Глава 28. ПНИ

Машина встала. Меня привезли в какое-то место... в пахнущее старостью, тушëной капустой и затхлостью здание. Воздух был густым и тяжёлым, он обволакивал меня словно неприятная, липкая слизь. Мне хотелось отряхнуться, чтоб поскорее сбросить его с себя. Женщина провела меня по длинным, тусклым коридорам, где слышались странные, различные звуки: плач, монотонное бормотание, громкие, ни к кому не обращённые голоса. Она помогла мне распаковать вещи в маленькую тумбочку и шкафчик в палате с множеством кроватей. Я стояла посреди этого безрадостного пространства, прижимая к груди своего плюшевого волчонка. Моё логово... Здесь не было моего дома. Здесь не было моего пледа на полу, моих рисунков на стене, запаха книг Адамса и свежего чая от него и Сони. – Ну вот и всё.. Обустраивайся.. – сказала женщина, тряхнув руками, словно сбивая с себя всю эту ситуацию. – Не бойся.. Сейчас все в столовой завтракают. Пошли.. ты наверное тоже голодна.. Она схватила меня под руку и решительно повела по коридору. Я почти не сопротивлялась, всё ещё оглушённая масштабными переменами. Но когда она распахнула дверь в столовую, меня отбросило назад волной ужасающей, невкусной вони. Это была не еда. Это была какая-то бурда, смесь дешёвой каши, маргарина и чего-то ещё, от чего даже мой пустой желудок свело судорогой. Шум становился оглушительным. Стук ложек по мискам, невнятные выкрики с судорожным, непонятным мне, бормотанием, чавканье. Я застопорилась в дверном проёме, вцепившись в косяк, не желая идти дальше. Всё моё естество, всё моё волчье нутро восставало против этого места, против этих запахов, против этой громкой, чужой стаи. – Ну что ты как маленькая! – с раздражением сказала женщина и потянула меня за руку сильнее. – Все тут едят, и ты будешь. Привыкай. Тут нечего боятся. Я упиралась, издавая тихое, протестующее рычание. Я не хотела привыкать. Я хотела назад. В своё логово. К своему человеческому вожаку. К его запаху и объятьям. Но Авам ушёл далеко-далеко. А я осталась здесь, в этом пахнущем тоской и тухлой едой, месте, один на один с громким, пугающим миром. Передо мной поставили глинистую массу в миске и чай с кусочком чёрного хлеба. Я и так кашу ненавижу, а это, что лежало в тарелке, так вообще мрак. фу! Отодвинув блюдо подальше, я начала есть хлеб и запивать его горячим, сладким чаем. Хотя бы этот простой горячий напиток был ровно таким же по вкусу, как в центре. Я пила его маленькими глотками, закрывая глаза, пытаясь представить, что сижу за нашим столом в светлой столовой, а Авам сидит напротив и смотрит на меня через свою тарелку. Но иллюзия разбивалась о реальность, стоило мне открыть глаза. Пока я ела, мои цепкие глаза прыгали с одного человека на другого. Они... странные. Очень... очень странные... Мягко говоря... Что с этими людьми? Я не понимаю. Не могу понять… Вон тот мужчина в углу безостановочно качается вперед-назад и монотонно бормочет одно и то же слово. Другая женщина, с пустым, стеклянным взглядом, просто сидит и смотрит в стену, не моргая. Молодой парень за соседним столом вдруг резко вскрикивает и бьёт кулаком по столу, заставляя меня вздрогнуть и прижаться к спинке стула. А потом так же внезапно замолкает и продолжает есть. Это не похоже на мою стаю. Здесь не было порядка. Здесь был хаос из запахов, звуков и пугающих, необъяснимых движений. Ко мне подсела пожилая женщина. Она улыбалась, но улыбка была непонятной и кривой. –Ты новая? – просипела она. – Они все здесь сумасшедшие. А я – нет. Я здесь сына жду. Он за мной придёт. Приедет... Хр- хр хр.. Какие у тебя волосы длинные, красивые.. У меня.. Хр.. Тоже такие были.. Дай~ Она потянулась ко мне дрожащей рукой с длинными грязными ногтями, и я резко дёрнулась назад, зарычав от страха и отвращения. Её запах был самым ужасным, который я чуяла в своей жизни. Клянусь, гниль с падалью ароматнее звучали, чем эта смесь пота, болезни, гниющего изнутри тела и чего-то ещë.. затхлости?... Женщина, что привела меня, тут же подскочила и оттащила старуху. – Марфа Ивановна, не пугай ребёнка! Но было поздно. Я уже была напугана до глубины души. Я сидела, сжавшись в комок, обнимая своего плюшевого волка, и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Это место было неправильным. Оно было больным. И я ощущала эту болезнь каждой частичкой воего тела. … .. . Дальше было только хуже. Меня привели обратно в мою общую палату. В просторное, тусклое помещение с рядами кроватей, от которого пахло потом, мочой и отчаянием. Я вжалась в угол, на своей назначенной кровати. Плюшевого волчонка я прижала к своей груди так сильно, что пальцы побелели. Отсюда, из своего открытого логова, я видела их всех. Они бродили между кроватями, выходили в коридор, смотрели в окно, кто-то плакал, кто-то смеялся без причины, кто-то просто сидел и раскачивался, а кто издавал, не затыкаясь, неразборчивые визги. Я рычала на всех этих странных, больных людей. Я не давала никому приблизиться к моей кровати ни на шаг, ни уж тем более ко мне. Я не знаю, что от этих людей ожидать.. Они непредсказуемые и от этого опасные. Никто, НИКТО не пытался меня успокоить, пока я сидела в этом маленьком углу. Санитары, проходившие мимо, лишь бросали усталые взгляды и шли дальше. Ужасно. Скорее бы Авам пришëл.

***

Дни здесь я проводила либо на кровати, рыча на всех от страха, либо в углу потрепанной рекреации с таким же потрëпанным, старым ковром, по телеку которой шли яркие мультики. Их просмотр хоть как-то отвлекал меня от ужасной реальности этого места и даже... помогало чуть-чуть расслабиться. Я смотрела на яркие цвета и простые истории, и на несколько минут забывала, где нахожусь. Еду здесь я есть не могла. Каждое блюдо было отвратительнее другого. Я не могу это есть! В меня, конечно, пыталась впихнуть хоть одну ложку санитарка. Но я укусила её. И все её попытки на этом быстро прекратились. Ну, а что? Она мне в рот гадость суёт? Совсем что ли не соображает? В основном я питалась только водой, чаем, компотом и хлебом, но иногда могла и протолкнуть в рот воздушный омлет и пару пустых супов. Моя сытость ушла, сменившись постоянной, тупой тяжестью в пустом желудке. Ну ничего, не впервой, в лесу мы с волками тоже не ели каждый день. Привыкаешь… Душ был для меня теперь не любимым временем релакса и чистоты, а целой пыткой. Мне почему-то не давали мыться самой. Вырывали мочалку из моих рук и грубо, без заботы, словно пытаясь сдереть с меня кожу, мыли. И тогда я снова начинала кусаться в ответ, после чего получала крики с визгами. Но зато меня прекращали грубо мыть. Спать здесь я тоже спокойно не могла. А как уснуть, когда вокруг тебя находится сборище людей, от которых ты не знаешь, чего ожидать? Вдруг резко бросятся? Мне снова пришлось спать под кроватью, делая хоть какое-никакое гнездо из помятых, стареньких одеял и наволочек с подушкой. Там, в тесноте, прижавшись спиной к стене, я чувствовала себя чуть безопаснее. Персонал пытался меня оттуда вытащить, но бросил на пол пути, получив укусы. Волчонка я прятала либо под кроватью, запихивая его под матрас, скрывая от чужих глаз, либо вовсе, тоскала с собой, как часть своего тела. Единственная вещь от Авама. Никому не отдам!! Ещё порвут! Гррррр... Говорить тут с кем-то не имело особого смысла. Персонал не слушал и игнорировал. А с пациентами я просто боялась говорить. Да не то что говорить... даже приближаться к ним не стану. Один раз я стояла у окна и смотрела вдаль, ища Авама взглядом. Я представляла, как он идёт по дороге, чтобы забрать меня. И вдруг кто-то со всей силы дёрнул меня за длинный хвост так, что я услышала чëткий хруст в своей шее, а затем упала на ковëр в шоке, смотря сверху вниз на того, кто это сделал. Надо мной стоял мужчина нелицеприятной внешности, с косыми глазами, глупым лицом и туманным взглядом... Он потянулся ко мне, что-то визжа. Я, не помня себя от ужаса и ярости, укусила его за руку, оттолкнулась от пола и как белка, забралась на верх шкафа, неистово лая и гавкая, прижимая руку к хрустновшей шее. На шум и нам, естественно, прибежал персонал. – Опять ты! – крикнула санитарка, глядя на меня – Слезай немедленно. А потом этого глупого мужчину просто увели под руку, бормоча ему что-то успокаивающее. Душу облила горькая, липкая масса обиды. Нечестно гррр! Почему его не наказали ?! Он же напал на меня!? Гав! Аргх! Аргх! У меня из-за него шея теперь болит… А на меня тут крикнули… Туалеты были для меня тоже тем его испытанием на прочность. Они тут воняли так, что можно было потерять сознание. Воздух был едким и густым, обжигающим ноздри. Кабинки были без дверей, но это не являлось для меня особой проблемой. Но садиться на эти грязные, холодные унитазы я ни в коем случае не желала. Мое тело, помнящее чистоту и порядок леса и центра, отказывалось принимать эту воняю болезнью и мочëй мерзость. Поэтому я писала стоя, как научилась уже давно, подражая мужчинам. В один из таких моментов, когда я уже заканчивала, в туалет зашла санитарка, чтобы ополоснуть какой-то тазик. Она увидела меня, застывшую в неловкой позе, и её лицо исказилось сначала непониманием, а затем шоком с брезгливым гневом. – Ты что это делаешь?! – её визгливый крик оглушительно грохнулся коротким эхом о кафельные стены. – Как животное! Встала как кобель! Да ты совсем одичала! Унитазы оббосываешь!? Беспорядок наводишь!? А ну вон!!! Она бросила таз в раковину, и он с почти оглушительным треском стукнулся о железные раковины. Я резко выпрямилась, отскакивая к стене, как пружина. Подтянув штаны, я оскалилась, издав низкое предупредительное рычание и выскользнула из туалета. И все мои четыре лапы помчались по коридору, не разбирая пути, стараясь только убежать от этого крика, от этого запаха, от этого места. Я забилась в самый дальний угол рекреации, в пространство между креслом и стеной, и сидела там, тихо дыша, чувствуя, как бешено колотится сердце. Ночью... если мне удавалось, я выходила из палаты и пробиралась на кухню, ища что-нибудь вкусненькое, чем можно было поживиться. Без мяса я не выдержу... Не могу жить на одном только компоте, хлебе и чае с водой и паре более менее вкусных блюд. Моё тело так быстро ослабеет. И как же я тогда смогу от кого–нибудь отбиться? Я научилась двигаться бесшумно, как тень, сливаясь с полами коридоров, прокрадываясь на четвереньках мимо спящих дежурных. Пол был холодным и неприятно липким под босыми руками и ногами. Дверь на кухню обычно была заперта, но я нашла окно для выдачи готовой пищи. Оно закрывалось на защёлку, но не на замок. Мои пальцы, ловкие и тонкие, уже не раз справлялись с молниями и пуговицами, так что и с этой нехитрой железной палочкой справятся. Просунув их в щель, я нащупала палочку и с тихим щелчком отодвинула её. С лёгкостью пропихнув своё маленькое, тощее тело, я начала рыскать по кухне, ища пропитание. Но тут было совершенно пусто... почти подчистую. Алюминиевые столы были вымыты и источали от поверхности резкий запах хлорки, который перебивал всё. Даже в огромном холодильнике, который гудел, как злобный пëс, не было ничего, кроме нескольких банок с какими-то мутными рассолами и огромного бака с тем, что пахло прокисшей кашей и другими..эээ.. Несьеденными остатками. Конечно, я нашла в морозилке кусок мороженого мяса. Он был твёрдым, как лёд, и неприятно морозил подушечки пальцев. Весь покрыт белым инеем. Я сунула его к носу, надеясь уловить хоть отдаоëнно знакомый, жизненный запах... но он пах... я не знаю чем.... Точнее, он пах ничем. А а потом, когда лёд на нём начал таять от моих рук, в нос ударил такой тошнотворный дух, что у меня свело желудок. Запах, от которого меня бы точно стошнило, если бы не давящая пустота внутри. Он не мясом, а вонял старым льдом, и другими, не самыми приятными запахами, который он только смог в себя принять, лёжа в холодильнике.. Буэ ... Я швырнула этот кусок обратно, с остервенением вытирая ладонь о свою одежду. Это была не еда. Это была смерть моих вкусов в физическом проявлении. На что я надеялась? … И тут мой взгляд упал на маленькую тарелочку, лежащую на угловой столешнице, прикрытую тряпкой. Под ней лежали ломтики почти подсохшего, как сухарик, хлеба. Схватив два кусочка, я прижала их к груди и так же бесшумно, как пришла, ретировалась в свою палату. Забравшись под кровать, в своё логово, я принялась методично, почти смакуя, жевать этот хлеб. Те кусочки, которые я недоедала, прятала под старый матрас или в щели за тумбочкой. В складках своего логова или в наволочке подушки я прятать еду не стала. Так как знаю, что сдешные санитарки постоянно так и норовят раздербанить мою напольную подстилку и сложить на кровать. Прогулка... Тут она была ещё с большими запретами, чем в центре. Там я могла хотя бы зарыться носом в куст, валяться на траве, бегать на четвереньках, грызть палочки или, в самые вкусные, ленивые дни, залезть на дерево и смотреть на мир сверху. Здесь же даже этого не разрешили. – С дерева слезай! – тут же раздавался резкий окрик санитарки. – Куда полезла?! Упадешь! Попытку прилечь под редким кустиком, чтобы спрятаться от всех взглядов и найти покой, тоже пресекали сразу на корню. – Выходи. Ты что спрятаться от нас решила? Выходи. – Что ты валяешься на земле, как животное? Вставай! Иди походи, а то потом в обед не уснёшь. Быстро, быстро. На всё из лирики, я огрызалась. Не дают нормально в спокойствии полежать. Дворик был обычный, скучный и затхлый, как и в принципе всё здесь. Унылая бетонная площадка, несколько голых скамеек и пожухлые, вытоптанные клочки травы на неухоженном газоне с немногочисленными цветочками в грядках, которые редко довольствовались поливом. Даже земля здесь пахла не жизнью, а пылью и … одиночеством? Забор тут былдовольно простой, даже без пик. Через него мне не составило бы особого труда просто перелезть, почти можно перепрыгнуть, но.. Я же жду.... Я стояла посреди этого бетонного пятачка, подняв лицо к небу. Мои ноги сами по себе несли меня к забору. К краю территории этого непонятного места. Я не хотела бежать. Куда бежать? К кому бежать? К Аваму? Так он сам прийдëт за мной. Я просто подошла и уперлась лбом в прохладный, шершавый от нарастающей ржавчины металл. И стояла так, не двигаясь, вдыхая запах рыжего металла и несвободы, и смотрела сквозь прутья на клочок внешнего мира, на верхушки далёких деревьев, на пролетающую птицу. На здания и на дорогу, по которым ехали различные машины. Но только одна мысль крутится у меня в голове, пока глаза крутятся вокруг местных видов: Не нравиться мне это место. Но я не собираюсь убегать. Я буду ждать Авама и других членов моей человеческой стаи. Я буду ждать его. Потому что волки не бросают, а ждут. Потому что стая это семья. А в семье своих не бросают. … .. . Но иногда, когда всех выводили во двор, меня сковывало такое отчаяние и там, под открытым небом, меня накрывало волной такой острой, физической тоски, что я не могла сдержаться. Я садилась на холодную землю у забора, прижималась лбом к железным прутьям и начинала выть. Тихо сначала, а потом всё громче, протяжнее. Я выла о нём. О его тёплых руках, о спокойном голосе, о запахе. Я скучала. Я звала. Вдруг он услышит? Вдруг он где-то рядом, за этим забором, и услышит мой зов, как слышала бы его волчица в лесу? И тогда он, поняв по вою моë бедственное положение, быстро-быстро прибежит и заберёт меня... Но вой мой длился недолго. Выть здесь, оказывается, было нельзя. – Алиса! Прекрати, хватит выть! Нельзя! – налетели санитарки с раздражёнными лицами. – Сейчас всех пациентов своими воплями возбудишь! Все выть начнут, и будет нам всем тут концерт! Меня одёргивали, поднимали с земли, иногда грубо. Моё единственное средство связи с миром, с прошлым тупо затыкали. Моя тоска становилась неудобной, шумной проблемой, которую нужно было заглушить. После пару таких вот запретов по вою, я затихала, подавляя свой зов где-то глубоко внутри, где он превращался в тихое, беспрерывное скуление, слышимое пока только мне. … .. . Есть я стала ещё хуже. Еда здесь и так была отвратительной, а теперь каждый кусок вставал в горле комом из стресса и тоски. Я просто сидела над тарелкой, тупо глядя на остывающую, жирную массу. Меня пытались накормить, сначала уговаривая: – Ну съешь, детка, а то сил не будет. Потом, видя мою неуступность приказывали: – Алиса, ешь! Не капризничай! А потом...потом одна из санитарок, крупная женщина с усталым, каменным лицом, села рядом, взяла ложку и стала засовывать её мне в рот, пытаясь накормить насильно, как птенца. Я задохнулась, отпрянула, выплюнула кашу и зарычала, оскалившись. Ещё доля секунды и я бы оцарапала ей лицо. Но она выругалась, шлёпнула меня по руке ложкой и ушла, оставив меня одну над полной тарелкой. – Не рычать! Ты не в лесу!... – Ну ладно, не ешь. Голод не тëтка – пирожка не даст. В тот вечер я не съела ничего. Я просто сидела на кровати, прижимая к себе волчонка, и смотрела в одну точку пока сон не проглотит меня в своë царство. Во сне всё было хорошо, радостно и тепло.. Я бегала с волками по лесам и полям. Игралась с щенками, терпя их крошечные, как щепки, укусы. Выла с роднëй, а потом бежала к Аваму. А он, весь такой радостный, раскрывал руки в широком размахе и обнимал меня, крепко–крепко, крутя. Его щетина и пышные усы, приятно щекотали мои щëки. После таких хороших снов, мне не хотелось просыпаться, не хотелось вставать и идти на свой новый, абсолютно одинаковый, голодный завтрак.

***

Иногда меня приводили в какой-то кабинет, похожий на тот, что был у Авама, но совсем не такой. Здесь было не так приятно находиться с чем у него. В этой комнате я бы вряд ли быстро расслабилась и уснула, если бы была возможность. Воздух здесь пах не книгами и чаем, а сигаретным дымом, впитавшимся в шторы, и резким антисептиком. За столом сидела женщина в халате. У неё были чёрные волосы, подстриженные под ко мне каре, усталые глаза и папка с бумагами. Она улыбалась, но улыбка не доходила до глаз. – Здравствуй. Я Наталья Петровна. Не бойся, присаживайся, Алиса, – говорила она, указывая на стул напротив. Я садилась, но не на стул, а на пол рядом с ним, прижимаясь спиной к ножке. Это было безопаснее. Если, что то пойдëт не так, то я ближе к полу, а это преимущество. – Ну как ты тут? Привыкаешь? – начинала она, просматривая бумаги. Я молчала. Мои слова, и без того скудные, теперь совсем ушли внутрь, запертые страхом и недоверием. Зачем говорить, если всё равно никто меня не слушал? Игнорировали... Но раз сейчас спросили, захотели от меня что–то услышать, то значит надо ответить. – Грф..Не нравиться... – фыркнула я, дëрнув ухом. Психиатр подняла взгляд, бровь слегка поползла вверх. – Почему? Я сжала волчонка, с трудом собирая нужный пазл из слов. Как объяснить? Как втиснуть в слова все мои чувства тоски и отчуждения в этом месте? – Не мой место. Не мой... дом. – я сделала паузу, копошась в памяти в поисках самых важных слов из своего мозгового словарика. – Авам... нет... нет он. Не нравится…мой выф. Я сказала. Выдавила из себя самую суть. Это место не мое. Моего человека здесь нет. Поэтому всё неправильно. Поэтому мне здесь не нравиться. Психиатр кивнула, сделала быструю пометку в папке густой синей ручкой. – Угу.. – прозвучало её “понимание”. Оно было пустым, как эхо в зале ночной столовой. – Не расстраивайся. Ты привыкнешь. Адаптация к новым условиям всегда проходит сложно. – говорила она, скорее для себя, чем для дикарём перед ней. – Нужно время. И стараться налаживать контакт с другими проживающими. Не замыкаться. Потом, она что-то ещё говорила себе под нос, параллельно что то помечая на бумагах: про режим, про положительный настрой. Я слушала и не понимала, что она тароторит. Поэтому смотрела в окно, на голубое небо и думала о своей, о том как снова пойду гулять с Авамом, а он мне купит вкусное мороженное. Психиатр, видя моё молчание, продолжила, не поднимая глаз от папки, просматривая записи медсестëр – Я слышала, ты плохо ешь. Нужно кушать, милая. Тебе нужна еда. Почему не ешь? Мне потребовалось время, чтобы собрать слова в кучу и вытолкнуть их наружу. –... Не нравиться грр...Не нравиться….запах. Есть... не хочу.– в конце я ткнула костяшками себя в грудь и скривила лицо. – Ага.. хорошо.. – психиатр снова сделала пометку “Отказ от еды. Вероятно, избирательность в питании или расстройство пищевого поведения на фоне стресса.” Наталья задала другой вопрос, её голос стал на ноточку твёрже – А почему ты др сих пор рычишь на соседей по палате? – её голос стал немного строже. – Это неправильно. Они тебе ничего плохого не сделают. Не нужно от них прятаться под кроватью. Там холодно. Ты заболеешь. Я замерла, пытаясь понять то, что она сказала. Цепляюсь за знакомые слова. Я услышала слово “рычать” и “палата”.. А кто такие.. “соседи” – не знаю.. Схмурив брови я приняла выход, что она говорит, что: Почему я рычу в палате? Ааа.. Наверное так.. Ох теперь это ещё и на этом трудном человеческом объяснить надо… И как облечь в слова целую бурю чувств: первобытный страх перед непредсказуемостью людей вокруг, отвращение к чужим, больным запахам, потребность защитить своё крошечное, личное пространство. –.. не нравиться. Фр..Люди .. я..не знать ... не понимать... не нравиться... Я хотела сказать, что они напрягают меня до такого состояния, что я сплю даже ночью урывками. Что их глаза смотрящие в "никуда" не дают мне понять их намерения. Что их движения резкие и нелогичные. Что я боюсь, что кто-нибудь из них в любой момент может броситься. Но всё, что вышло из моего рта, это жалкое, повторяющееся "не нравиться". Психиатр вздохнула, как будто устав от капризного ребёнка.– Им тоже нужно время, чтобы привыкнуть к тебе, Алиса. Ты должна стараться. Попробуй не рычать. Просто сиди спокойно. Сиди и не рычи. Хорошо? – повторила она в конце. Чётко и медленно, словно команду. В конце концов от дикого ребёнка не стоит ожидать большого понимания. Затем её рука снова прошлась ручкой по странице: "Агрессивные реакции на других пациентов. Трудности в социализации. Если так продолжиться, то рекомендуется давать седативные препараты для коррекции тревожности ( естественно в малых дозах, если не начнуться нападения)" Она закрыла папку. – На сегодня всё, Алиса. Старайся вести себя хорошо. Повариха сказала, что сегодня на ужин будет вкусная запеканка. Попробуй поесть. Поёшь ладно? Я кивнула. Поём.. Может что–то и поём.. Моя рука уже схватилась за металлическую ручку двери, но вдруг меня что-то резко остановило. Я обернулась и задала мучащий меня вопрос, заставляя слова снова вылезти наружу. Каждое даётся с трудом, как проглоченный камень. – Авам.. я ждать. Ты видеть его?– я указала костяшкой на глаза. Потом просто смотрю на Наталью, цепляясь взглядом, пытаясь достучаться. Может, она видела его? Может, он приходил искать меня? Может, она знает, когда он вернётся? В её кабинете есть телефон, может, он звонил? Психиатр уже почти отвернулась к компьютеру, но вопрос дикари заставляет её на мгновение задержаться. Она оборачивается, и в её усталых глазах мелькает что-то похожее на лёгкое раздражение, смешанное с профессиональным шаблоном успокоения. – Адамс Викторович? – она произносит его имя правильно, формально, и это звучит как приговор. – Нет, милая, я его не видела. Он больше не работает с тобой. У него другие пациенты. Ты теперь здесь, с нами. И мы тебе поможем. – Выф? –Я слегка повернула голову от недопонимания. Не понимаю слов. – Алиса. Адамс не прийдëт сюда. Нет. Не прийдëт. – еë палец указал на пол. Затем она встаëт и кладёт свою наманикюренную руку на моë плечо, но её прикосновение легкое, быстрое и безразличное, как прикосновение к предмету мебели. Совсем не как у Авама. – Не думай о нём. Старайся думать о том, что здесь и сейчас. О режиме. О еде. О хорошем поведении. И всё будет хорошо. Я прорычала и хлопнула дверью в ответ. Глухой удар дерева о косяк прокатился по коридору, заставив санитарку вздрогнуть. Внутри меня всё кипело и рвалось наружу белой, яростной пеной. Ложь! Мне хотелось выкричать это слово, вбить его им в головы. Я не могла сказать слово “ложь”,” что она врёт”, что это всё не правда”. Авам никогда так не поступит. никогда!! Он прийдëт! Обязательно прийдëт! Он всегда ко мне приходил! Даже когда я его кусала! Но я могла только рычать и возмущаться по волчьи, не находя в своём человеческом запасе нужные слова. Я с силой топнула ногой по линолеуму, чувствуя, как дрожит пол, а по пятке расходится тугая боль. Я оскалилась на пустой коридор, на закрытые двери, на всех, кто тут был. Вдруг санитарка схватила меня за руку. Еë прикосновение было крепче, чем обычно. – Ну-ка перестань! Иди уже! Будешь тут скандалить! Я тут же вырвалась, отпрянула к стене и издала ещё один звук. Не рык, а что-то среднее между воем и сдавленным плачем. Это был единственный язык, на котором я могла говорить сейчас: Я расстроена. Простой и понятный язык зверя. Меня почти силой потащили в палату. Я не сопротивлялась больше. Вся ярость вышла наружу, оставив после себя ледяную, опустошающую пустоту. Я забилась в свой угол на кровати, спрятала лицо в коленях и затихла. Внутри не было даже мыслей. Была лишь обида. Обида за клевету на Авама, на моего человека. Она не знает. Он прийдëт. Обязательно прийдëт. .... ... .. В определённые дни меня приводили к другим женщинам в похожие кабинеты. Они тоже называли это время “уроками”. Разные женщины раскладывали передо мной буквы и цифры, говорили мягкими, натянутыми голосами: –Давай, Алиса, попробуем. Вот смотри, это «А». Как в твоём имени. – А вот, Алиса. Посмотри на картинку. Что это? – говорила она, держа карточку с изображением зелёного яблока. –Давай, Алисочка.. Ты же можешь. Напиши цифирку 1 .. Давай... Я смотрела на карточки. Я помнимала все эти знаки и изображения. Я помнила, как водила карандашом по бумаге, а Адамс сидел рядом, его плечо было тёплым и надёжным. Я помнила его терпеливое "молодец" с рукой на голове. И вкус вяленого мяса с печеньем, которое он давал после особенно трудной задачи. Это невозможно забыть. А теперь... Теперь передо мной была чужая женщина с такой же усталой улыбкой, как у той Натальи. Буквы были те же, но они стали какими-то мёртвыми… Зачем их выводить? Чтобы порадовать эту незнакомку? Чтобы она поставила галочку в своей книжке? Чтобы после всех моих стараний я получила лишь, чистое, символическое "хорошо" И “молодец”? От которых в моей душе Даше не теплиться носика радости? Я с лёгкостью брала карандаш. Я могла бы одним простым движением повести линию. Но я не хотела. Это было наше с Авамом. Наше тихое, важное дело. Оно не должно было происходить здесь, в этом пахнущем тоской месте, с чужим человеком. Я хочу делать это с ним и Соней. С их тëплыми улыбками. С их плечами рядом. Вместо этого я отодвигала карточки, клала голову на стол и закрывала глаза, скуля. Или начинала теребить край бумаги, пока он не превращался в бахрому. Или просто смотрела в окно, полностью игнорируя её слова. – Алиса, ну пожалуйста, – вздыхала женщина. – Нужно же учиться. Попробуй хоть одну букву. У тебя же такой патанциал есть.. Иногда, в редкие моменты, когда какая-то внутренняя пружина не выдерживала тоски по самой этой деятельности, по ритму и порядку урока, я могла взять карандаш и что-то да нацарапать. Но чаще всего интереса не было. Без его спокойного присутствия, без его уверенности, что у меня всё получится, весь этот мир букв, цифр и человеческих знаний потерял свою искорку. Он стал бессмысленным. Как лай в отражение. Я не хотела лаять для чужих. Я не хотела стараться для других. Я хотела просто молчать и ждать, пока не вернётся тот, для кого мои корявые буквы имели ценность. Я хотела выполнять тооько те команды, которые исходили из пол уст моего водака, моей стаи. Всë! Я вам не собака, всех подряд слушать. "Пациентка Игнатова А.А: проводили занятия. Показала минимальный прогресс и вовлеченость". Но когда я была одна... по-настоящему одна, в редкие тихие минуты в палате пол кроватью или в своём углу в рекреации, когда остальные были поглощены своим хаосом... тогда я доставала из-под матраса спрятанный, погрызанный в усмерть, карандаш и мятый клочок бумаги, украденные с одного из тех бесполезных уроков. И я рисовала. Для себя. Не для отчётов, не для чужих глаз, не для того, чтобы что-то доказать. Не по их просьбе. Я рисовала Авама. Его высокую фигуру, чуть сутулые плечи, очки, которые он поправлял пальцем. Я старалась вывести знакомые линии его лица, которые так любила. Карие глаза, очки, слегка растрепанная шевелюра, колькая щетина с густыми усами и спрятанная за ними, широкая улыбка. Я рисовала Авру. Её длинную, серую морду, полную таких опасных для добычи, но таких аккуратных и бережных для меня и щенят, зубов. Её мудрые, наполненные старостью прошлых лет, глаза, наклонённые уши, и мощную шею. И Вара, отца-вожака, с гордой посадкой головы. С его рыжевато- серой шерстью и небольшими, едва видимыми шрамиками от чужих клыков на носе. Я рисовала Соню с её пучком русых волос, в который она часто засовывала карандаш. Еë белый халат и розовые кроксы. И добрые, чуть усталыми, но полными тихой нежности, а иногда и яркого веселья, оливкывими глазами. Андрея с его вечно смешливой ухмылкой и озорными глазами. Анну Борисовну с кудрями и очками на верёвочке, повисшими на груди. И даже Мишку. Огромного, бородатого и мощного. И его питбуля Боню, с которой мы игрались у него во дворе, счастливо тявкая. Каждая линия была памятью. Корявой, нарисованной одним цветом серого графита, но родной. В то время, когда я водила карандашом по шершавой бумаге, я не была здесь, в этой пахнущей болезнью помещении. Я была там. В кабинете с запахом чая. На прогулке в парке, где ела "вкусный снег", называемый мороженным. В логове со своей волчьей семьёй, чувствуя тепло их шерсти и возню молодых щенят. Это отвлекало. Наполняло сердце глубоким, тихим теплом, которое на время растапливало ледяной камень тоски внутри и помогало ждать дальше, минуя время. В эти минуты я была Алисой и Фауром. Дочерью Авры. Волчонком Адама. Частью своей странной, разновидовой, но настоящей Семьи. Как же хорошо, что у меня есть руки и пальцы. Как же хорошо, что Авам научил меня рисовать и держать карандаш. Потому что рисуя, я вспоминаю прошлое. А чем чаще я его вспоминаю, тем меньше вероятность, что я его забуду. А я не хочу забывать. Никогда никогда. Я не хочу забыть в своей голове морду моих шерстяных родителей, братьев и сестёр. И я не хочу забыть и лица моих, тоже теперь уже родных, членов человеческой стаи, пока я жду. Потом я спрятала рисунок обратно под матрас, подальше от чужих глаз и рук. Это было моё сокровище. Моя тайна. Единственное доказательство, что тот другой мир ещё со мной. И пока я могла его рисовать, он не мог исчезнуть полностью. Они не могли отнять его у меня. Никто его не отнимет из моего мозга. Никто.

***

Уборщица, менявшая постельное бельё, нащупала под тонким матрасом свёрнутый листок и погрызанный простой карандаш. Развернула, глянула на каракули и понесла к психиатру. Мало ли что пациенты прячут. А тут рисунки какие-то. Лучше показать профессионалу, мало ли скорректирует лечение. Наталья Петровна, уже готовясь к выходу из кабинета, на чай в ординаторскую, рассеянно обернулась на просьбу уборщицы. – Наталья Петровна, вот посмотрите, я под матрассом той новенькой... Дикой девочки нашла. Что скажите? – сказала пожилая дама и протянула свëрток. Наталья взяла бумажку и развернула. Её брови поползли вверх. –Удивительно... Дикий ребёнок рисует? Сама?А по отсчетам, она даже не пытается... И когда она успела канцелярию стащить? Мысленно, она порылась в папке Алисы и нашла отчёты Вествуда. "Да, упоминал... Использовал арт-терапию. Пациентка демонстрирует эмоциональную привязанность через визуальные образы..." – вспоминаются ей строки. Она фыркнула. "Привязанность"– корень всей проблемы. – Верните, – бросила она уборщице, сунув рисунок обратно. – Пусть рисует, если хочет. Сидя в ординаторской, она задумалась, глядя в окно. "Она скучает и тоскует. Не понимает, что Адамс-то, по сути, бросил её. Цепляется за прошлое, бедняжка.... Это тормозит адаптацию. Это бесконечное ожидание, только еë погубит. Как бы она у нас тут не одичала со временем. Алиса, судя по отсчётом Вествуда, крайне способная девушка при своëм то синдроме. Нельзя ей позволять закапывать себя и свой потанцевал в пучине пустого ожидания и горя. " В её голове сложилась простая, циничная логика. Зачем позволять девочке жить иллюзиями? Лучше раскрыть глаза сейчас, резко, как срывают пластырь. Шок, боль, а потом приходит неизбежное принятие, что всё уже произошло. И тогда она пойдёт дальше по прогрессу, не цепляясь за призраков прошлого. Это будет больно, но терапевтично. Во всяком случае, в теориях, которые Петровна давно перестала проверять на живых людях. На следующий день, во время планового сеанса, она не стала долго томить, спрашивая: Как у тебя дела?”. Она положила перед Алисой тот самый рисунок, который она, заранее попросила медсестру достать, когда Алиса будет не в палате. – Это ты рисовала? – спросила она ровным тоном и указала пальцем сначала на бумагу, а потом на девушку. Алиса, увидев свой рисунок в чужих руках, вздрогнула, как загнанный зверь. Её глаза расширились от боязни за своë сокровище. Она кивнула. – Да. – Хорошо нарисовано, – сказала Наталья Петровна без эмоций. – Но, Алиса, тебе нужно понять кое-что важное. –Она облокотилась на стол. – Доктор Адамс больше не твой врач. ОН НЕ ПРИДЁТ. ОН НЕ ВЕРНЁТСЯ. Он передал тебя нам и ушёл к другим пациентам. Он тебя… ОСТАВИЛ. БРОСИЛ. Поняла? Она произносила слова чётко, безжалостно, как молотком вбивая каждое в сознание девочки. – Твои волки в лесу. Твои друзья-врачи в другой больнице. ИХ ЗДЕСЬ НЕТ. И не будет. Ты должна перестать о них думать. Думай о том, что есть здесь. Это — твоя реальность теперь. Твоя семья. Они – Наталья снова указала на рисунок, желая достучаться, объяснив самыми простыми словами – ушли. Не придут. Не жди. Она смотрела на Алису, ожидая слёз, истерики, может, даже агрессии. Но Алиса не заплакала. Она застыла. Наталья говорит эти слова. Но я не верю. Не слушаю. Она Адамса не знает. Она не знает других членов человеческой стаи. Вот и говорит всякую чушь, потому что не знает моего человека. Он не бросал меня никогда. Никогда. Он мой Вожак. Вожак не бросает стаю. Без вожака, стая распадётся. Внутри меня поднялась такая волна яростного отрицания, что она смыла на мгновение весь мой первоначальный страх за рисунок. Мои пальцы впились в край стула. – Грррр... Ты говорить это... – мои слова вылезли наружу, рычащие, горловые, сдавленные, но твёрдые. – Ты... не знать Авам. Он придёт... Мне говорить... он уйти... и придет... я ждать. Я смотрела на неё не испуганными, а горящими глазами. В них плескалась волчья верность, надежда и вызов. Она думала, что знает? Она, которая видела его только в бумагах? Она, которая никогда не чувствовала, как его рука ложится на голову и спину, чтоб успокоить, никогда не слышала его смех, когда мы учились и бегали друг за другом. Она, которая никогда не чувствовала его тёплых объятий и мягких, мелодичных слов, не имеет права говорить такое. Наталья Петровна вздохнула, но в её вздохе прозвучало усталое раздражение Пациентка сопротивляется терапии. Как достучатся? – Алиса, я тебе факты говорю. Он передал документы. ОН НЕ ЗВОНИТ, не пишет. ОН НЕ ПРИДЁТ. Ты должна это принять. Я резко встала, стул с грохотом упал назад. Я больше не могла сидеть здесь и слушать, как эта женщина, не знающая ничего, порочит его. Руки с грохотом ударили о стол – Нет! – вырвалось у меня почти лающим рыком. – ГРРРР…Ты не знать! Он... он мой! –я ткнула себя костяшками в грудь до громкого удара, чувствуя, как там всё сжимается от этой несправедливости. – Мне говорить... он прийти. Я ждать! Ты говорить.. Нет.. Ты Н-Нельзя…говорить это!! Фу!! Я повернулась и направилась к двери, моя спина была прямая, плечи напряжены. –Алиса, подожди! Сеанс ещё не закончен! – резко сказала она. Но я уже не слышала, не слушалась. Только одного Авама, как вожака я буду слушаться. Я вышла, хлопнув дверью, и пошла на четвереньках по коридору быстрыми, решительными шагами. Внутри всё дрожало от ярости и непоколебимой уверенности. Они все здесь ошибаются. Все. Они не понимают. Они живут в своём мире. Здесь! А там, откуда я родом: Вожак, родитель никогда не бросает своего волчонка. А значит, он придёт. Просто… … …Просто что-то случилось? Что-то важное. А когда разберётся, он обязательно придёт. … Правда.. Что же с ним случилось, раз его уже так долго нет? Я остановилась и прыгнула на подоконник, всматриваясь в даль. Из груди вышел тихий, едва слышимый скулëж беспокойства. А вдруг с ним и правду что то произошло? Вдруг, когда он ушëл куда то, на него напали? Люди, собаки? Застрелили? Побили? Или.. Или его сбили со своего же следа и он потерялся? Тихое скуление превратилось в подавленный, горловой вой отчаяния, который застрял у меня в глотке. Я зажмурилась, вцепившись пальцами в подоконник. Нет. Нет, не мог он потеряться. Он умный. Он знает свои тропы. И не мог он позволить себя убить. Он сильный. Но семя сомнения уже было посеяно. И оно пускало в моём сердце острые, цепкие корни. Что, если его нет не потому, что он не хочет прийти, как сказала Наталья? А потому, что... не может? И тогда моё ожидание было не верностью, а глупостью. Когда оленëнок смирно сидит в укрытии высоких трав и ждëт мать, которую уже как пару дней назад загрызли. Ждать я долго не стала. Теперь меня ничего не держит. Ни рисунки, ни надежда, которая обратилась в ледяной страх за него. Если с Авамом что-то случилось, я должна знать. Если он потерялся, я должна его найти. Это закон семьи, закон стаи. Спрыгнув с подоконника, я помчалась по коридору не к своей палате, а к выходу из здания. Охранник у дверей, грузный мужчина в униформе, лениво смотревший в телефон, лишь в последний момент поднял голову и вскинул руки, чтобы преградить путь. – Эй, куда?! Я не стала объяснять. Говорить это для людей, которые слушают, с которыми можно договориться. А эти не умеют ни слушать, ни договариваться. Я просто бросилась на него, как зверь, прорывающийся через густые заросли полевой травы. Он схватил меня за плечи, попытался скрутить. Мы свалились на пол, он был тяжёлый, сильный, но неповоротливый. Я вырывалась, царапалась, кусала за униформу, но не могла её прогрызть, била локтями, не издавала ни звука. В его серых глазах читался не столько гнев, сколько усталое недоумение. Очередная проблемная пациентка. И тогда я просто... укусила его. Не сильно, не чтобы покалечить, а как щенок, переставший терпеть. Я вцепилась в пальцы его руки, которая сжимала мои запястья. Он ахнул от неожиданности и боли, и рефлекторно дёрнул одну руку назад. Его хватка ослабла. Этого мига мне хватило. Я выскользнула, как угорь, шмыгнула в створки входных дверей и вырвалась на улицу. Жаркий, твёрдый асфальт встретил босые ноги. Я не чувствовала его. Я чувствовала только ветер в лицо и простор. Я побежала на двух ногах, не оглядываясь. Просто побежала, куда несли ноги, растворяясь в лабиринте серых улиц, среди чужих машин и удивлённых лиц прохожих. А в голове играло дежавю. Сильное, навязчивое. Я уже бежала так когда-то. Тоже босая, тоже напуганная до смерти, тоже в чужом, враждебном мире. Только тогда я бежала от людей, в лес, к тишине и безопасности своей волчей семьи. А сейчас... Сейчас я бежала по людскому миру, к своей человеческой семье. К своему единственному Вожаку. Я хочу узнать правду. Найти его. Найти его, живого или мёртвого, и либо привести домой, либо... лечь рядом. Потому что вне стаи, вне своего Вожака для одинокого волка хорошей жизни не было. Я бежала, крепко стиснув зубы. Пробегая по длинным улицам с монументальными зданиями я не смотрела на людей или машины. Глаза смотрели сквозь них. Разум искал знакомую тропу. Не зря же я смотрела на дорогу, когда сидела в чужой машине, уезжая в то чахлое место. Тогда, сонная и растерянная, я всё равно впитывала в себя различные, яркие образы: вот эти цветные многоэтажки (спальный район), вот этот огромный рекламный щит с улыбающейся женщиной, вот этот поворот, открывающий большую и широкую продольную часть, вот, привлекает мой взгляд, тогда ещё, яркая заправка. Теперь я бежала по улицам, пытаясь вытянуть из своей памяти эти самые образы. Это было трудно. Очень трудно. Память была как потрёпанная, мокрая карта, где одни чернила расплылись, а другие стёрлись. Дома казались похожими, повороты запутанными. Я замедлялась на перекрёстках, крутя головой, нюхая воздух, пытаясь уловить хоть что-то знакомое. С заправки я бежала далее, вниз по дороге пока солнце начинало садиться. Я помню.. Мы не сворачивали тогда.. Надо просто идти вниз и вниз.. Увидев, ярко красное, кирпичное здание, я свернула, дождалась с другими людьми зелёного сигнала светофора и перешла через широкий, массивный и даже какой-то страшный перекрёсток. Я помню, как машина около него осторавливалась, пропуская людей при повороте. А потом.. Я пошла дальше, не сворачивая, надеясь на удачу и интуицию. И вот, когда оранжевый закат красиво окрапил когда то голубое небо, впереди мои глаза зацепились до боли знакомый забор. Это…тот самый парк? Да Да!! Это он! он! Это тот самый парк, по которому мы с Авамом гуляли. А от него дорогу до центра, я выучила за всё времена почти ежедневных прогулок. Я бежала к нему. К Аваму. И этот внутренний компас, эта магнитная стрелка, указывающая на него, была сильнее любого страха. И вот, пройдя через несколько улиц, поворотов и переходов, я увидела то, что искала: длинный забор с витыми чугунными воротами, с пиками на верхах. Не те, что у ПНИ. И за ними стояло такое знакомое трёхэтажное, светлое, чистое и новенькое с большими окнами, здание, которое и в подметки тому чахлому месту и не годится. Сердце ёкнуло, замирая от надежды. Ноги, от долгого и по факту, мучительного бега по твёрдому городскому камню, ужасно болели. Ну ничего.. Щас тут отдохну.. В центре, а потом и пойду искать Авама вокруг этой территории, если его не найду. Может Соню встречу, Андрея.. Анну? Может быть с медсёстрами подожду или они позвонят Аваму и скажут, что я уже здесь и переживаю... Чтоб он не ушëл в то тёмное место забирать меня. Я ринулась к забору. Без раздумий, с разбегу вцепилась пальцами в кованый узор и полезла вверх, как когда-то лазила по соснам в лесу. Металл был холодным и шершавым под пальцами, но я не чувствовала ничего, кроме жгучего желания оказаться там. Я перевалилась через верх, сорвалась вниз и приземлилась на мягкую землю газона по-кошачьи, на согнутые руки и ноги. Я была на территории. Обежав здание, я зашла в двери фойе и побежала по длинным коридорам первого этажа. Я бежала в кабинет Авама. Он должен быть там в первую очередь. Это его основное место. Я схватилась за ручку и поняла, что дверь закрыта. Если дверь закрыта, значит, его нет... Хорошо... Так... Ноги понесли меня в ординаторскую. Но там дверь тоже оказалась заперта... Ох... как это? Дверь в ординаторскую никогда не была заперта... Если тут дверь закрыта, значит, никого нет... Значит, их и правда в центре нет... Никого... Быстро попив воду из крана в туалете, утолив ужасную жажду, я прошлась по коридорам второго этажа и заглянула в каждую, незапертую палату. В подвал спустилась и заглянула в прачечную. Побежала в туалеты, душевые, заглянула в бассейн и его раздевалки. Даже в маленьком зале Анны с зеркалами была. Никого нет. Уставшая, я вернулась в фойе и легла на пол, возле стойки регистрации... Я везде проверила, где Авам и другие могли бы быть… Пару дверей только запертыми оказались.. Эхх… значит их ещё нет тут.. Не пришли.. Ладно…Вот Сейчас... чуть-чуть отдохну и продолжу их искать на улицах города, а то всё тело ломит... Я так долго бежала. Так долго, что солнце скрылось за горизонт, а ноги болезненно запульсировали... Вдруг родился голос – Алиса? Ты чего тут делаешь? Тебя же перевели?! Я открыла глаза. Надо мной стояла Люда, медсестра из ночной смены. Её лицо выражало не радость, а шок, смешанный с растерянностью и досадой. Я попыталась встать, но тело не слушалось. Я издала хриплый, беззвучный звук и ткнула пальцем в бок, в коридор, туда, где был его кабинет. – Авам... – прохрипела я. – Где... Авам? Люда покачала головой, её лицо смягчилось на мгновение. – Адамс сегодня не в смене. Он вообще... – она запнулась, видимо, не зная, что говорить. – Он сейчас не здесь. А ты, детка, ты не должна здесь быть. Ты понимаешь? Тебя перевели в другое учреждение. Ты сбежала? Она наклонилась, пытаясь помочь мне подняться, но я отшатнулась, прижавшись спиной к стойке регистрации. –Не... нет уходить... – выдавила я. – Я ждать... Авам... Он прийти…– Я постукивают ладонью по плитке. – Алиса, Адамс... Его сейчас нет здесь. Не жди его. Он сказал, что не скоро пиийдëт. Моё сердце сжалось, но я выжала из себя следующий вопрос, последний оплот надежды – Соня... Андрей... Анна? Татьяна опустила глаза, её голос стал тише, виноватым. – Их... детка... тоже пока нет... Они все. Вся моя стая. Исчезли. – Они... где? Сказать? – я попыталась встать, но ноги подкосились, и я снова осела на пол. – Нет, милая, нет... – Татьяна покачала головой, её лицо было печальным. – Лучше сиди здесь и жди... я позвоню в интернат. Тебя, небось, уже ищут. Заберут. – Нет! – вырвалось у меня, хрипло и отчаянно. – Авама ждать! Позвонить! Позвонить. Ты! – я ткнула пальцем в телефон на стойке. Татьяна вздохнула, словно сдаваясь под напором моей истерической надежды. – Алиса... я звонила... он не отвечает... – ПОЗВОНИТЬ! – рыкнула я так, что потусторонние люди обернулись. Это была уже не просьба, а вопль, полный волчьей мольбы, что она аж вздрогнула. – Хорошо, хорошо... щас...– согласилась она и взяла трубку, набрала номер из внутренней базы. Я замерла, вцепившись взглядом в её лицо, а руками в стол стойки. Я слышала долгие, мерные гудки, которые звучали, как удары сердца в пустой комнате. Раз, два, три... Десять… Потом прозвучал холодный, автоматический женский голос: “Абонент временно недоступен. Оставьте сообщение после сигнала…” Татьяна медленно опустила трубку. Её взгляд был ответом ещё до слов. – Слышишь, Алиса? Адамс не отвечает... Но я не сдавалась. Не могла сдаться сейчас. Если не он ответит, то кто-то другой. Кто-то из своих. – Соня, Андрей, Анна... – я перечисляла их, как заклинание. – Звонить... ты. Звонить. Татьяна ещё раз взяла трубку. И снова... Гудки. Гудки. Гудки. Тот же холодный голос или короткие гудки, которые обрывались, ни к чему не приводя. Она звонила по очереди на все номера, которые были в списке дежурного персонала. Результат был один и тот же. Она положила трубку и повернулась ко мне. В её глазах уже не было растерянности, только глубокая, беспомощная печаль. – Алиса, я сказала всё. Никто не отвечает. Соня, Андрей и Анна не отвечают. – её рука опустилась на мой плечо. После этих слов я села на кафельную плитку, облокотившись о стойку спиной. Холод проникал сквозь тонкую ткань штанов и кожу стоп, но я его почти не чувствовала. Внутри было ещё холоднее. Не отвечает… никто…неужели.. Они все мертвы? Нет! Не хочу в это верить! Вдруг у них потерялись эти электронные прямоугольники или их украли? Татьяна вздохнула, предлагая мне свои руки – Алиса, не сиди на холодном, всё себе застудишь. – Гррр Нет. – прошипела я твëрдо, не глядя на неё. – Я сидеть! Хочу сидеть! Я отдыхать. Я спать…идти, искать Авама... в городе. Я отдыхать... сейчас... Моё упрямство было последним бастионом. Если не здесь, то я пойду искать его по всему городу. Я найду его дом. Я буду ждать его там, у порога, у ворот, а потом снова приходить сюда. Раз за разом. Или.. Там, если найду дом Авама, то рядом с Мишей буду.. Он его друг.. Тоже член стаи. Мы вместе будем ждать.. Только я не помню пути в его дом.. В этом трудность… дорога к нему была длинная, извилистая.. С множеством, как будто бы одинаковых поворотов. От чахлого места до центра можно было восстановить не трудный, почти прямой по массивной, длинной дороге, маршрут. Татьяна села на корточки рядом, её голос стал тихим и очень серьёзным. – Алиса... Адамс и все... они не тут. Не в этом городе. Они ушли далеко-далеко... очень далеко. В другую страну. Ты их сама не найдёшь... Жди их в интернате, где сказали. Я медленно повернула к ней голову. –Друг...ая... с-рана? – скопировала я это странное, новое слово. – Это? – Ох... – Татьяна провела рукой по лицу, стараясь объяснить как можно проще – Это... Это очень далёкое место. Оно ОЧЕНЬ далеко... Ты никогда не пройдёшь столько лесов, полей, чтобы дойти до него... Это очень, очень далеко. За океаном. – ...?... – Океан.. Это очень очень много воды.. И не так, как в нашем бассейне.. Нет.. ты не проплывешь океан. Ааа..За океаном... Очень очень много воды.. Я кивнула с горечью, не до конца понимая масштабы. Что это за океан.. Много много воды… я знаю лесные ручейки, ключи и реки и озëра… О больших, широких реках я только от пришлых волков слышала. Там тоже много много воды. И такую реку не переплыть. Может она имеет в виду ту самую реку? Просто слово “океан” это река по волчьи? И что значит это, человеческое “переплыть”? Ничего не понятно. Но я снова одно: Авам далеко, за очень очень большим количеством воды. И до него мне не добраться. Хорошо. Я буду ждать Авама там, в интернате. Раз он не здесь, то какой смысл мне бродить по городу и искать его? Пф... Бесполезно. Мысль была логичной, по-волчьи практичной. Если добыча ушла за пределы твоей территории, бессмысленно искать её на своих тропах. Нужно ждать, пока она вернётся. Или пока не появится новый след. – Угу... – прошептала я, опустив подбородок на колени. Я замолчала, но внутри продолжалась буря. Я подожду... Хоть от этого тяжело... Тяжело от этой какой-то снова появившиеся давящей недосказанности. Ведь самое страшное было не в том, что они далеко. Страшно было другое. Она звонила, а ответов нет. Это вызывает беспокойство. Что, если там "в другой стране" с ними случилось то самое страшное, о чём она боялась подумать? Авам, Соня, все... Они могли попасть в беду. Их могли... убить люди, звери? Татьяна, видя, что я больше не сопротивляюсь, осторожно прикоснулась к моему плечу. – Пойдём, я дам тебе чаю, пока едут за тобой. И булочку. Хочешь? Я кивнула. Я не против поесть сладкое, по которому уже успела соскучиться. Но я всё равно я не слишком горю большим желанием возвращаться в то место с полными комнатными странных, больных людей. А Почему я не могу подождать свою стаю тут? В своей, личной палате? В своём логове, которое пахнет мной, а не чужим страхом? Мои ноги резко упёрлись в пол, я подняла взгляд на слегка улиаленную женщину. – Я хочу ждать... – Я твёрдо указала пальцем в глубь коридора, туда, где была моя палата. – Нет, Алиса. Ты не можешь... – в её голосе прозвучала жалость, но и окончательность. – фр? – я нахмурилась, не понимая. – Алиса, твою палату... – она сделала паузу, подбирая слова. – В ней живёт другой человек. Другой пациент. Её заняли. "Заняли" Что значит это человеческое слово? Но я поняла " Живëт другой человек" , не я, а какой-то человек. Слова ударили в виски, как гром. Заняли моё логово? Какой-то чужой зверь посмел лечь на мою подстилку, несмотря на вездесущий мной запах? Я уже не думала. Новый прилив адреналина, на этот раз чистой, животной ярости, выпрямил меня. С новыми силами я рванула с места и побежала по коридору, к своей палате. Мои ноги, только что еле двигавшиеся, теперь несли меня с бешеной скоростью по коридору. Татьяна крикнула что-то мне вслед, но я еë не слушала. Как это заняли?! Это моё место! Там пахло мной! Моими вещами! Моими рисунками на стене! Моими воспоминаниями о тихих вечерах с Авамом! Я влетела в палату, распахнув дверь. И замерла. На моей кровати сидел незнакомый пожилой мужчина. Он что-то бормотал себе под нос и читал газету. На тумбочке не было моих книг. На стенах не было моих рисунков. В воздухе висел тяжёлый, лекарственный запах, перебивающий даже слабый, угасающий след моего собственного присутствия. Злость охватила меня белой пеленой. Нужно прогнать чужого зверя со своей территории! Сейчас же! Я зарычала. Низко, угрожающе, по-настоящему, как волчица, защищающая логово. Мужчина вздрогнул и поднял на меня испуганные, мутноватые глаза. – Вон! – прошипела я, делая шаг вперёд и оскаливаясь. — Моё ГРРРРРРР! МОЁ МЕСТО! АРГХ!! УХОДИ!! ГРРРР!! ВОН! ВОН! АГРРРРРРР.... – выходил из груди рычащий лай Он испуганно замотал головой и прижался к стене. В этот момент в дверь влетели Татьяна и подоспевший охранник. – Алиса, нет! Прекрати! Охранник схватил меня сзади, но я вырвалась, ещё больше разъяряясь от их вмешательства. Бросилась к кровати, пытаясь сдëрнуть с неё одеяло, чтобы прогнать чужака, физически очистив своё пространство. Поднялся крик, шум. Но в моей голове был только один закон, самый древний и неоспоримый: это моё логово. Мой дом! И я должна его вернуть. Любой ценой. Меня повалили. Сильные руки охранника прижали меня к полу, холодный линолеум впился в щёку. Я билась, но сил уже не оставалось, ни физических, ни душевных. И тогда слёзы, которые копились все эти недели – слёзы тоски, ярости, недоумения и боли, хлынули из глаз горячими, солёными потоками. Я не выла. Я просто плакала, тихо скуля. Нет, не от боли, а от жгучей, всепоглощающей обиды и несправедливости. Моё место... не охраняли. Моё логово, мою крепость, которую я метила своим запахом, своими рисунками, своими тихими ночами... его просто отдали другому. Без предупреждения. Без спроса. Как будто я никогда здесь и не была. Моё место не охраняли... Моё место в стае заняли, без ведома Вожака. Почему? Я лежала, прижатая к холодному полу, и этот вопрос крутился в голове, как острый шип. В стае так не бывает. Логово щенка или молодой волчицы охраняет вся стая. Никто чужой не посмеет туда сунуться, пока жив Вожак. А если Вожак ушёл, то его заместитель охраняет, пока тот не вернётся. Я же не уходила навсегда, в другую стаю!! Я не перешла добровольно в другой клан! Я была всего лишь... в отлучке, как на долгой охоте или патрулировании территории. И пока меня не было, моё логово заняли. Вожак ушёл... и без его ведома меня выгнали!! Эта мысль пронзила меня, как молния. Да. Вожак ушёл. Далеко-далеко. И пока его не было, другие... более слабые, но более многочисленные члены стаи... они решили, что я больше не нужна. Что мое логово можно отдать другому. Они не стали ждать его возвращения. Они не послушали бы его, даже если бы он приказал оставить всё как есть. Потому что его не было здесь и сейчас. Наверное, поэтому Авам и попросил тех людей отвести меня в то чахлое место... Чтобы на всякий случай, мне можно было где жить, получать тепло и скрыться от дождя... а не шататься в городе... Вот оно. Объяснение. Он знал. Он знал, что его могут заставить уйти. И он, как хороший Вожак, позаботился, чтобы у его молодого, нового и неопытного челна стаи было хоть какое-то убежище на время его отсутствия. Пусть чахлое, пусть страшное, но крыша над головой и еда. Он не бросил. Он предусмотрел. Но правда... почему меня выгнали? Я же хорошая. Стараюсь тут не буянить и никого просто так не кусать... И тут логика давала сбой. В стае ценят силу, ловкость, пользу для всех. Я была сильной. Я училась комуникатировать. Я приносила ему дань в виде мяса. Я защищала его от собаки. Я была хорошим членом стаи. Почему же меня изгнали? Значит, здесь, у людей всё таки другие правила. Правила, которые я до сих пор не понимаю. Правила, по которым можно быть хорошей, но всё равно оказаться лишней, если Вожака нет рядом, чтобы сказать: "Она моя. Оставьте её в покое". Тогда это не стая.. Не семья.. А самая настоящая собачья свора. Свора дворовых, чужих друг другу псов, где царит лишь насилие, жестокость и постоянная борьба за главенство. Тебя выгонят, если тебя некому защищать. Тебя выгонят, если ты перестанешь быть удобным. Тебя выгонят, если ты уходишь надолго. Меня подняли с пола. Я уже не рыпалась. Я просто смотрела грустным взглядом туда, где было моё логово, теперь занятое чужим, испуганным стариком. Я понимала теперь. Это место больше не мой дом. Его у меня отняли. И здешний вожак, который мог бы это остановить, ушёл так далеко, что даже не слышит моих воплей. Остаётся только то чахлое убежище, которое он заранее приготовил мне, и бесконечное, томящиеся сердце, ожидание. … .. . Я сидела на лавочке в фойе и даже чай с булочкой из рук Татьяны не принимала. Обида была такой густой и горькой, что перебивала сосущий голод и желание подкрепиться сладостью. Она подступала комком к горлу и заставляла глаза всё время течь, словно маленький ключ. Как горько. Так обидно... Я доверяла всем этим людям вокруг... Всем этим ходячим белым халатам и голубым формам. Всем! Я думала, мы стая. Что у нас есть Вожак, есть Старейшины, есть свои правила и взаимовыручка. Что они, как волки, будут защищать своего, даже самого слабого. А оказалось... это просто свора. Бродячая собачья свора. В своре нет верности. В своре каждый сам за себя. В своре место под самым солнцем занимает тот, кто сильнее или просто оказался ближе. И если пропал вожак своры, то о его щенке тут же забывают, а его лежанку уже занимает другой. Татьяна пыталась что-то сказать, протягивала кружку, но я отворачивалась. Её жалость сейчас была для меня таким же проявлением этой собачьей, беспринципной природы. Сейчас она жалеет, а через пять минут проводит меня и отдаст в руки чужим. Потом приехали люди из чахлого места. Их лица не были злыми, просто усталыми и раздражёнными. Они подошли ко мне, взяли под руки. Я не сопротивлялась. Я даже не посмотрела на них. Просто позволила себя поднять и повести. Я прошла мимо Татьяны, не взглянув на неё. Мимо знакомых коридоров, которые теперь казались чужими, холодными и враждебными, как в самый первый день своего, здесь появления. Меня увели. Из моего прежнего логова, которое перестало быть моим. Увели обратно в то больное убежище, которое теперь было моей единственной, убогой реальностью. И по дороге, в машине, глядя в тёмное окно на мелькающие огни, я думала только об одном. В стае есть честь. В своре только грубость, борьба за выживание. И я, похоже, ошиблась с самого начала. Я приняла центр за стаю. И я ошиблась в одном, в самом главном: Люди – не волки. У них другие правила. Машина остановилась у знакомых, мрачных ворот. Меня вывели. Холодный, промозглый воздух ударил в лицо, а пятки коснулись холодного асфальта. Я не сопротивлялась. … И только свою четвёрку я жду. Авама, Соню, Андрея, Анну. Не всех этих людей в халатах. Только их. Ту маленькую, настоящую стаю внутри большой, фальшивой своры. Я буду ждать их, а особенно его. Молча. Терпеливо. Даже если пройдут годы. Даже если все вокруг будут думать, что это безумие. Даже если надежда будет гаснуть с каждым днём. Потому что я волк. А волки умеют ждать. Ждать – значит верить. А верить – значит помнить, кто ты есть и кому ты принадлежишь. Меня завели в здание. Дверь с грохотом закрылась за мной. Но внутри, в самой глубине, где жила моя дикая душа, уже не было горькой обиды, кислой паники и обжигающей ярости. Была лишь тихая, непоколебимая решимость. Я вернулась в это место. Но я не сдалась. Я просто перешла к новой тактике выживания. Тактике ожидания. Самого трудного и самого волчьего испытания из всех.