым волком, на мирно подрагивающие ресницы, и пытался запечатлеть в памяти каждый миг. Он знал, что эти воспоминания станут его наказанием. Они будут терзать его долгие годы, как только он выполнит свой последний, самый страшный “профессиональный долг” – предаст того, кто доверил ему свою жизнь.

***

Утром меня разбудила не знакомая медсестра, а потом она начала выгребать все мои вещи из шкафчика и складывать в какие-то большие сумки. Я сидела на кровати и смотрела, насторожившись. – Алиса, оденься, пожалуйста. Ты пойдёшь в новое место. Гулять. – сказала медсестра, не глядя мне в глаза. Услышав волшебные слова “новое место” и “гулять”, вся моя настороженность тут же испарилась. Я принялась натягивать на себя одежду: джинсы, футболку тёмно-синего цвета, кроссовки. Сердце забилось от радостного предвкушения! Я стояла молча, прижав к боку плюшевого волчонка и немного подпрыгивала на месте от нетерпения. Наверное, снова мы с Авамом куда-нибудь поедем!! На машине? На поезде? Через лес и огромные поля? В город с яркими огнями? Я сгорала от нетерпения... Мне очень понравилось тогда ездить на машине и поезде! Это было так здорово и ново! Мимо пролетали различные деревья, просторные поля и дома, а мой человек был рядом, и его спокойное присутствие делало любое по путешествие безопасным. С ним, меня никто не тронет. Я его буду защищать и он меня тоже будет. Медсестра завязала шнурки на моих кроссовках и протянула руку. – Пойдём, девочка. Я уверенно вложила свою ладонь в её руку и потащила её к двери, виляя невидимым хвостом. Я была готова к новому приключению. Я оглянулась на свою палату, на рисунки на стене, на стопку книг Адамса на тумбочке, пазлы. "Ничего, – подумала я. – Мы скоро вернёмся. Главное волчонок со мной". Меня подвели к выходу из центра, но в фойе я не увидела ни Авама, ни Сони, ни даже Андрея с Анной. Центр как будто вымер, стал пустым. Никого из своей стаи не было рядом. Воздух был пустым и холодным без их знакомых лиц и запахов. Я застопорилась, с лёгкостью вырвав руку из пятерни женщины. Тревога, острая и колючая, впервые за всё утро кольнула меня прямо в сердце. – Авам.. где? – спросила я, смотря по сторонам, требовательно. Мои глаза метались по пустому пространству, выискивая его высокую фигуру. – Ой, Алиса, а ты не знала? – женщина наклонилась ко мне, её лицо изобразило что-то похожее на обыденность, с ноткой жалости. – Адамс и Соня, и всё остальные уехали по делам. Срочным. И нам сказали, чтобы мы тебя забрали к себе на время. Чтобы тебе тут, в центре, не скучно было, пока ты их всех ждёшь, хорошо? Я нахмурилась, пытаясь вникнуть. – Они уехать? Авам уехать? – мои уши прижались к голове, если бы могли – Он сказать... в место? Сказать место? – я слегка заскулила, требуя более подробных объяснений. Авам всегда говорил, куда идёт. Всегда! – Ой, нет, детка.. Не сказали... – женщина помялась, её голос стал ещё более приторным. – Ну, точнее.. они ушли далеко-далеко.. но они обязательно приедут и заберут тебя, хорошо? Они тебя очень ждут! Я нерешительно кивнула, а затем с трудом спросила – Они знать? Я не тут.. Я уйти. Я с Ты идти.. Они знать? Женщина, с трудом, поняв рваную речь, ответила, одобряющие улыбаясь – Конечно, Алиса. Да, они знают. Алиса была дикой, сообразительной, иногда опасной, но наивной, как маленький ребёнок, и просто не могла подумать, что ей кто-то может так откровенно врать. Ей сказали – значит это чистая правда. Даже, если сказавший это, является переодетая в медсестру сотрудница социальных служб. Алису повели и посадили с сумками в чужую машину с незнакомым запахом. Она смотрела в окно на удаляющееся здание центра. На своё логово, свою крепость, всё ещё смутно надеясь увидеть на пороге знакомую фигуру в белом халате, которая машет ей рукой. Но порог был пуст. Машина тронулась, увозя её в новую, пугающую реальность, в место, когда Вожак ушёл “далеко-далеко”, но “обязательно вернётся”. И она сидела, прижимая к груди плюшевого волчонка. Она будет ждать. День, неделю, месяц... Неважно… Она будет ждать, пока надежда не начнёт потихоньку умирать, оставляя после себя лишь горькое, ничем не заполнимое ощущение предательства, которое она всё ещё не могла назвать человеческим словом.