Финита ля комедия

А тем временем, за тридевять земе… ай, короче! Тем временем, в Кантерлоте

Прошло уже несколько часов с поднятия солнца, яркие лучи которого заливают коридоры монументального королевского дворца. Рабочий день только начался, и первыми на службу заступают… думаете, стража? Нет, обычные слуги — работяги на службе у Короны. Одна из таких трудяг, милашка Претти Пафф, лениво перебирала копытцами навстречу своему рабочему месту. Строго говоря, так можно было бы назвать вообще весь замок, но конкретно за ней был закреплен лишь этот коридор. А вообще, поняшка была бы очень рада кемарнуть ещё минут шестьсот. Увы, как говорят в Аквелии: «nobles oblige». Но всё было не так плохо, по крайней мере она не работала у принца Блюблада. Несчастные служанки буквально выли как волки, проклиная службу при самом капризном и бесящем дворянине во всей Эквестрии. Говорят, он однажды потребовал, чтобы ему подали чай строго при температуре «тёплого дыхания феникса, но без фанатизма». Претти Пафф молилась Селестии каждый день, чтобы её не перевели в его крыло. Пока что везло. Сладко и протяжно зевнув, горничная принялась за рьяную и бескомпромиссную борьбу с гадкими пылинками и грязью, что посягнули на территориальную целостность королевского замка. Она двигалась вдоль стены, методично орудуя тряпкой по мраморным панелям и то и дело поглядывая на витражи, где в красках был запечатлён очередной подвиг носительниц Элементов. Ну, или очередной подвиг Твайлайт Спаркл, что в последнее время случалось с пугающей регулярностью. Претти Пафф иногда казалось, что эта фиолетовая кобыла — ходячее бедствие в розовых очках. Работа шла своим чередом, и служанка принялась насвистывать мелодию, которую она услышала вчера от одного заезжего менестреля. И вдруг как… ЖАХНЕТ! Свет померк на долю секунды, воздух наполнился запахом озона и горелой шерсти, а прямо в центре коридора, на идеально вычищенном полу, с глухим стуком и дружным матом на незнакомом языке, свалилось несколько тел. Претти Пафф застыла с тряпкой в копытах, её глаза медленно, с почти механическим скрипом, перевели взгляд на то место, где ещё секунду назад была идеальная чистота. Теперь там лежали четверо каких-то жеребцов в весьма потрёпанной военной форме. Форма была странной, не эквестрийской. Цвета хаки, какие-то красные звёздочки на пилотках, совершенно уставной беспорядок в гривах… И все они хрипели, стонали и, судя по всему, активно пытались восстановить связь с реальностью и собственными конечностями. Один из них, самый крупный и лохматый, с завязанной на манер какой-то бандитской повязкой головой, не глядя, ткнул копытом в того, кто лежал рядом с ним и неуклюже пытался встать. — Митька, братан, убери нахрен свое копыто от моей рожи! — прохрипел он, пытаясь отпихнуть нависшую над ним конечность. — Это не Митька, — раздался испуганный, более молодой голос. — Это я, Бурёнка! Тот, кого назвали Копытниковым, приоткрыл один глаз, сфокусировался на лице юного бойца и скривился. — А, ну тогда ладно. Ты где там, учёный? — Здесь, — раздался усталый голос откуда-то из-под груды тел. — И если ты не уберёшь свой зад с моего вещмешка, я вышью тебе на груди сердечко. — Эй-эй-эй! Чур меня, чур! — отмахнулся Копытников, наконец-то поднимаясь на копыта и отряхиваясь. Тем временем остальные бойцы, кряхтя и матерясь с невероятной изобретательностью, тоже начали приходить в себя. Булат, поморщившись от боли в спине и новых ссадинах, огляделся вокруг. Высоченный сводчатый потолок, мраморные колонны, витражи с золотом, толстый ковровая дорожка… Никакого намёка на мёртвый город, никакого запаха гнили, только полироль и свечи. — Какого хрена? — спросил он осипшим голосом, обращаясь скорее к самому себе. Но ответить ему никто не успел, потому что в этот момент магический портал, всё ещё мерцающий в воздухе, издал последний, предсмертный хрип, выплюнул на пол ещё одно тело и с противным чавкающим звуком захлопнулся. Это тело было заметно крупнее остальных. В отбрасываемом свете утреннего солнца, пробивающегося в окна, блеснули тёмные доспехи с полумесяцем. Претти Пафф охнула, выронив тряпку из копыт. Её глаза округлились до размера блюдец, а сердце сделало кульбит где-то в районе горла. Это была принцесса Луна, и она была без сознания… В окружении неизвестных, грязных и вооружённых солдат. Она открыла было рот, чтобы закричать, но из него не вырвалось ни звука. Только тихий, почти мышиный писк. Копытников, уже успевший оценить обстановку, перевёл взгляд с бесчувственной принцессы на застывшую в шоке горничную. Его глаза сверкнули. Он мгновенно стряхнул с себя усталость, поправил гриву, которая от этого стала только ещё более взлохмаченной, и, сделав нечто среднее между поклоном и наклоном, попытался изобразить галантного кавалера. Получилось… сюрреалистично. Он напоминал помесь бродячего циркача с карикатурным гусаром из анекдотов. — Мадемуазель! — провозгласил он, приложив копыто к груди. — Не извольте беспокоиться! Мы мирные северянские… э-э-э… путешественники! Проездом здесь, да! Не подскажите, где здесь местная администрация? Претти Пафф, наконец, обрела голос. Им оказался истошный, пробирающий до костей визг, который, казалось, мог разбудить даже Дискорда в его каменной спячке. Она вылетела на центральную лестницу, налетела на какого-то важного чиновника с кипой бумаг, сбила с него пенсне и, продолжая визжать, умчалась в сторону тронного зала. Красноармейцы, оставшиеся в коридоре, молча проводили её взглядом. Над их головами повисла та самая знаменитая тишина, которая бывает только в комнате, где только что взорвалась бомба, и все пытаются осознать, что они всё ещё живы. Копытников почесал затылок, посмотрел на опустевший конец коридора, затем на своих товарищей и развёл копытами. — Эх, опять мне не фартит с бабами, — философски заметил он. — Может, не судьба? Булат медленно перевёл взгляд с убегающей горничной на бессознательную принцессу, потом на своих бойцов, потом снова на роскошный коридор, отделанный золотом и мрамором. Булат медленно перевёл взгляд с убегающей горничной на бессознательную принцессу. В голове шумело — то ли от недавнего перенапряжения, то ли от осознания того, где они, лягать его, оказались. Солнечный свет, льющийся из высоких стрельчатых окон, казался неестественно тёплым и мирным после того могильного полумрака, в котором они провели последние дни. — Принцесса! — хрипло позвал он, опускаясь на колени рядом с аликорном. Та лежала неподвижно, её звёздная грива растекалась по мраморному полу тёмно-синей лужей, а веки были плотно сомкнуты. — Луна, очнись! Никакой реакции, лишь только ровное, глубокое дыхание вздымало её грудь. — Жива, — выдохнул он с облегчением, прикладывая копыто к её шее, пытаясь нащупать пульс. Пульс был, слабый, но уверенный. — Митька, глянь, чего с ней. Митька, уже успевший кое-как отряхнуться и поправить свои вечно сползающие очки, подошёл к бессознательному телу. Он нахмурился, приложил ухо к её груди, послушал дыхание, затем проверил зрачки, аккуратно приподняв одно веко. — Истощение, — заключил он через минуту. — Чистое магическое истощение, вдобавок к физическому. Она выплеснула всё, что у неё было, и ещё сверху. В стабильном состоянии, но в ближайшие часы не очнётся. Копытников, который стоял чуть поодаль, опираясь на стену и с явной опаской оглядывая коридор, услышал диагноз и тяжело, обречённо вздохнул. Он провёл копытом по своей уже ноющей пояснице и закатил глаза. — Сразу говорю, тащить на себе её хоть и привлекательный, но тяжелый зад я не собираюсь! — А я не собираюсь потом собирать пазл из твоего мяса, когда она очнется, — буркнул Булат, поднимаясь на копыта. — Митька, Бурёнка, сможете её тащить? Надо найти хоть какую-то комнату, где её можно будет оставить, пока мы не разберёмся, что к чему. Бойцы молча кивнули, но Копытников продолжал смотреть на стену с таким видом, будто она была самым интересным экспонатом в музее. За спиной, чуть дальше по коридору, слышалась уже несущаяся вдаль дробь копыт перепуганной горничной, отдающаяся эхом в утренней тишине дворца. Булат подошёл к окну, выглянул и… остолбенел. Внизу, раскинувшись на солнечных склонах, лежал огромный, величественный город. Он был не похож ни на один из тех, что он видел в своей жизни. Белоснежные башни, высокие шпили, парящие мосты и золотые купола искрились на солнце, создавая впечатление сказочной столицы. Прямо под окном, на вымощенных светлым камнем улицах, сновали пони всех мастей, кареты медленно продвигались по широким проспектам, а в воздухе парили пегасы. — Да ну нахрен… — прошептал Булат, на мгновение забыв о боли в спине и об усталости. Митька и Бурёнка, уже успевшие подхватить безжизненное тело принцессы, тоже подошли к окну. Увидев панораму, Бурёнка издал восхищённый, почти благоговейный возглас: — Товарищ сержант! Посмотрите! Это же… это просто невероятно! Какой красивый город! И тут Копытников, который всё это время стоял с отсутствующим видом, вглядываясь в своё отражение в полированном мраморе, вдруг вздрогнул. Он подошёл к окну, глянул вниз, а затем его глаза расширились в неверии. Он узнал это место. — Н-начальник, — он обернулся к Булату, и в его голосе впервые за долгое время не было привычной шутливой нотки. — Походу мы… ну… в Кантерлоте. Булат аж поперхнулся воздухом. Он повернулся к товарищу, ожидая, что тот разразится очередной порцией глупого смеха и скажет, что это шутка. Но лицо жеребца было бледным и серьёзным. Таким серьёзным, каким Булат его ещё ни разу не видел. — Ты шутишь? — тихо, почти угрожающе спросил Булат. Копытников медленно, с трудом сглотнул. — Пожалуйста, скажи мне, что это просто очередная тупая шутка, — начал натурально молить сержант. — Ты помнишь, я рассказывал, что бывал на заработках в столице? — ответил он, и в его голосе послышался тот самый страх, который он так мастерски прятал за маской клоуна. — Ну вот, это как раз она. Он ещё раз глянул наружу, убедиться в том, что ему не мерещиться. — Ну да, точно Кантерлот. Даже та уродливая статуя магу Бородачу всё ещё стоит. Булат перевёл взгляд с Копытникова на пейзаж за окном, и ему резко захотелось застрелиться. Жаль, патронов уже не оставалось. Ему казалось, что хуже уже быть не могло, но реальность в очередной раз решила как следует поржать над его жалкой душёнкой. Над их головами повисла та самая тишина, которая бывает только в комнате, где только что взорвалась бомба, и все пытаются осознать, что они всё ещё живы. Бурёнка, который до этого с восторгом разглядывал златоглазые купола, вдруг побледнел. Он перевёл взгляд с Копытникова на Булата и обратно, и его голос дрогнул: — Во влипли… И, словно в подтверждение его самых страшных опасений, в конце длинного коридора, откуда с визгом убежала горничная, раздался громкий, мерный топот множества копыт. Он нарастал, становясь всё ближе и отчётливее, и к нему примешивался лязг металлических доспехов. Из-за поворота показались первые стражники. Их позолоченные доспехи сияли так, что можно было смотреть как на солнце, только не долго — ослепнешь. Шлемы с гребнями, копья с длинными древками, и за спиной у каждого — короткие мечи в отделанных бархатом ножнах. Неприятности случились… — Стоять! — рявкнул передний стражник, высокий белый единорог с выправкой, от которой у Булата заныла спина. — Именем принцессы Селестии, сложите оружие! Вы арестованы за вторжение в королевский дворец и посягательство на безопасность Короны! Он выставил копьё вперёд, и вся шеренга из десяти стражников синхронно повторила жест. Копья смотрели прямо на красноармейцев. Из-за поворота показались первые признаки проблем. Это были дворцовые стражники. Их позолоченные доспехи сияли так, что можно было смотреть как на солнце, только не долго. Шлемы с гребнями, копья с длинными древками. Среди них были пони всех мастей, и каждый из них прямо сгорал от нетерпения набить чью-то (но все мы знаем, чью) рожу. Неприятности случились, на них неслась сама гвардия! — Ни с места! — рявкнул передний стражник, высокий белый единорог с выправкой, от которой у Булата заныла спина. — Именем принцессы Селестии, сложите оружие! Вы арестованы за вторжение в королевский дворец и посягательство на безопасность Эквестрии! Он выставил своё копьё вперёд, и вся шеренга из десяти стражников синхронно повторила жест. Копья смотрели прямо на красноармейцев. Тем оставалось лишь резво выставить свои винтовки в той же формации. Было понятно, что выполнять требования те не спешат. И тут начинается своего рода игра — у кого первыми сдадут нервы. — Приди и возьми, петушара позолоченный! — бросил ему ответный ультиматум Копытников, демонстративно плюнув на вычищенный дворцовый пол. — Отставить эскалацию! — командир же не разделял его волюнтаризма. — Чё отставить? Не, начальник, я не из этих. Может, Митька балуется, а? А чё, вроде в этих их университетах и не такое бывает. Ветеран кабинетных и душных сессий лишь закатил глаза, но продолжал держать оружие на изготовке. — Если мне не изменяет память, это уже вторая твоя тупая шутка на эту тему. Может, у тебя самого есть некие… предрасположенности? — Продолжи щас эту мысль, и я запихну эту палку-стрелялку тебе в… На лице Булата не было ничего, кроме полного опустошения и ненависти к своей жизни. Даже стражники, невольно наблюдая за этой перепалкой, даже на миг забыли, зачем пришли. По мере продолжения этой неловкой сцены, им хотелось даже посочувствовать командиру «неизвестных диверсантов». Тут один из стражников, как в том анекдоте, на третьей минуте этого немого противостояния заметил лежащую позади них фигуру. Быстрым взглядом они опознали в ней пропавшую намедни принцессу Луну. Излишне не думая (ибо по службе не положено), дворцовый служака бросил призывной клич: — Они схватили принцессу Луну! Взять этих смутьянов! Пока ситуация не стала безвыходной, Булат попытался сыграть в миротворца. — С-спокойнее, товарищи кастрюлеголовые! — он тут же осекся. — В смысле, господа стражники! Мы вам не враги, мы пришли вместе с вашей прин… Но голубь мира из него оказался аховым, да и эквестрийские партнёры явно не были настроены на конструктивный диалог. Обнажив свой боевой оскал, те начали медленно на них наседать. Северянские явно вздрогнули, но булки держали в ежовых копытах. — Походу хлеб-соль их не приласкал, — озвучил очевидное Митька, нервно переглядываясь с одной злобной рожи на другую. — Вижу… — прорычал раздражённо сержант, выбивая из головы планы наступления (отступление — неуставной элемент!). — Тогда план «НБ». — А почему «НБ»? — не понял хохму юмора Бурёнка. Булат впервые за последнее время лыбился от уха до уха. Это не вызвало бы удивления от Копытникова, но, когда видишь такое от командира — жди беды. — Потому что «наших бьют»! — воинственно гаркнул жеребец, смачно хрустнув шеей. Меж тем, процессия золотых ночных горшков продолжала своё «наступление». К их радости, с другого конца коридора прискакало ещё несколько придурков. И теперь выходило, что чужаки были окружены с двух сторон. Когда они подошли достаточно близко, один из них декларировал очередной ультиматум: — Враги Гармонии, сдавайтесь! Но не тут-то было! — Северяне не сдаются! Услышав эту эпитафию от того жеребца в бандане, гвардейцы без лишних деклараций бросились на вторженцев, предвкушая лёгкую победу. Булат, выждав нужный момент, озвучил своё воззвание к бойцам: — Братцы, бежать нам уже некуда. Поэтому слушай мою команду! Гаси уродов! И вот, прямо как в кино, они встали в эпичную (и очень нелепую) позу, готовясь выполнить (и перевыполнить) пятилетку по п**дюлям за три минуты. Каждому по званию «ударника труда»! Бой вспыхнул мгновенно — как спичка в пороховом погребе. И если бы не дурацкая теснота коридора, стражники, без сомнения, смели бы четверых чужаков в два счёта. Но шикарный мраморный коридор, отделанный под стать королевским апартаментам, оказался паршивым полем для битвы. Золочёные копья упирались в стены, щиты цеплялись за выступы, а стройная шеренга превратилась в толпу, которая больше мешала сама себе, чем атаковала. Стражники, раздражённые его наглостью, попытались взять его в клещи, но пространства не хватило. Один из них зацепился копытом за плащ товарища, и оба с глухим матом рухнули на пол, образовав идеальный ковёр для следующего удара. Булат и Митька работали как единый механизм. Спина к спине, прикрывая друг друга, они отбивались от наседающих гвардейцев. Сержант работал прикладом как тараном — методично, без лишних движений. Митька, хоть и не обладал такой мощью, компенсировал недостаток силы точными, выверенными ударами в суставы и слабые места доспехов. Тем временем Копытников, оставшийся без оружия, но с горящими глазами, нащупал в своём вещмешке то, что считал главным стратегическим запасом — старую, помятую, но верную флягу. — Ну, родная, не подведи! — прошептал он, замахнулся и, как опытный метатель на пивном фестивале, швырнул её в самую гущу стражников. Фляга, уже пустая, но достаточно прочная сама по себе, со свистом врезалась в шлем одного из гвардейцев. Тот охнул и, выпучив глаза, рухнул как подкошенный. Фляга, словно бумеранг, отскочила от его головы и с глухим стуком приложилась к виску второго, который как раз пытался подобраться к Булату с тыла. Стражник издал невнятный булькающий звук и, качнувшись, тоже завалился набок. Боец подхватил флягу на лету, проверил, не разбилась ли, и довольно крякнул. Но героический момент длился недолго. На него налетели сразу трое — два жеребца и один пегас, который, судя по всему, решил, что прыжок с потолка — хорошая идея. Копытников, не будь дурак, нырнул под удар, и пегас, пролетев мимо, впечатался мордой в мраморную колонну с таким звуком, что все на миг вздрогнули. Двое оставшихся стражников попытались взять его в штыки, но он ухватился за древко первого, крутанулся вокруг него, как пьяный на столбе, и со всей дури пнул второго копытом в грудь. Тот отлетел в стену и, проехавшись по ней, затих. Чуть поодаль Бурёнка отчаянно пытался не дать себя прикончить паре стражниц-пегасок. Они кружили над ним, пытаясь зажать в угол, но юный боец, хоть и был напуган до дрожи в коленях, двигался с удивительной ловкостью. Он уворачивался от копыт и крыльев так, будто в его роду были змеи. — Да отцепитесь вы! — крикнул он, отскакивая от очередного удара. — Не обижайтесь, но мне нравятся другие кобылки. Одна из стражниц, рыжая пегаска с серьгой в ухе, злобно оскалилась. — Заткнись, чучело! Она взмахнула копытом, целя ему в голову, но Бурёнка пригнулся, и её копыто вместо его черепа встретилось с мордой её напарницы, которая как раз собиралась зайти с фланга. Раздался глухой хруст, обе пегаски, нелепо взмахнув крыльями, столкнулись лбами и, совершенно по-комедийному, завалились на пол, образовав гору из доспехов, перьев и матерных выражений, которые было слышно даже сквозь шлемы. Бурёнка, тяжело дыша, уставился на дело своих копыт. — Простите, я не хотел! — пискнул он, пятясь назад. — Но вы… вы сами! И тут мордобой пошёл по наклонной. Уже не понять, кто кого и сколько раз, но одно было ясно — гвардейцы Кантерлота, при всей своей парадной красоте, совершенно не были готовы к встрече с четырьмя озверевшими, голодными и предельно злыми северянами, которые только что чудом избежали смерти в зубастой пасти невообразимых тварей. Золочёные копья, которые ещё минуту назад казались грозным оружием, теперь валялись по углам, бесполезные, как указки на собрании политбюро. Копытников, окончательно войдя в раж, орудовал прикладом как тараном, методично вырубая одного стражника за другим. Он даже умудрился зацепить копытом люстру, и та, жалобно скрипнув, раскачивалась над их головами, словно маятник в кабинете у сумасшедшего часовщика. — А ну, цыц, пернатые! — рычал он, отправляя в нокаут очередного пегаса, который попытался зайти со спины. — Вас тут не стояло, понял? А ну, на выход! Пока я добрый! Митька действовал более хладнокровно, как и подобает бывшему студенту-медику. Он бил точно в суставы, в основания крыльев и в челюсти — так, чтобы противник вырубился, но не помер раньше времени. Бурёнка, хоть и был бледен как полотно, но дрался с отчаянной самоотверженностью, прикрывая спину командира. Булат, наконец, выдохнул, когда последний из устоявших на ногах стражников рухнул на мраморный пол с глухим стуком, украсив своим шлемом очередной витраж с изображением победы Элементов Гармонии над Найтмер Мун. В коридоре повисла звенящая тишина. Слышно было только, как скрипит люстра, которую Копытников всё никак не мог успокоить. — Слышь, командир, — прохрипел Копытников, смахивая пот со лба и кровь с разбитого копыта, — это тема! Давай так каждый год! Остальные, тяжело дыша, но с облегчением на лицах, начали приходить в себя. Бурёнка слабо улыбнулся, Митька снял очки и принялся их протирать, чертыхаясь сквозь зубы на царапину на стекле. Булат уже собирался было обрисовать новые план действий, как вдруг… Всё изменилось мгновенно. Коридор залило неестественно ярким, тёплым светом. Люстра перестала скрипеть. Температура вокруг взлетела градусов на двадцать, и воздух начал искриться, как над раскалённой сковородкой. Второе солнце, казалось, взошло прямо над их головами. И тут громыхнул голос, громоподобный, пробирающий до самых костей, заставляющий вибрировать внутренности и невольно прижимать уши к голове. — ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХОДИТ?! Глаза у всех четверых полезли на лоб. Они резко обернулись на источник света и звука. И там, в центре этого ослепительного сияния, стояло Оно. Солнце в образе пони. Принцесса Селестия собственной персоной, во всей своей многотысячелетней красе. У Копытникова фляга, которую он до этого играючи вертел, выпала из копыт и покатилась по полу, издавая звонкий, неловкий звук в абсолютной тишине. У его командира, обычно сдержанного и собранного, челюсть отвисла настолько, что он рисковал подавиться собственным языком. Они все натурально ОХРЕНЕЛИ! Настолько, что вмиг захотелось либо застрелиться от такого «успешного» стечения обстоятельств, либо провалиться сквозь землю. Прямо в Азкабан, к чёртовой матери. И это было бы куда более приятной перспективой, чем объяснять разгневанной Селестии, почему её драгоценная стража валяется в нокауте, а в углу лежит её сестра. Блин, да даже оказаться у стены перед расстрельной командой своих же было не самым плохим вариантом. Копытников, приходя в себя быстрее остальных, пригнулся и прошептал, стараясь не шевелить губами: — Братва, не рыпайтесь! Так она нас не заметит! Митька, чьи глаза за стеклами очков стали размером с два артиллерийских снаряда, ответил ему таким же убийственным шёпотом: — Это всё ты виноват. — А с какого хрена?! — совершенно искренне не понял тот. — А кто говорил ещё тогда, у портала, что «хоть Селестии на голову, но подальше отсюда»! — прошипел Митька, едва сдерживаясь, чтобы не закричать в голос. — Ну и что теперь скажешь?! Бурёнка же, с ужасом переводя взгляд с Селестии на неподвижное тело Луны, дёрнул Булата за край гимнастёрки. — Товарищ сержант, скажите хоть что-нибудь! А то ведь нас сейчас… того! — он выразительно провёл копытом по горлу. Но Булат впервые в жизни не мог выдавить ни звука. Он стоял, как вкопанный, с приоткрытым ртом, и напоминал рыбу, которую только что выловили из аквариума и забыли засунуть обратно в воду. Все армейские уставы, боевые доктрины и планы «Б» и «В» вылетели у него из головы, оставив после себя лишь одну, кристально чистую мысль: «пи…ец», причем тотальный. Одно дело — видеть облик принцессы на агитационных плакатах, другое же дело — видеть её разгневанный лик воочию. Селестия, между тем, не обращала на их ментальные страдания и перешёптывания абсолютно никакого внимания. Она медленно, почти величественно, обвела взглядом коридор. Увидела своих стражников, разбросанных, словно кегли после удачного броска. Увидела следы борьбы, трещины на мраморе, выбитые витражи. И, наконец, её взгляд упал поодаль от бойцов, туда, где без сознания лежала её сестра. В этот момент в её гриве заиграли первые, едва заметные языки пламени. Не обжигающие, но зловещие, как зарево над вулканом, который готовится проснуться. Её глаза, цвета небесной лазури, начали превращаться в два маленьких, но пугающих Солнца. Она медленно, чеканя каждое слово, повернулась к застывшим от ужаса красноармейцам. Она видела их форму, она узнала вышитые на ней красные звёзды. Она сопоставила дважды два, и вывод был для неё очевиден — Сталлионград напал на Кантерлот, избил её стражу и посягнул на её сестру! Внутри неё начала закипать та самая тихая, ледяная ярость, которую она так долго сдерживала. Та, что превратила её сестру в Найтмер Мун. Та, что могла сжечь дотла целые континенты. Языки пламени в её гриве вспыхнули с новой силой, заставив воздух вокруг неё дрожать от жара. Её рог засиял ослепительным золотым светом, и в нём начало зарождаться заклинание. — Я не знаю, как вы сюда проникли, — прорычала она низким, вибрирующим голосом, — и что вы сделали с моей сестрой. Но я обещаю вам, это был ваш последний день! Булат попытался сделать шаг вперёд и открыть рот, чтобы сказать, но из его пересохшего горла вырвался лишь жалкий, едва слышный писк. Копытников, набравшись смелости, которую чаще называют «тупостью», провозгласил: — Ну, подыхать так с музыкой, — пожал он плечами и снял свою повязку-бандану, смирившись с неизбежным. — Рад был с вами повоевать немножко, братцы. Его слова, увы, потонули в нарастающем гуле энергии, исходящей от аликорна. Все уже поняли, что время «объяснялок» прошло. Никаких слов они уже не скажут, их просто испепелят прямо здесь, оставив от них лишь кучку пепла и исторический анекдот для эквестрийских летописей. Они не успели даже броситься в рассыпную — да и куда бежать? От озлобленного бога прятаться бесполезно — достанет даже в дюнах Зебрики. Перед ними вспыхнула вспышка ослепительного, белоснежного света. Она была настолько яркой, что на секунду они все ослепли. Уши заложило от невыносимого звона, а в голове зазвучал белый шум. А через мгновение наступила тишина и абсолютная, непроглядная тьма. Четверо жеребцов, так и не успев никому ничего объяснить, отключились и завалились на потрескавшийся пол Кантерлотского дворца, под тихий скрип единственной уцелевшей люстры.

Спустя некоторое время…

Боль в роге и мышцах отступила, оставив после себя лишь лёгкое, почти забытое ощущение недомогания. По сравнению с тем, что было раньше, сейчас это было просто досадной мелочью. Горло было сухим, будто она неделю пролежала под палящим солнцем пустыни, а на языке осел привкус железа и мелкой, колючей пыли. Этот вкус она запомнила надолго — так пахли руины чужого мира. Пыль веков, обломки кристаллов и та странная, необъяснимая смертная тоска. Она уже собралась было вздохнуть полной грудью, как по телу пробежала приятная, успокаивающая дрожь. Под ней было что-то мягкое, пушистое, гораздо мягче камня, на котором она так и не научилась спать за последние дни. Сон спал с её глаз окончательно, когда она медленно, с осторожностью кошки, приближающейся к незнакомой миске, приоткрыла глаза. Приподняв голову, её сердце пропустило удар, она лежала в своих собственных покоях. Синие шторы были задернуты, но сквозь них пробивался тёплый, золотистый свет — свет утра, свет её сестры. В другой ситуации это бы её разозлило, на вверенной ей территории Солнце было объявлено вне закона, но сейчас она была рада почувствовать его теплые лучи. Она была дома. В груди разлилось такое тепло, что на секунду показалось — сейчас она просто задохнется от счастья. Облегчение, которого она не испытывала даже в тот день, когда она вернулась домой из тысячелетнего изгнания, накрыло её с головой. — Наконец-то… — прошептала она хриплым голосом, пробуя свои связки на прочность. Голос звучал ужасно, но он был её. И тут она заметила, что в покоях она была не одна. Возле двери в её комнату, уткнувшись в маленькие книжечки, стояла её старшая сестра. Селестия была погружена в чтение, её грива была не так идеально уложена, как обычно, а на морде застыло выражение крайней сосредоточенности. Она выглядела как судья, готовящийся вынести смертный приговор. Или как профессор, который только что нашёл ошибку в диссертации своего нелюбимого студента. Луна, собрав остатки сил, попыталась позвать её. Сначала вырвался лишь слабый хрип, похожий на скрип несмазанной двери. Но она сжала зубы и прохрипела громче, едва не переходя на крик: — Тия! Солнечная принцесса вздрогнула так сильно, что чуть не выронила книжки на пол. Её голова резко дернулась в сторону сестры, и на мгновение в её глазах мелькнул такой ужас, как будто она увидела призрака. А затем — осознание того, что её любимая пони вернулась к ней. Вскочив и забыв о всяком королевском достоинстве, она бросилась к кровати. Обхватив Луну копытами, она прижимает её к себе и обхватывает крыльями так крепко, будто боялась, что та снова растворится в воздухе. Её тёплое тело слегка дрожало, а голос предательски срывался. — Луна! — выдохнула она, и в этом одном слове было столько боли, страха и бесконечной любви, что у самой Луны защипало в глазах. — Лулу… Ты жива. Хвала Гармонии, ты жива! — Тия… — прошептала Луна, уткнувшись носом в гриву сестры. — Я так скучала! Я так боялась… что снова не вернусь. — Глупая, — дрожащим голосом ответила Селестия, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза сестре. — Я за тобой… я бы тебя нашла. Даже если бы пришлось перевернуть всю вселенную. Я… я не могла снова тебя потерять. Умоляю тебя, не делай так больше никогда. Луна слабо улыбнулась, чувствуя, как по щеке скатывается предательская слеза, которую она даже не думала прятать. — Сестра, мы же по-другому жить не умеем, разве нет? Она хмыкнула, вытирая собственную влагу с глаз. Её лицо тут же стало серьёзным, насколько это было возможно с красным носом и мокрыми дорожками на щеках. — У меня к тебе очень много вопросов, Луна. Что вообще с тобой произошло? — О-о-о, — протянула она, предвкушая долгий и интересный разговор. — Пожалуй, это было самым необычным моим приключением, чего стоит только… Она хотела было продолжить, но тут её желудок издал такой громкий, требовательный рык, что этот звук эхом разнёсся по всей спальне. Голодная принцесса почувствовала себя мелким жеребёнком, который только что пропустил целый день и теперь требует свою порцию овса. Луна густо покраснела. Её венценосная сестра, секунду назад переживавшая ужас потери, теперь смотрела на неё с неподдельным удивлением, смешанным с плохо скрываемым весельем. — Думаю, будет лучше, если мы продолжим этот разговор за обедом, не так ли? — нежно и с ехидцей спросила Селестия. — Я распоряжусь, чтобы нам подали обед в малой гостиной. Луна кивнула, но в её голове уже закрутились другие мысли. Она с трудом села на кровати, чувствуя, как мышцы протестуют против каждого движения. Её взгляд скользнул по комнате — знакомые очертания покоев, тёплый полумрак, любимый балдахин над кроватью. Наконец-то дома… Но в груди засело странное беспокойство. Что-то не давало ей покоя, какая-то заноза, которую она не могла выковырять из памяти. И тут её осенило. — Сестра, — резко сказала она, хватая сестру за копыто, когда та уже собралась было выходить из комнаты. — Со мной были ещё четверо пони, они тоже здесь? Селестия замерла, и в её глазах промелькнула тень. Она медленно обернулась, и в её взгляде читалось что-то среднее между удивлением и лёгкой обидой. — Ты про… тех похитителей? — сухо спросила она, слегка приподняв бровь. — Неизвестно, откуда они вообще появились, но они были вооружены и оказали серьезное сопротивление нашей страже. Мне пришлось лично вмешаться и обезвредить их. От этих слов у Луны чуть не остановилось сердце, ей очень хотелось надеться, что худшее ещё не произошло. Удивительно, при первой встрече с ними ей бы не было никакого дела до их судьбы. Сейчас же она пыталась убедить себя, что она не волнуется за них. Очевидно, самообман — не её профиль. — …они? — с плохо скрываемым волнением спросила она. — Живы, но находятся в темнице, пока мы не разберемся в ситуации. Судя по их форме и документам, это солдаты Сталлионграда. Я только не могу понять, зачем им вообще было нужно всё это затевать? Принцесса медленно, будто нехотя, подошла к небольшому столику, стоявшему у окна, и взяла в телекинез стопку потрёпанных книжечек в обложках цвета хаки. Она протянула их сестре, и Луна сразу поняла — это были армейские книжки её недавних знакомых. Быстро пролистав, она лишь убедилась в этом. Закрыв их и аккуратно сложила их в стопку и, превозмогая противную, тягучую боль в суставах, поднялась с кровати. Селестия удивлённо сделала шаг вперёд, чтобы поддержать сестру, но та лишь отмахнулась, как от надоедливой мухи. — Какая же ты дура, — сказала ночная принцесса, и в её голосе зазвучал тот самый повелительный тон, которым она не пользовалась уже много веков. Владычица Солнца недоуменно моргнула глазами, решительно не понимая, что происходит. Но не успела та опомниться, как её сестра буквально бросилась у двери. Та шипела от боли, но сжав челюсти, понеслась дальше. — Луна, что ты делаешь? На миг задержавшись у двери, хранительница ночного покоя обернулась. Её глаза были полны решимости, раздражения и… страха? — Исправляю твою ошибку, сестра! Оставив эти слова после себя, Луна оставила сестру наедине с её потрясением. Да, возможно, было бы лучше сначала объяснить Селестии общую ситуацию. Но всё же она хотела сперва убедится в том, что отряд Булата в порядке.

В это же время, в местах не столь отдалённых…

Голова раскалывалась так, будто внутри неё устроили танцы с бубном, а потом забыли выключить музыку. Булат с трудом разлепил веки, и первое, что он увидел, — это мрачный, сырой каменный потолок, с которого на него капала вода. Тонкая, но настойчивая струйка находила идеальный ритм, чтобы попадать прямо между глаз. Он приподнялся на копытах и осмотрелся. Вокруг были голые каменные стены, покрытые плесенью и какими-то странными разводами, которые он предпочёл бы считать просто грязью. Пол был устлан соломой, которая, судя по запаху, была тут с момента основания Эквестрии. Старая, пропитанная сыростью и, кажется, чем-то ещё более тошнотворным. — Очнулся, начальник? — раздался знакомый голос из угла. Копытников сидел на полу, подперев голову копытами и напевая про себя какой-нибудь блатной мотивчик. — А мы уж думали, ты решил пропустить весь этот спектакль. — Я бы с радостью, — проскрипел Булат, пытаясь встать. — Только вот сценарий не согласовали. Рядом с Копытниковым, опершись на стену, сидел Митька. Его очки были криво надеты, одно стекло треснуло. Он выглядел так, будто проиграл спор с жизнью. Бурёнка лежал на соломе, уставившись в потолок, примерно с таким же настроем, что и его товарищи. — А мы вообще где? — прохрипел сержант, отворачивая голову и чувствуя, как каждый позвонок в спине издает протестующий скрип. — В тюрьме, товарищ сержант, — безрадостно сказал Митька. — Да я вижу, что в тюрьме, — прорычал Булат, морщась от боли в рёбрах. — Город-то какой? Копытников хмыкнул и махнул копытом куда-то в сторону стены, за которой, предположительно, был весь остальной мир. — Вчера был Кантерлот. Булат криво усмехнулся, но веселье было недолгим. Он оглядел своих бойцов — уставших, потрёпанных, с синяками и ссадинами, но живых… пока что живых. — Ну и что теперь? — спросил он, садясь на солому. — Есть у кого-нибудь план «Б»? Или хотя бы «В»? Митька пожал плечами. — Есть только «Ж» — «жопа», в которой мы все сидим. Нас обвиняют во вторжении, нападении на королевскую стражу и похищении главы государства. Селестия была в ярости, а у неё, как вы знаете, ярость обычно измеряется в мегатоннах. Удивлён, что она нас не испепелила сразу. — Очевидно, маринует нас здесь перед жаркой шашлыка, — саркастично заметил Копытников. Бурёнка, приподнимаясь, устало добавил: — Может нам стоит подождать принцессу Луну? — устало добавил Бурёнка, приподнимаясь. — Может, она просто ещё не знает, что мы здесь? — Дождаться эту ведьму? — переспросил Копытников, и его голос стал жестче. — Тебе во время драки сильно по черепушке дали, или ты реально такой тормоз? Ей нет до нас никакого дела, можешь не сомневаться. Воспользовалась нами, специально нас сюда закинула, подвела под монастырь и умыла копыта. Красиво она нас развела, этого ей не отнять! Бурёнка открыл было рот, чтобы возразить, но замялся. Он посмотрел на Митьку, который тоже не находил слов. Булат молчал, обдумывая слова Копытникова. Как бы не хотелось ему оспорить эти слова, но вынужден признать, что аргументов у него не было. Поняв, что убеждать тут бессмысленно, он опустил голову и уставился в солому, из которой торчала какая-то подозрительная кость, о происхождении которой лучше было не задумываться. Тишину нарушил грохот за дверью, по двери прилетело несколько ощутимых ударов с той стороны. — Эй, хватит там трепаться! — раздался хриплый голос стражника с той стороны. — Или я отправлю вас киснуть в карцер! Копытников не выдержал, вся ситуация и так здорово капала на мозги, и теперь у него появился идеальный повод выплеснуть своё раздражение и разгладить нервные шнурки. — Слушайте сюда, полупокеры! — заорал он, колотя копытом по решётке с такой силой, что с потолка посыпалась каменная крошка. — Если вы щас нас не выпустите отсюда, то я сделаю из ваших шлемов ночные горшки, и заставлю вас из них жрать! А ещё лучше, я перед смертью расскажу Селестии, что вы втихаря подъедаете её запасы сладкого! Тогда вам точно лучше превратиться в камень, как этот ваш обдолбанный Дискорд! Его товарищи, глядевшие на этот «праведный гнев», даже не знали, восщищаться им этим зрелищем или ужасаться. Как бы там ни было, с той стороны послышалось недовольное бормотание, потом звук шагов — кто-то явно собирался «поговорить» с буйным заключённым. Но не успел стражник сделать и шагу, как в конце коридора раздался другой звук — тяжёлые, но быстрые шаги, от которых эхо разносилось по всему подземелью. И вместе с ними — женский голос, очень знакомый для всех бойцов, и который они уже не надеялись услышать. — Немедленно открыть дверь! — прозвучал голос, и даже изнутри камеры можно было почувствовать тот холод, который исходил от её тона, на миг даже стало жалко этих болванчиков. Стражник, который уже почти подошёл к решётке, резко остановился и обернулся. — Но, Ваше Величество, это приказ принцессы Селестии! — промямлил стражник, и в его голосе слышался страх. — Она лично сказала, что никто не должен… — Вы оспариваете приказы своей принцессы, я правильно поняла? — ещё сильнее надавила Луна, на миг показалось, что стены покрылись синеватым инием. Стражник замялся, было слышно, как он переминается с копыта на копыто, явно разрываясь между долгом и самосохранением. Но спорить с разъярённым аликорном, который стоит в двух шагах от тебя, — ему столько не платят за это. Последовала короткая пауза, затем звон ключей и лязг засова. Дверь открылась, и в свете факелов появилась высокая фигура. Стражник замялся, было слышно, как он переминается с копыта на копыто, явно разрываясь между долгом и самосохранением. Но спорить с разъярённым аликорном, который стоит в двух шагах от тебя, — ему столько не платят за это. Последовала короткая пауза, звон ключей и лязг засова. Дверь открылась, и в свете факелов появилась высокая фигура, в которой все узнали свою боевую подругу, хотя и уже не надеялись её увидеть. Зайдя в камеру, принцесса быстро оглядела её и обнаружила, что с её попутчиками всё в порядке. Облегчению не было конца и края, будто бы она сама была на волосок от гибели. А уж с каким шоком и неверием в глазах на неё смотрели сами «узники совести», не описать никакими словами, даже непечатными. Но при этом никто из них не спешил на радостях встречать владычицу Ночи, держась от неё на осторожном расстоянии. — Слава Гармонии, вы в порядке! — не скрывая радости сказала она. — Я уж боялась, что опоздала! Булат и остальные продолжали настороженно глядеть на неё, не особо раздяляя её позитивного настроя. Даже Бурёнка, который был более к ней благосклонен, проявлял ту же остранённость, что и его товарищи. Луна сразу же почувствовала то похолодание между ними, как это было ещё при первой их встрече. Но сейчас так вышло, что они поменялись местами: теперь они были злыми, а она — на взводе. Оставалось надеятся, что ей под силу это исправить. — Послушайте, — начала она осторожно, подбирая слова. — Я понимаю, как это выглядит, но мне… — Рот в говне! — грубо перебил её Булат. — Это самое настоящее кидалово, причём очень эффектное! Не, я знал, чем мы рискуем, но как же удобно вышло, что из всех возможных мест, нас выбросило именно сюда, чуть ли не в тронный зал. Совпадение, ага? — Я сама не знала, что нас выкинет прямиком в дворец Кантерлота! — попыталась оправдаться она. — Кроме того, в момент вашего пленения я была без сознания, я никак не могла это предотвратить. Да и сами подумайте, если бы я хотела вас схватить, меня бы здесь не было. Да и я бы не стала тогда ради вас ссориться с сестрой! На этом напряжёность среди бойцов несколько ослабла, не полностью, но достаточно, чтобы они сами призадумались над её словами. И снова принцесса поймала себя на мысли, что теперь она пыталась оправдаться в их глазах. Ей хотелось верить, что и в этот раз им удастся прийти с согласию, но сейчас ситуация осложнялась участием её сестры, которая явно не знает всей истории. К счастью, судя по более расслабленному виду северян, они ей более-менее поверили. Во всяком случае, контрагрументов у них явно не было. Но и проявлять воссторг от воссоедиения те всё равно не спешили. — Ладно, допустим, так оно и есть, — высказался за всех сержант, подходя к ней ближе. — Что дальше? Мы выбрались из той задницы, даже относительно целыми, но теперь что? Она не сразу дала ответ, поскольку прекрасно понимала, что к этому моменту всё шло с самого начала. Тогда ещё мысли были заняты другими вещами, чтобы об этом думать. И теперь, когда весь кошмар позади, осталась самая главная проблема. Что дальше? Но пока что у Луны были другие планы на следующие пару часов. — Сначала я вас накормлю и приведу в порядок, не самолично, разумеется, — она усмехнулась. — А дальше будем думать, что и как. Эта новость явно приободрила их, а уж как Копытников этой новости обрадовался, ибо кто не будет рад хавке за чужой счёт? Да и Луна явно тоже была не прочь наконец-то нормально поесть. Сухарей и чифиря ей хватило вдоволь, дальше было только камни жрать. К счастью, этого удалось вовремя избежать. — Я бы на твоём месте не стал бы этого брюзу брать, он про тебя гадости говорил, — сдал Митька своего товарища со всеми потрохами без всякого стыда, но с каким удовольствием. Но эта очередная подколка сделала своё дело, заставив всех рассмеятся, даже сам хохмач не очень обиделся. На этом камера быстро опустела, а сама процессия бойцов под протекцией принцессы Луны двинулась на штурм королевской кухни. Короткий путь по коридорам королевского замка дался красноармейцам нелегко. Слишком уж контрастировала эта вычурная роскошь с тем, что они пережили за последние дни. Мраморные колонны, витражи с сюжетами из истории Эквестрии, толстые ковровые дорожки — всё это казалось им нереальным, будто они попали в сказку, которая вот-вот обернется очередным кошмаром. Копытников шёл, нарочито громко цокая копытами, и с вызовом поглядывал на стражников, которые сопровождали их на почтительном расстоянии. Те нервно переглядывались, но не вмешивались. Улучив момент, когда один из стражников отвернулся, Копытников молча показал ему неприличный жест, отчего Митька едва сдержал смех, а Булат закатил глаза, привычно мысленно прикидывая, как бы поскорее сбыть этого «бойца» в другую часть. Больше всех радовался Бурёнка, который как жеребёнок в музее, с воссторгом разглядывал витражи, картины и все попадающиеся на пути «достопримечательности». Булат молчал, внимательно следя за принцессой Луной, которая шла чуть впереди них, высоко подняв голову. Она выглядела совершенно иначе, чем тогда, когда они нашли её без сознания в том проклятом городе. Грива, в которой больше не было звёзд, струилась за ней тёмно-синим шёлком, а в глазах горела решимость. Она была у себя дома, и это чувствовалось в каждом её движении. — Куда мы, собственно, идём? — спросил Булат, поравнявшись с ней. — В малую гостиную, — ответила Луна, не оборачиваясь. — Там есть кухня. Мы наконец-то поедим, и я расскажу сестре всё, что произошло. Надеюсь, её благоразумие и терпеливость не исчезла за время моего отсутствия. — А она нас не сожрёт? — с некоторой тревогой спросил Митька, оглядываясь на золочёные доспехи стражников. — Если обмажешься маслом и назовешь себя печенюшкой, то не ручаюсь, — с лёгкой усмешкой ответила Луна. — Но не беспокойся, я с ней разберусь. Они подошли к громоздкой лестнице, ведущей наверх. Собираясь было подняться, как вдруг в нескольких метрах от неё вспыхнула ослепительная вспышка золотого света. Северяне, по привычке, отшатнулись и потянулись к оружию, но вспомнили, что оно было конфисковано эквестрийцами. В центре свечения материализовалась высокая фигура белоснежной кобылы с развевающейся на ветру гривой, состоящей из света и пламени. Принцесса Селестия, властительница Солнца, выглядела так, как они её и представляли — величественной, грозной и невероятно красивой. Но сейчас её лицо было искажено смесью тревоги, раздражения и непонимания. — Луна, что с тобой вообще происход… — воскликнула она, устремляясь к сестре, но заметив при ней знакомую ей компанию, сбилась с мысли. — А они что здесь делают? Красноармейцы напряглись. Булат стиснул зубы, готовый в любой момент снова вступить в бой, хотя прекрасно понимал, что против аликорна их шансы — как у снежинки против парового молота. Митька побледнел, Бурёнка инстинктивно прикрыл собой командира, а Копытников, на удивление, просто поправил свою бандану и решил не отсвечивать, хотя ему явно очень хотелось высказать габаритной кобыле пару ласковых. Луна же не дрогнула, она встретила взгляд сестры спокойно, с непоколебимой решимостью. — Я уже сказала тебе — исправляю твои ошибки, — твёрдо сказала она. — Эти пони нам не враги. Да, они служат не самой дружелюбной к нам стране. Но они спасли меня, когда я была на волоске от полного забвения. А ведь они имели все возможности, чтобы убить меня, но не сделали этого. Вместо этого они рисковали жизнью, чтобы вытащить меня из… у меня даже нет слов, чтобы описать то, что мы видели. Селестия на мгновение потеряла дар речи. Она перевела взгляд с сестры на гостей, затем снова на сестру. Её грива полыхнула ярче, но в ней больше не было огненной ярости — только изумление и лёгкая растерянность. Но это больше напоминало её привычный образ мудрой и спокойной владычицы, чем нервной копны огня. — Они… спасли тебя? — переспросила она, словно не веря своим ушам. — Ты точно уверена в том, что говоришь? Но Луна лишь утвердительно кивнула, не рестеряв прежней решимости. — Абсолютно, сестра. Более того, я бы не постеснялась назвать их своими друзьями. И они доказали это делом, не словом. Четвёрка синхронно переглянулись. Друзья? Это слово из её уст звучало странно, но в голосе Луны не было насмешки или какой-то хитринки, она говорила искренне. Селестия медленно, будто всё ещё не веря, опустилась на ступени. Она тяжело вздохнула, и в её глазах промелькнула тень сожаления. — Очевидно, я несколько поторопилась с суждениями, — тихо сказала она. — Но я хочу узнать всё, абсолютно всё. Спустя несколько минут напряжённого молчания, во время которого сёстры-аликорны обменивались взглядами, полными недосказанных слов и сдерживаемых эмоций, Луна наконец нарушила тишину. Она коротко кивнула в сторону четверки красноармейцев, затем перевела взгляд на старшую сестру и произнесла несколько фраз, от которых та вздрогнула и невольно сделала шаг назад. Селестия, всё ещё пребывая в состоянии лёгкого шока от неожиданного возвращения сестры и не менее неожиданного появления в её дворце вооружённых солдат враждебного государства, нехотя кивнула. Она явно была не в восторге от такого развития событий, но доверие к младшей сестре, за которую она только что пережила несколько дней мучительной неизвестности, перевесило. В конце концов, если Луна говорила, что эти северяне спасли ей жизнь и заслуживают уважения, значит, так тому и быть. Повелительница Ночи, не обращая внимания на вытянувшиеся лица стражников, которые всё ещё не могли поверить в происходящее, властным жестом приказала им немедленно проводить «гостей» в малую обеденную комнату и проследить, чтобы их накормили по высшему разряду. Она подчеркнула это особо, сделав акцент на словах «по высшему разряду», и даже добавила, что если хоть один из этих северян останется голодным или недовольным, она лично займётся перевоспитанием нерадивых гвардейцев. Стражники, услышав такое заявление от принцессы, которую они знали как суровую и немногословную, заметно побледнели и закивали с такой поспешностью, что их шлемы едва не слетели с голов. Они мгновенно сменили высокомерные и настороженные взгляды на подобострастные и даже испуганные, словно перед ними стояла не мирная принцесса, а её тёмная ипостась. Никто из них не хотел проверять, насколько серьёзны были угрозы ночного диарха. Булат, наблюдавший за этой сценой со смешанными чувствами, всё ещё не мог до конца поверить в то, что происходит. Ещё час назад он был уверен, что они либо будут казнены, либо отправлены в самую глубокую и мрачную темницу на долгие годы. А сейчас им предстоял полноценный обед в королевском дворце. Он хотел было что-то сказать, поблагодарить или, наоборот, предупредить принцессу, но Луна лишь коротко и чуть заметно улыбнулась ему, давая понять, что всё будет хорошо. Этот жест заставил сержанта замолчать и просто молча последовать за стражниками. Покидая широкий коридор, где они только что едва не сразились с целым отрядом королевской гвардии, Булат краем уха уловил, как принцесса Луна развернулась к своей старшей сестре и начала что-то говорить. Её голос звучал тихо, но твёрдо, без тени сомнения или страха, и, судя по замершей на мгновение фигуре Селестии, рассказ был действительно невероятным. Им предстоял долгий разговор. Северяне же, оставшиеся в обществе стражников, в полной тишине проследовали через череду длинных, уходящих вглубь дворца коридоров. Везде, куда ни падал взгляд, царила та самая вычурная, почти театральная роскошь, которая была чужда их суровому военному быту. Краем глаза Булат заметил один из таких витражей. На нём была запечатлена фигура принцессы Луны, но не такой, какой они знали её сейчас, а той, которая была изгнана на Луну за своё вероломство, — Найтмер Мун. Тёмная, могущественная, с горящими красными глазами. Сержант невольно содрогнулся, представив, что было бы, если бы им пришлось столкнуться с таким противником. Он снова поразился тому, как сильно изменилась принцесса с тех пор. Самой обеденной комнате удалось их удивить ещё больше. Вопреки ожиданиям, она оказалась невероятно уютной и даже камерной, без излишней помпезности. Комната была выполнена в тёплых, пастельных тонах, с мягким светом из высоких окон, выходящих в небольшой внутренний сад. Деревянные панели на стенах, изящная, но простая мебель и отсутствие назойливой позолоты — здесь действительно можно было почувствовать себя не гостем в музее, а просто простым пони, пришедшим пообедать. И всё же, несмотря на этот уют, красноармейцы чувствовали себя крайне неловко. Каждый их шаг по идеально вычищенному паркету, каждое прикосновение к изящной столешнице из полированного дуба вызывало у них почтительное напряжение. Им казалось, что они вот-вот что-то сломают, испачкают или оставят след от своих копыт, перепачканных в дорожной пыли и грязи. Даже Копытников, обычно бесшабашный и не признающий никаких правил, притих. Он с опаской оглядывал фарфоровые тарелки с тончайшей росписью, которые стояли перед ними, и хрустальные бокалы, сверкающие на свету, словно драгоценные камни. Ему казалось, что он вот-вот неловким движением разобьёт половину этого великолепия, и тогда его точно отправят на рудники. Слуги, которых было несколько, двигались бесшумно, словно тени. Они были одеты в строгие, но изящные ливреи, и на их лицах не отражалось ни тени осуждения или удивления по поводу странных гостей в потрёпанной военной форме. Они делали свою работу с профессиональной невозмутимостью, словно каждый день принимали у себя в гостях таких персонажей. Впрочем, учитывая, что этот дворец видел и чейнджлингов, и духов хаоса, и даже драконов, появление четверых северян вряд ли могло их сильно впечатлить. Они расставили на столе первые блюда. Это были не причудливые королевские яства, а на удивление простая и сытная пища в виде каш и простецких супов. Копытников, забыв о всех своих страхах, смотрел на эту еду волчьим взглядом. В его голове пронеслась мысль, что даже в лучшие дни на лесопилке он не ел ничего подобного. Воспоминания о горелой каше и сухарях, которые приходилось размачивать чуть ли не в собственном поту, казались теперь далёким кошмаром. Бурёнка, напротив, был несколько застенчив. Он аккуратно, стараясь не звенеть столовыми приборами, отломил кусочек хлеба и положил его в рот, чувствуя, как его простота и вкус напоминают ему о доме. Митька, пытаясь сохранить остатки своего достоинства, рассматривал приборы, пытаясь понять, какой из них для чего предназначен, и в итоге, плюнув на этикет, взял самую большую ложку и принялся за суп. Булат же ел молча, без особого аппетита, скорее по привычке, потому что понимал: нужно восстанавливать силы. Он всё ещё не мог до конца расслабиться, ожидая подвоха. В его голове проносились мысли о том, что всё это может оказаться очередной ловушкой. Но после того, что они пережили, он уже привык доверять своей интуиции, а она молчала. Время шло. Они прикончили первое блюдо, затем второе, даже попробовали десерт — лёгкое, воздушное суфле с ягодами, которое таяло во рту. Прошёл уже целый час. А принцессы Луны всё не было. Слуги бесшумно убрали грязную посуду и принесли чайник с травяным чаем и кувшин с прохладной водой. Северяне сидели в полной тишине, прислушиваясь к звукам за дверью. Слышались лишь отдалённые шаги и приглушённые голоса, но никакой тревоги, никаких криков или звуков борьбы. Всё было спокойно. Это спокойствие казалось им почти зловещим после всего того хаоса, через который они прошли. Казалось, что сама реальность дала им передышку, но они уже знали: такая тишина обычно предшествует буре. И всё же, несмотря на это, на их лицах впервые за последние дни появилось выражение умиротворения. Больше не было этого липкого страха, не было постоянной готовности к бою, не было ощущения, что они находятся в пасти у зверя. Они выжили. Они вернулись домой. И пусть это был вражеский дом, пусть вокруг были стены, пропитанные духом Гармонии, а не социалистической революции, но здесь хотя бы не было тех чудовищ и той могильной тоски, которая царила в проклятом городе-призраке. Копытников, наконец, нарушил тишину, откинувшись на спинку стула и довольно поглаживая свой теперь уже не такой пустой желудок. — Мда, — протянул он, глядя на потолок, расписанный фресками с танцующими фестралами. — Надо признать, жить красиво буржуи умеют. Булат устало, но без привычной резкости, усмехнулся. Это была та самая, почти забытая усмешка пони, который позволил себе расслабиться. — Ага, только не забывай, за чей счёт этот банкет. — Да пофиг, ради такого не западло и самому спину надорвать на рудниках. Митька, сидевший рядом, задумчиво рассматривал свой пустой бокал, а затем, повернувшись к сержанту, тихо произнёс: — Товарищ сержант, а что дальше? Думаете, нас отпустят к своим? Булат молчал. Он тоже думал об этом. Он думал о том, как они будут выбираться из Кантерлота, как они доберутся до границы, а главное — как они объяснят командованию своё двухдневное путешествие по параллельному миру. В это было трудно поверить даже ему самому, а что уж говорить о штабных офицерах. — Пусть сначала сильные мира сего решат свои вопросы, — наконец сказал он. — А там уже будем думать. В этот момент за дверью послышались шаги — тяжёлые, уверенные, но не такие быстрые, как у Селестии или самой Луны. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова одного из слуг. Он коротко кивнул и объявил, что принцесса Луна ждёт их в малом зале для аудиенций. Красноармейцы переглянулись. Напряжение снова вернулось, но оно было уже не таким острым, как прежде. Булат поднялся первым, за ним последовали остальные. Они оставили после себя пустые тарелки и чистые столы, словно стараясь не оставлять следов своего пребывания в этом чужом для них мире. Массивные двери малого зала для аудиенций отворились беззвучно — створки из полированного кристального дуба, инкрустированного золотом и лунным серебром, разошлись в стороны, словно сами собой. Слуги, что вели их по коридорам, бесшумно отступили в тени, оставляя красноармейцев наедине с тем, что их ждало внутри. Комната, в которую они вошли, была не столь помпезной, как тронный зал, но каждая её деталь дышала историей. Высокие стрельчатые окна выходили на западную сторону, и сквозь витражи, изображающие сцену основания Кантерлота, лился мягкий золотистый свет. Стены были затянуты тканью цвета индиго, расшитой серебряными нитями — в них угадывались звёздные карты, карты тех созвездий, что веками поднимала над Эквестрией младшая из принцесс. В центре зала, у длинного стола из тёмного дерева, стояли две фигуры. Принцесса Селестия, белоснежная и величественная, уже не излучала того слепящего жара, что встретил их в коридоре. Её грива струилась спокойно, без огненных языков, лёгким ветерком колыхая пряди всех оттенков рассвета. Рядом с ней, чуть позади, стояла принцесса Луна — и в этом жесте сквозила едва заметная, но несомненная поддержка младшей сестры. Селестия шагнула навстречу. Её поступь была лёгкой, почти парящей, но в каждом движении чувствовалась та особая грация, что даётся лишь веками правления. Она остановилась в паре метров от северян, чуть склонив голову — жест, который для любого знающего пони был бы знаком глубочайшего уважения. — Я приношу свои извинения, — начала она, и голос её, лишённый королевского гласа, звучал мягко, но с отчётливым оттенком сожаления. — За необдуманные действия моей стражи, за то, что вас заточили в темницу, и за то, что я сама не дала вам шанса объясниться. В эти дни я была… не в себе. Она перевела взгляд на Луну, и в этом взгляде читалось столько тепла и благодарности, что у любого, кто смотрел на них, сжималось сердце. Старшая сестра протянула копыто к младшей, и Луна, после секундного колебания, шагнула к ней, встав рядом. Теперь они были бок о бок — два аликорна, две эпохи, два полюса мира, что когда-то чуть не сошлись в смертельной битве. — Моя сестра рассказала мне всё, — продолжила Селестия, обращаясь уже ко всем четверым. — Она высоко оценила вашу самоотверженность и взаимовыручку в деле спасения моей сестры. От лица всей Эквестрии и меня лично я хочу объявить глубочайшую благодарность вам, мои маленькие пони. Булат стоял, чувствуя себя крайне неуютно. Он был солдатом, а не дипломатом. Он привык к приказам, к окопам, к строевым песням под дождём, а не к тому, чтобы его благодарила бессмертная богиня, которая ещё вчера могла испепелить его одним взглядом. Он кашлянул, подбирая слова. — Мы делали то, что было правильно, Ваше Величество, — ответил он, стараясь говорить ровно, хотя внутри всё сжималось от мысли, что его сейчас могут воспринять как лжеца. — Мы оказались в той же беде, что и ваша сестра. И если бы мы её не спасли, мы бы не спасли и самих себя. Селестия внимательно посмотрела на него, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Она перевела взгляд на остальных: Копытников стоял с каменным лицом, но его глаза бегали по залу, оценивая каждый выход и каждую тень; Митька поправил очки, стараясь выглядеть собранным, хотя треснувшее стекло выдавало его состояние; Бурёнка смотрел на принцесс с неподдельным восхищением, словно видел перед собой не правительницу, а героиню из старых легенд. — Я понимаю, что между нашими странами существуют… разногласия, — продолжила Селестия, делая паузу, чтобы дать словам осесть в воздухе. — Но я хочу предложить вам нечто, что, возможно, покажется вам неожиданным. Вы можете остаться в Эквестрии. Навсегда. Вам будут предоставлены жильё, работа, достойное содержание. Вы сможете начать новую жизнь здесь, под защитой Гармонии. Повисла тишина, такая густая, что её можно было резать ножом. Северяне переглянулись. Булат заметил, как Копытников едва заметно скривился, а Митька опустил голову, скрывая усмешку. Прежде чем кто-либо из них успел ответить, вперёд шагнула Луна. Её голос, хотя и был тихим, прозвучал твёрдо и решительно. — Сестра, — сказала она, и в этом одном слове слышалось больше, чем просто обращение. — Они не примут это предложение. И не потому, что оно плохое. А потому, что ты предложила им то, что они не могут принять по самой своей сути. Селестия удивлённо подняла бровь, но не перебила. — Они — солдаты своей страны. Да, она враждебна нам, но для них это родина. Ты предлагаешь им предать всё, что они знают, ради безопасности и сытости. И если ты настаиваешь, ты только оскорбишь их. Тут Луна на секунду осунулась и глянула на них с легкой тоской. — И хотя я бы была рада, останься они у нас… Но за последние дни я стала лучше понимать их образ мыслей, то, как они смотрят на мир. И поверь, они в жизни не примут это соглашение, как бы сложно им не жилось у себя. И с нашей стороны будет правильно, если мы будем уважать их желание. В зале повисла тишина. Солнечная принцесса медленно перевела взгляд с сестры на северян. Она изучала их лица, их позы, и, судя по тому, как медленно таяло напряжение в её гриве, она поняла то, что не смогла увидеть с первого взгляда. — Прошу прощения, — сказала она, и в её голосе послышалось искреннее сожаление. — Я действительно не подумала… Я хотела как лучше. Но вы правы — это было бы нечестно по отношению к вам. Булат кивнул, чувствуя, как внутри него разливается облегчение. Он не хотел обижать принцессу — она действительно была великодушна, — но он знал, что за этим предложением стоит не только доброта, но и непонимание того, что значит быть солдатом Красной Армии. Оставаться здесь, в этой сказочной стране, где каждый день — праздник, а каждый пони улыбается, было бы предательством всего, что он знал. И дело было не в идеологии — просто он чувствовал себя здесь чужим, как и его бойцы. — Благодарю вас за предложение, Ваше Величество, — ответил он, стараясь говорить мягко, чтобы не задеть её чувства. — Но мы должны вернуться домой. Там нас ждут… наши обязанности. Селестия вздохнула, но в этом вздохе не было раздражения, только понимание. Она перевела взгляд на Луну, и та коротко кивнула, подтверждая слова сестры. — Тогда возникает другой вопрос, — сказала Селестия, возвращаясь к более практичной теме. — Как вы вернётесь? Между Эквестрией и Сталлионградом нет дипломатических отношений. Мы не можем просто отправить вас через границу, как туристов. Это вызовет подозрения — и не только у ваших властей, но и у моих собственных. — Это даже хорошо, — сказал он, и в его голосе прозвучала твёрдая уверенность. — Нам нельзя возвращаться именно таким образом. Луна недоумённо склонила голову набок, её звёздная грива мягко колыхнулась, словно подводное течение. — Почему? — спросила она. — Разве не проще было бы договориться? Булат покачал головой, и на его губах мелькнула горькая усмешка. — Если мы вернёмся официально, через переговоры или обмен, нас встретят не с распростёртыми объятиями, а с вопросами. И не просто вопросами — с допросами. Контрразведка захочет знать, где мы были, что делали, кто нас отправил и с кем мы встречались. Они будут выбивать из нас информацию неделями, если не месяцами. А что будет дальше… мне как-то не хочется думать, но хорошего точно можно не ждать. Поэтому мы сделаем вид, что наше исчезновение было кратковременным. Мы скажем, что попали в тот самый аномальный мир, но нам пришлось выбираться самим. Мы брели по лесам и горам два дня, пробиваясь к границе, без связи, без еды, практически без патронов. Наш потрёпанный вид, раны и ссадины станут тому доказательством. Он сделал паузу, давая им время осмыслить. Луна нахмурилась, но не перебила. — Мы расскажем, что потеряли связь с учёными, блуждали в горах и каким-то чудом вышли к эквестрийской границе. Что нас задержали, но, убедившись, что мы не представляем угрозы, отпустили. Мы уберём из этой истории упоминание о вас, принцесса. Вы никогда не встречали нас, вы ничего не знаете о той пещере и о том портале. Это будет правдой — просто урезанной до той её части, которая не ставит нас под удар. Селестия задумчиво погладила подбородок, её взгляд стал рассеянным, словно она перебирала в уме все возможные последствия. — Это может сработать, — наконец произнесла она. — Но это всё равно большой риск. Булат слабо улыбнулся — невесело, но с оттенком того самого упрямства, что так часто выручало его в бою. — Ну дык, Северяна же, — сказал он. — Всегда есть риск, что однажды тебя вызовут на ковёр. Но если мы дадим им объяснение, которое будет звучать правдоподобно, и у них не будет возможности его опровергнуть. Это хоть и не гарантия того, что мы будем в порядке, но шансов больше, чем если нас просто выдадут. Наступила пауза, и в тишине зала слышно было лишь мягкое дыхание присутствующих. Затем Селестия медленно кивнула, на её лице заиграла лёгкая улыбка. — Что меня всегда восхищало в вашем народе, джентлькольты, это ваша изобретательность и смекалка. — сказала она. — Это всегда делало вас интересными пони. Сложными, но интересными. Она перевела взгляд на Луну, и та, поняв её без слов, шагнула к столу, на котором лежал небольшой, потёртый кристаллический куб — тот самый, что они нашли в подземелье мёртвого города. Луна подняла его телекинезом, и он засветился мягким синим светом, отражая на своих гранях причудливые тени. — Тот кристальный куб, что мы нашли в подземелье, — сказала она. — В нём мы смогли обнаружить информации о ведении дел в той колонии — архивы, карты, отчёты о развитии. Практической значимости в этой информации нет, но так это хотя послужит дополнительным доказательством ваших слов. Булат подошёл к столу, осторожно, словно боясь повредить артефакт, протянул к нему копыто. Тёплый свет кристалла отразился в его уставших глазах, и он на мгновение зажмурился, словно пытаясь запомнить этот момент. — Благодарю вас, принцесса, — сказал он, обращаясь к Луне. — Это… очень ценный подарок. Он может спасти нам жизнь. — Возьмите его с собой, — ответила та, и в её голосе слышалась мягкая усталость, словно она закрывала очередную главу своей долгой истории. — Надеюсь, он вам пригодится. Селестия подошла к окну и, глядя на залитый солнцем Кантерлот, произнесла тихо, почти про себя: — Скоро уже будет темнеть, и моя сестра будет поднимать Луну. Под сумерками мы доведем вас до вашей государственной границы, дальше вы уже сами по себе. Это всё, что мы можем для вас сделать в этой ситуации. Красноармейцы молчали. Каждый из них понимал, что эта ночь станет последней, когда они будут находиться под одной крышей с теми, кто ещё вчера был врагом. И это осознание, парадоксальное и горькое, наполняло их сердца странной печалью. Булат подошёл к столу, на котором лежал кристалл, и, аккуратно взяв его, сунул в свой вещмешок.

Несколько часов спустя

Время близилось к закату. Солнце, уже не такое яркое и обжигающее, как днём, клонилось к горизонту, окрашивая небо в густые багряные и золотые тона. Тени становились длиннее и гуще, и в этом умирающем свете даже величественные башни Кантерлота казались чуть менее неприступными. Селестия сдержала своё слово. Как только последние лучи солнца коснулись горизонта, и небо начало стремительно темнеть, уступая место глубокой синеве наступающей ночи, она встретилась взглядом с Луной. Сёстры-аликорны, связанные тысячелетней историей и общей магией, обменялись коротким, понимающим кивком. Для непосвящённого это могло показаться простым жестом, но в нём было всё: и согласие, и поддержка, и едва заметная грусть от предстоящего расставания. Луна глубоко вздохнула, собираясь с силами. Магия её ещё не полностью восстановилась после тех безумных дней, но для одного заклинания массовой телепортации — пусть и не на огромное расстояние — сил должно было хватить. Она сосредоточилась, чувствуя, как привычная прохлада магии начинает растекаться по телу, от рога до самых кончиков копыт. Синий свет, мягкий и мерцающий, как звёздный свет в безлунную ночь, окутал её и стоящих рядом с ней четверых северян. Вспышка света, и коридоры Кантерлотского дворца исчезли. Исчезла и та особенная, ни с чем не сравнимая атмосфера — смесь вековой истории, королевского величия и запаха воска от бесчисленных свечей. Вместо этого их встретил пронизывающий ветер, холодный и колючий, пахнущий хвоей и влажной землёй. В лицо ударила мелкая, колючая пыль, а под копытами захрустела не брусчатка, а сухая, потрескавшаяся земля, перемешанная с мелкими камнями и пожелтевшей травой. Луна открыла глаза. Они стояли на небольшом холме, поросшем редким кустарником, чьи корявые ветки тянулись к небу, словно копыта утопающего. Вокруг простиралась безрадостная, почти индустриальная равнина, изрезанная оврагами и балками. Где-то вдалеке, на самом горизонте, можно было разглядеть чёрные точки — то ли столбы линий электропередач, то ли скелеты недостроенных вышек. Воздух здесь был разреженным и каким-то «прозрачным», без той густой, почти живой влажности, что была в Кантерлоте. Булат первым пришёл в себя. Он молча огляделся, оценивая местность. Его взгляд, закалённый годами службы в пограничных войсках, привыкший замечать малейшие изменения в ландшафте, быстро выхватил из серого пейзажа главное: впереди, всего в нескольких сотнях метров, изгибалась линия пограничных заграждений. Он узнал их сразу — колючая проволока, серые бетонные столбы, несколько старых, давно не крашенных вышек, на которых едва угадывались фигуры часовых. — Ну вот, — тихо сказал он, и в этом коротком слове было всё: и облегчение, и усталость, и почти забытое чувство безопасности, которое он испытывал только на этой, по сути, враждебной, но родной земле. — Мы почти дома. Копытников шумно выдохнул, и этот выдох был больше похож на рык, чем на вздох облегчения. Он снял с головы свою видавшую виды бандану и, помяв её в копытах, снова повязал на лоб. Его глаза, обычно полные ленивого ехидства, были серьёзны. Он переводил взгляд с линии границы на Луну, и в этом взгляде не было привычной дерзости. Митька, стоявший чуть позади, бессознательно потянулся к своему вещмешку, проверяя, на месте ли тот самый кристальный куб. Он всё ещё не мог до конца поверить, что это странное приключение, полное ужаса и невероятных открытий, действительно закончилось. Бурёнка же, самый юный из них, смотрел на Луну с такой тоской, что у любого, кто видел это, сжалось бы сердце. Между тем, сама принцесса заметила на себе их взгляды. Она понимала, что на этом их пути расходятся, и чувство это было странным, горьковатым, похожим на тот напиток из кружки, который ей когда-то довелось попробовать. Она сделала несколько шагов вперёд, приближаясь к ним. В свете уходящего дня, смешанном с тёплым светом её собственной магии, она казалась существом из другого мира. Её огромные синие крылья были слегка приоткрыты, словно она всё ещё была готова броситься на защиту этих странных, порой невыносимых, но таких отважных пони. Булат молча кивнул. Он хотел сказать что-то ещё, но слова застревали в горле. Слишком много всего произошло за эти дни. Слишком много всего изменилось в его восприятии мира. В его голове всё ещё не укладывалось, что он стоял здесь, на границе, и разговаривал с принцессой той самой страны, которую всю свою сознательную жизнь он должен был ненавидеть. И теперь он не мог найти в себе ни капли этой ненависти. Он шагнул вперёд и протянул своё копыто к Луне. В его копыте был зажат его старый, потёртый табельный пистолет. Тот самый, что он когда-то, рискуя всем, отдал ей, чтобы она могла защитить себя в том чужом и мёртвом мире. — Возьмите, — сказал он, и голос его был глуховат, но твёрд. — Это подарок. Скажем так… благодарность от Коммунистической партии Сталлионграда за помощь в борьбе трудящихся. Пусть и таким необычным образом. Луна уставилась на него, и её глаза широко раскрылись. Она прекрасно помнила это оружие. Помнила, как впервые держала его в своих копытах, как ощутила его тяжесть и холодную мощь. Помнила, как её первая же пуля легла в самое яблочко. Это был почти что обряд посвящения. — Но… — начала она, и её голос сорвался от неожиданности. — Это же ваше табельное оружие, сержант… — Теперь ваше, — спокойно ответил он. — Вы пустили из него первую кровь, и первая кровь всегда остаётся за владельцем. Это правило не только у нас, но, думаю, оно универсально. Он замолчал на мгновение, а затем его морда осветилась едва заметной, но тёплой улыбкой. — И потом, я вам должен. Не только за то, что вы спасли моих ребят, но и за… — он запнулся, подбирая слова, — за тот урок. За то, что вы показали нам, что враги не всегда такие, какими мы их себе представляем. И это, наверное, самый ценный урок, который я вынес за всю свою службу. Луна всё ещё молчала, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она аккуратно взяла пистолет телекинезом и, не отрывая взгляда от Булата, спрятала его в своей сбруе. Будто чувствуя, что этот момент надо как-то разрядить, вперёд вышел Митька. Он выглядел всё таким же интеллигентным, даже в своей рваной и грязной гимнастёрке. Он протянул Луне сложенный в несколько раз лист бумаги, на котором аккуратным, но спешным почерком были написаны какие-то названия, рекомендации и схемы. — Это письменная рекомендация по восстановлению после магического истощения, — сказал он, и в его голосе послышалась застенчивость. — Там рецепты травяных сборов, которые помогут быстрее восстановить магические каналы, и несколько упражнений для снятия напряжения с рога. Я знаю, что у вас есть свои придворные лекари, но… это основано на традиционной северянской медицине. Иногда это действует даже лучше, чем самые сильные заклинания. Мне жаль, что у меня нет ничего более ценного… Луна взяла листок, чувствуя, как её грудь наполняется теплом. Она хотела было что-то сказать, но тут вперёд шагнул Бурёнка. На его лице сияла та самая робкая, почти жеребячья улыбка, которая всегда разряжала самую напряжённую обстановку. В его копытах был его старый, потрёпанный альбом для рисования. Он раскрыл его на первых страницах и протянул принцессе. Это были эскизы, сделанные простым карандашом. На одном из них была изображена сама Луна. Но не та, что недавно обрушила потолок на голову орде чудовищ, а та, что спала, утомлённая и беззащитная, укрытая старым плащом. Её грива была разметана по камням, и даже на чёрно-белом рисунке чувствовалось её звёздное свечение. На следующем рисунке была забавная сцена, как Копытников пытается достать свою винтовку с дерева. Далее — Митька, задумчиво поправляющий очки. А на последней странице была зарисовка их всех вместе, сидящих у костра. — Я… — начал Бурёнка, и его голос дрогнул. — Это вам. Я хотел, чтобы у вас осталась наша память. Не как врагов, а как… как тех, с кем вы разделили хлеб и опасность. Луна медленно перелистывала страницы, чувствуя, как по её щеке скатывается непрошеная слеза. Она быстро смахнула её, делая вид, что просто поправляет гриву, но Бурёнка, как и все остальные, заметил это. Он покраснел и скромно потупил глаза, смущаясь собственной смелости. Вся эта сцена не на шутку проняла даже Копытникова. Он стоял чуть поодаль, хмурый и молчаливый, как обычно бывает, когда он пытается скрыть свои настоящие чувства. Он долго копался в своём вещмешке, что-то бормоча себе под нос, пока наконец не вытащил ту самую, уже порядком помятую и поцарапанную, но всё ещё добротную флягу. Она была покрыта слоем пыли и ещё не отмывшейся грязи, но для него эта вещь была почти что священной. — Ну, раз уж вы тут все так раскудахтались, — проворчал он, подходя ближе и с явной неохотой протягивая флягу Луне, — то забирайте. Только сразу предупреждаю: она верная, товарищ Луняша. Не даст помереть с голоду и с тоски. Сколько раз она меня выручала! Пить можно чай, можно воду, а если очень надо — и что-то покрепче. Только эту хреновину не разбивайте, хорошо? Я её, считай, с того света вынес. Луна взяла флягу в копыта. На ощупь она была тёплой, хранящей тепло тела своего владельца. Она посмотрела на Копытникова, и в её глазах промелькнула смесь благодарности и изумления. — Копытников… я не знаю, что сказать… — Да ничего и не говорите, — отмахнулся тот, стараясь выглядеть безразличным, но его предательски красные уши выдавали его с головой. — И вообще, не смейте тут всякую ерунду разводить. Вы же принцесса. Вам положено быть гордой и неприступной, а не разводить мокрую сопливость с простыми солдатами. Но слова его звучали на удивление мягко, без обычной язвительности. Все четверо стояли перед ней, такие разные, но в то же время такие единые в этот прощальный момент. Луна чувствовала, как тёплая волна накрывает её с головы до кончиков копыт. Это было не просто чувство благодарности. Это было настоящее, почти забытое чувство близости. И в этот момент она, не сдерживаясь больше, расправила свои огромные синие крылья и, не обращая внимания на разницу в росте и статусе, накрыла ими всех четверых. Это было не объятие в привычном понимании, а скорее жест покровительства, защиты, такой же древний, как сама ночь. — Я буду скучать по вам, — прошептала она, и слова эти не были притворством. Копытников, зажатый в её объятиях, дёрнулся было, но тут же замер, притворно хмурясь и ворча: — Ладно тебе, эксплуататорша, не смущай трудящихся! Но он не сопротивлялся. В его голосе сквозила та особенная, понятная только им двоим, теплота, которую трудно было выразить словами. Булат молчал, но его взгляд был мягче обычного, а Митька и Бурёнка лишь тихо улыбались, чувствуя, как этот момент навсегда останется в их памяти. Наконец Луна отпустила их. Она сделала шаг назад, на тёмный холм. Они стояли на границе двух миров, двух стран, двух судеб, и в этом молчании было больше смысла, чем в любых словах. — Идите, — тихо сказала она. — Счастливой вам службы, и пусть наши народы никогда не узнают той войны, что может разлучить их навсегда. Булат отсалютовал ей — чётко, по-военному, не как враг, а как солдат, отдающий честь боевому товарищу. За ним, синхронно, это же движение повторили Митька и Бурёнка. Даже Копытников, прежде чем отвернуться, коротко и неловко махнул копытом, но в этом жесте было столько же уважения, сколько и в чётком салюте командира. Они развернулись и пошли вперёд, в сторону невысокого оврага, за которым начиналась та самая тайная тропа. Их фигуры быстро растворились в наступающей тьме, и только редкий лязг оружия, перекинутого через плечо, и хруст земли под копытами выдавали их присутствие. Луна долго смотрела им вслед, чувствуя, как ветер — холодный, северный ветер, уже запахнувший гарью и металлом — треплет её гриву. Она стояла на этом холме, повелительница ночи, бессмертный диарх Эквестрии, и чувствовала себя одинокой, как никогда раньше. Но это было не то жгучее одиночество, которое она чувствовала в изгнании. Это была лёгкая, светлая грусть, смешанная с надеждой. — Может, ещё свидимся когда-нибудь, — тихо сказала она, обращаясь уже к тем, кого не было рядом, кто был уже на пути домой. Шорох за спиной заставил её обернуться. Из сгущающейся тьмы, бесшумно ступая по мёрзлой земле, вышла Селестия. Её белая фигура, окутанная мягким золотым свечением, казалась маяком в этом тёмном месте. Она подошла к сестре, но не пыталась обнять её, лишь встала рядом, наклонив голову так, чтобы быть с ней на одном уровне. — Жаль, что Твайлайт не было здесь, — негромко сказала она, нарушая тишину. — Ей бы очень понравилась эта история. Луна не обернулась к сестре, всё ещё глядя на ту точку, где скрылись красноармейцы, но в её голосе послышалась лёгкая, почти невесомая ирония: — Может, мне написать ей письмо? В котором я расскажу ей, какой урок дружбы я вынесла? Что иногда враги могут стать друзьями, а самый верный попутчик — тот, кто не боится идти с тобой в самый Тартар, даже зная, что может не вернуться. Селестия мягко улыбнулась и легонько коснулась плеча сестры своим крылом. — Я думаю, мы обязательно расскажем ей эту историю, — сказала она и добавила, чуть повысив голос, с той самой сестринской насмешкой, что была известна лишь им двоим, — Луняша. И в тот же миг напряжённая и торжественная тишина разбилась вдребезги. Обычно сдержанная и холодная Луна чуть не поперхнулась воздухом, её глаза расширились от ярости, смешанной с изумлением. — НЕ НАЗЫВАЙ МЕНЯ ТАК! — взревела она, и её крик был похож на раскат грома, от которого с ближайшего куста сорвалась испуганная сова. — ЭТОТ ДУРАК КОПЫТНИКОВ СЕЙЧАС НАВЕРНЯКА РЖЁТ С МЕНЯ! НАВЕРНОЕ, Я БУДУ СКУЧАТЬ ПО НЕМУ… НО Я ВСЁ РАВНО ЕГО НЕНАВИЖУ! — Она взмахнула крыльями, заставляя ветер вокруг них закружиться, а её глаза горели негодованием. Селестия, глядя на эту бурную реакцию, которую она не видела уже много веков, позволила себе короткий, тихий смех. В нём было столько тепла и любви, что даже Луна невольно сбавила обороты. Но Луна продолжала смотреть вдаль, туда, где стихли шаги её уже бывших соратников. Она сжала в копыте холодную флягу Копытникова, чувствуя, как та постепенно нагревается от её дыхания. Где-то там, за линией пограничных заграждений, в холодной и суровой стране, жили те, с кем она прошла через тьму. Ей казалось, что в этом мире уже никогда не будет тех безумных, страшных и таких настоящих дней. И несмотря на всё пережитое, это знание отдавалось в её душе тупой, ноющей пустотой. Она не надеялась, что их пути пересекутся снова. Но она точно знала: эта встреча навсегда изменила её, и мир её больше никогда не будет прежним.

Нынешнее время…

Тишина в допросной стала густой, как старая патока. Булат сидел на скрипучем стуле, чувствуя, как каждая минута этого молчания оседает на его плечах тяжёлым грузом. Он только что закончил свой рассказ — сжатый, выверенный, лишённый всех тех деталей, что могли бы выдать присутствие принцессы Луны. Он говорил о пещере, о странном устройстве, о мире, где всё было покрыто пеплом и тишиной, о тварях, что выли в темноте, о спасении через второй портал, который вышвырнул их обратно в родной мир — израненных, голодных, но живых. Он не врал — он просто умалчивал. И эта ложь, тонкая, как паутина, теперь висела между ним и капитаном Свордом. Капитан Рэд Сворд не проронил ни слова. Он сидел напротив и сверлил Булата взглядом, в котором смешались профессиональное недоверие и усталое любопытство. На столе перед ним догорала последняя папироса — он выкурил всю пачку, пока слушал эту историю, и теперь пепельница была полна окурков, похожих на маленькие серые надгробья. Рядом с ней стоял пустой графин — Булат выпил всю воду, потому что горло пересохло от напряжения, но даже влага не могла смыть горечь страха, осевшую на языке. — Значит, так, — наконец произнёс капитан, и голос его, хриплый от табака, прозвучал как скрип несмазанной двери. — Ты хочешь сказать мне, что твой отряд угодил в магическую воронку, которая выбросила вас в другую реальность, где вы провели двое суток, сражаясь с неведомыми тварями, а потом вернулись через портал, который вы сами же и активировали? — Так точно, товарищ капитан, — ответил Булат, стараясь, чтобы голос звучал твёрже, чем он себя чувствовал. Сворд откинулся на спинку стула, и тот жалобно скрипнул. Он молчал ещё несколько секунд, а затем, будто не веря сам себе, покачал головой. — Мда, интересная история, — сказал он, и в голосе его проскользнула скрипучая нотка. — Врешь ты или нет, но сама история занятная. Булат не знал, что сказать. Он просто сидел и смотрел на капитана, чувствуя, как в груди начинает разгораться слабый, почти забытый огонёк надежды. — Я должен проверить всё это, — продолжил Сворд, поднимаясь и собирая бумаги. — Это займёт время. День, два, может, больше. Научное управление захочет взглянуть на всё то, что ты притащил. Но какое-то время тебе всё равно придется провести здесь. Он уже повернулся к двери, чтобы позвать конвоира, как вдруг раздался стук. Глухой, настойчивый, нетерпеливый — такой, каким стучат только пони, которые привыкли, чтобы их слушали. Сворд нахмурился, переглянулся с Булатом, затем, не говоря ни слова, направился к двери. Голоса за ней стихли, а потом зазвучали снова — тихо, но с той особенной интонацией, которая бывает только у военных, когда они говорят о чём-то важном. Дверь резко распахнулась. Сворд стоял на пороге, и выражение его лица изменилось — оно стало жёстче, собраннее, будто он только что получил приказ, который перечеркивал всё, что он планировал делать. Он не был зол — он был взволнован, а это в его профессии означало, что случилось что-то из ряда вон выходящее. — На выход, — сказал он, и голос его звучал сухо, без прежней усталости. Булат медленно поднялся. Сердце колотилось где-то у горла, но он заставил себя идти ровно, не показывая страха. Он миновал дверь, прошёл по длинному, тускло освещённому коридору, где стены были выкрашены в казённый зелёный цвет, а лампы под потолком гудели, как раненые мухи. За каждым поворотом ему казалось, что сейчас его свернут в сторону, в ту самую камеру, о которой он так долго думал, но нет — они шли прямо, к главному выходу. Когда он ступил на крыльцо здания, холодный осенний воздух ударил ему в лицо, и он жадно вдохнул, будто пытаясь выдохнуть из лёгких весь тот страх, что копился в нём последние часы. За воротами, на пустынной улице, стояла двухместная машина — чёрная «эмка» с армейскими номерами. Тут из машины вышел высокий пони в серой шинели без знаков различия — только на воротнике тускло блестела маленькая красная звезда. Грива его была волнистая, примерно такая же, как у недавней венценосной знакомой Булата. Он смотрел на сержанта с выражением, которое трудно было прочитать — смесь усталости и тепла. Булат замер. Он узнал его мгновенно — хотя прошло уже больше трёх лет, и за это время многое изменилось. Но этот профиль, эта осанка — её невозможно было спутать ни с кем. Это был маршал Нестор Лунин, первый маршал Красной Армии и один из первых лиц государства, старый друг его отца, тот самый пони, который когда-то, когда Булат был ещё жеребёнком, учил его держать винтовку и рассказывал о том, что война — это не только героизм, но и грязь, боль и бессонные ночи. Булат вытянулся по стойке «смирно», но Лунин лишь коротко, почти небрежно махнул копытом, давая понять, что церемонии здесь ни к чему. — Садись, — сказал он, и голос его звучал ровно, без официальных ноток, как у старого товарища. — У нас есть пара минут, пока они не передумали. Булат обернулся на здание управления. Там, в его стенах, всё ещё оставались Митька, Бурёнка и этот вечно неугомонный Копытников. Его сердце сжалось от тревоги, но он заставил себя сделать шаг к машине. Он знал: если Лунин здесь, значит, что-то уже решено. Надо только довериться. Залезая внутрь, он почувствовал, как мягкие сиденья обволакивают его тело, и на миг ему показалось, что он вернулся в тот мир, где можно было просто сидеть и не думать о том, как выжить в следующую секунду. Машина тронулась, и за окном поплыли серые, унылые улицы Петерсхуфа — дома с облупившейся штукатуркой, редкие прохожие, кутающиеся в шинели, и низкое небо, нависшее над городом, как свинцовая крышка. Лунин молчал. Он сидел рядом, глядя прямо перед собой, и Булат чувствовал, как в этой тишине назревает разговор, который нельзя отложить. Наконец, когда они выехали на набережную, и за окном открылся вид на мутную воду канала, маршал заговорил: — Ты даже не представляешь, какой шум подняли из-за вашего исчезновения. Научное управление чуть не перевернуло всё вверх дном — они боялись, что вы попали к эквестрийцам или, ещё хуже, наткнулись на что-то, чего не должны были. Командование части уже готовило рапорт о дезертирстве. А я… я просто ждал. Он повернул голову и посмотрел на Булата в упор. В этом взгляде было что-то древнее, почти отцовское — не гнев, не осуждение, а скорее надежда, что он услышит правду, какую бы странной она ни была. — Я знаю, что ты не всё рассказал на допросе, — сказал он, и голос его был тих, но твёрд. — И я не требую от тебя подробностей сейчас. Но я прошу тебя — позже, когда мы будем в безопасном месте, расскажи мне всё. Не для отчёта. Для меня. Потому что я чую, что за этой историей стоит что-то большее, чем просто магическая аномалия. Булат сглотнул. Он хотел было сказать, что это невозможно, что некоторые вещи нельзя рассказывать даже маршалу, но слова застряли в горле. Он вспомнил ту ночь у костра, когда принцесса Луна, опустив голову, рассказывала о своём одиночестве. Вспомнил, как Копытников, вопреки своей натуре, сидел тихо и слушал. Вспомнил, как они все — враги, союзники, чужаки — сидели в кругу света, и никто не думал о том, кто есть кто. И сейчас, глядя в глаза Лунину, он понял, что, возможно, пришло время перестать делить мир на чёрное и белое. — Будет много странного, — сказал он, и голос его дрогнул. — Я привык, — ответил маршал. Машина повернула, оставляя позади здание управления, и Булат почувствовал, как с его плеч спадает ещё один, невидимый груз. За окном проплывали знакомые с детства места — старый мост, часовня с облупившимся куполом, базарная площадь, где когда-то они с отцом покупали яблоки. И вдруг он поймал себя на мысли, что впервые за последние несколько дней его сердце бьётся ровно, без того липкого страха, что преследовал его в мёртвом городе. Он не знал, что ждёт их впереди — может быть, новый допрос, может быть, ещё один портал, может быть, война. Но сейчас, сидя в этой старой машине рядом с пони, который, казалось бы, верил ему, он позволил себе поверить, что всё будет хорошо.

Спустя некоторое время…

Булат тогда рассказывал долго, даже дольше, чем на допросе. Сбивчиво, иногда запинаясь, иногда умолкая на полуслове, когда воспоминания становились слишком яркими. В этот раз он не мог оставлять некоторые детали за кулисами, так что ему пришлось рассказать и о принцессе Луне, и о дальнейшем их появлении в Кантерлоте. Несчастный маршал старался казаться интеллигентным и сдержанным, но по мере выяснения новых моментов этой истории, ему хотелось так материться, что никакой сапожник бы не сравнялся. Но, в конечном итоге, он сдержанно похвалил несчастного бойца за проявленную храбрость и осторожность. И он тоже согласился с тем, что об этой истории лучше действительно помалкивать, чему он пообещал лично поспособствовать. В следующие дни всё завертелось с невероятной скоростью. Дело о пропавшем отряде замяли с такой ловкостью, будто его никогда и не существовало. Официальные бумаги исчезли, рапорты были переписаны, а показания перепуганных учёных, которые всё ещё пытались осмыслить произошедшее, были умело отправлены в архив под грифом «секретно». Булата и его бойцов вытащили из камер СКВД, привели в порядок и разместили в отдельном корпусе НИИ магических технологий, где они проходили обследования, бесконечные тесты и беседы с учёными, которые смотрели на них как на ходячие артефакты. Копытников, как и следовало ожидать, отнёсся к этому с иронией. — Теперь я официально подопытный кролик, — хмыкнул он, когда они в очередной раз сидели в лаборатории, и на его голову надели странный прибор, похожий на перевёрнутый шлем. — Только вместо морковки мне обещают зарплату и хлеб с маслом. Митька, как всегда, поправил очки и заметил, что это лучшая перспектива, чем та, что ждала их в кутузке или где-нибудь в Азкабане. Бурёнка же просто молчал, но в его глазах светилась благодарность. Время шло, и отряд постепенно привыкал к новой жизни. Исследования, эксперименты, отчёты — всё это казалось им скучным, но безопасным. Они больше не рисковали жизнью, и это было самое главное. Но однажды, после особенно долгого рабочего дня, Булат лёг спать, чувствуя, как тело наливается свинцовой усталостью. Он закрыл глаза, и первое время ему снился привычный сон — бой, грифоны, винтовка, которая дрожит в копытах. Но вдруг что-то изменилось. Вместо горького запаха пороха он почувствовал запах хвои и дыма. Он открыл глаза и не узнал место. Ночь. Лесная поляна, залитая лунным светом, который струился сквозь кроны высоких сосен. В центре поляны горел костёр, и его языки лизали потемневшее небо, отбрасывая причудливые тени на деревья. Вокруг костра лежали несколько опрокинутых стволов — они служили сиденьями. Более знакомого места невозможно было представить. Это была та самая поляна, где они сидели, когда впервые поняли, что не одни, что их связь стала чем-то большим, чем просто вынужденное сотрудничество. Булат огляделся. Всё было настолько реальным, что на миг ему показалось, будто он снова оказался в том мире, в том времени. Он провёл копытом по земле, ощутив под ним упругую, влажную траву. Он поднёс копыто к носу — запах был настоящим, живым. — Что за… — начал он, но тут из-за ствола сосны показалась знакомая фигура. Копытников, разумеется. Он выглядел так же, как и всегда — взлохмаченный, в своей вечной бандане, с флягой в копыте. Но его глаза были широко раскрыты от удивления, и в них не было привычной самоуверенности. — Начальник? — переспросил он, словно не веря своим глазам. — Ты… ты тоже это видишь? Не успел Булат ответить, как из-за другого дерева появились Митька и Бурёнка. Они шли вместе, и по их растерянным лицам было понятно — они не понимают, как здесь оказались. Все четверо застыли на поляне, глядя друг на друга, а затем их взгляды синхронно устремились к костру. — Это сон, — сказал Митька, и его голос звучал неуверенно. — Но он слишком реальный. Я чувствую тепло, запах дыма, я даже слышу, как в лесу стрекочут сверчки. — А если это не сон? — прошептал Бурёнка, и в его голосе слышался страх. — Мы снова попали в ту ловушку? — Нет, — раздался голос из темноты, и все четверо вздрогнули. Из мрака, отделяющего поляну от леса, вышла принцесса Луна. Она была точно такой же, как в тот день, когда они расставались: высокая, величественная, с гривой, в которой мерцали звёзды. Но в её походке чувствовалась лёгкость, а на губах играла улыбка — тёплая и немного смущённая. — Это действительно сон, — сказала она, подходя ближе и останавливаясь у самого края костра. — Но он общий. Мне потребовалось время, чтобы вспомнить, что я могу так делать, но я хотела вас увидеть. Хотела убедиться, что с вами всё в порядке. Булат смотрел на неё, и в груди разливалось странное чувство, похожее на покой. Копытников, ошеломлённый, выронил флягу, и та с глухим стуком упала на траву. Даже Митька, всегда скептичный, на этот раз молчал. — Принцесса, — наконец выдохнул Булат, и голос его дрогнул. — Мы тоже… мы тоже хотим знать, как у вас дела. Луна опустилась на ствол, жестом приглашая их сесть рядом. Её глаза блестели в свете костра, и в этом свете она казалась не просто правительницей, а другом, которого они так долго не видели. — Всё хорошо, — сказала она, и её голос звучал мягко. — Моя сестра, как и я, была рада узнать, что вы живы и невредимы. Она передаёт вам привет. В этот момент Копытников, наконец придя в себя, поднял флягу с земли и, криво улыбнувшись, спросил: — Слушай, Луняша, раз уж это наш общий сон, могу я попросить тебя об одном? Она вопросительно подняла бровь, ожидая продолжения. Боец развёл копыта в стороны, изображая широкий жест, и добавил с совершенно серьёзным видом: — А можно мне водки? Ну, хоть немножко, для настроения? Луна рассмеялась — и смех её звучал как ветер, колышущий листву. Она прикрыла глаза, и через мгновение, когда они открылись, поляна изменилась. На месте, где раньше были просто стволы, появился длинный стол, уставленный всевозможными яствами: соленья, хлеб, рафины с золотистой жидкостью, в которой плескался дрожащий лунный свет. А рядом с костром возник старый граммофон, который, будто подчиняясь невидимой руке, заиграл тихую, задумчивую мелодию. И полилась песня — знакомая всем с детства, о городах, которых нет на карте, но которые живут в памяти, как самые дорогие воспоминания. Остаток ночи они просидели у костра. Граммофон играл то одну песню, то другую, сменяя их, как жизнь сменяет картины. Они вспоминали не только битвы и опасности, но и те мгновения, когда сидели вместе в том же кругу, только тогда их враждующие страны разделяла невидимая, но непреодолимая стена, а теперь — хотя бы в этом сне — они могли просто быть вместе, без оглядки на политику и идеологии. Когда сон начал таять, оставляя на его месте лишь утро и слабый ветер, они знали, что встретятся снова. И не важно, где — в реальности или в снах. Главное, что они есть друг у друга…

THAT'S ALL, FOLKS!